Обеты и ограничения

— Меня не интересуют другие, — голос Му Цина был холоднее зимнего ветра, скользящего по заледеневшим скалам, в нём звучала непробиваемая броня. Он отхлёбывал чай, но даже этот простой жест казался исполненным яростной сдержанности, почти насилия над собой. — Я на пути самосовершенствования. Ложь, крутилось в голове Му Цина. Предательская, жалкая ложь. Они оба знали это, как знают, что завтра наступит рассвет, и этот рассвет не принесёт ему покоя. — Ах вот как? — Цинсюань медленно облизнул губу, словно пробуя на вкус его слова, словно пробуя воздух на наличие его истинных чувств, которыми Му Цин так отчаянно пытался пренебречь. Его улыбка – оскал хищника, знающего, что добыча уже в когтях, и не может лгать. — А как же наши... беспредельные забавы? Те, что ты так старательно пытаешься забыть, но которые, я вижу, до сих пор отзываются в тебе дрожью. Тихий, едва уловимый стук – чашка в руках Му Цина дрогнула, фарфор под пальцами издал предательский треск, словно раскололась его собственная броня. — Заткнись, — вырвалось у него, слова были острыми, как осколки. Его пальцы сжимаются, белея от напряжения, и тонкий фарфор под ними трещит, угрожая рассыпаться в прах. — Я был не в себе. — Каждый раз? — Цинсюань наклонился ближе, словно хищник, изучающий свою жертву, и его дыхание, тёплое и насмешливое, коснулось кожи Му Цина, вызывая непроизвольную дрожь. Этого он и добивается, подумал Му Цин, пытаясь сохранить самообладание. — Каждый раз, когда ты прижимал меня к стене в твоём драгоценном саду, где каждый цветок помнит твоё дыхание… когда твои зубы впивались мне в шею, оставляя метки, которые я до сих пор чувствую, даже когда ты далеко… когда ты стонал, забыв о всяком "самосовершенствовании"... ты тоже был «не в себе»? Молчание. Му Цин не мог ответить. Его веки чуть дрожали, и в глубине глаз бушевала буря из ярости, стыда и невыносимого признания. Он проиграл. И самое страшное – он никогда не хотел побеждать. Он только хотел, чтобы этот ад закончился. — Ты... сводишь меня с ума, — голос Му Цина сорвался, низкий и хриплый, будто каждое слово вырывалось из него через силу, через боль. Он не отворачивался теперь – его тёмные глаза горели, в них больше не было холодного отречения, только огонь, который он так долго пытался потушить, который не давал ему покоя. — Зато ты меня любишь, — Цинсюань произнёс это так легко, как будто это был самый очевидный факт в мире, как будто он читал написанное на звёздах. Его пальцы скользнули по треснувшей чашке, а затем – по напряжённой линии Му Цина челюсти, нежно, но властно, словно ставя свою метку. — И не просто любишь... Он чувствовал, как под его ладонью дрожит тот, кто всегда притворялся непоколебимым, словно скала, но сейчас эта скала трещала по швам. — Сколько ещё будешь сопротивляться? – спросил Цинсюань, и в его голосе уже не было насмешки, только предвкушение. Му Цин схватил его за запястье, но не для того, чтобы оттолкнуть – а чтобы притянуть ближе, чтобы удержать, чтобы прижать к себе. Его дыхание сбилось, и в этом не было больше гнева. Только отчаяние. Только полное, безоговорочное признание. — Я не сопротивляюсь... – прошептал он, его голос почти исчез. — Лжёшь, — Цинсюань улыбнулся, и теперь в его глазах не было насмешки – только всепоглощающая нежность, которая разбивала последние преграды. — Ты просто не знаешь, что делать, когда я не даю тебе прятаться за твоей гордостью, когда вырываю тебя из твоей скорлупы, показывая тебе, что ты чувствуешь на самом деле. И тогда Му Цин сдался. Его поцелуй – не нападение, а капитуляция, полное сложение оружия, признание своего поражения. Губы прижались к Цинсюаню с такой нежностью, что казалось, будто он боится его разбить, сломать, что это хрупкое признание может исчезнуть. Но в следующее мгновение он целует его глубже, отчаяннее, словно пытается наверстать все потерянные годы, всю боль, всё недосказанное одним прикосновением. Цинсюань ответил ему с той же страстью, пальцы запутались в его волосах, и где-то далеко, в другом мире, упала разбитая чашка – но кто теперь вспомнит о ней, когда весь мир сузился до двух переплетенных тел, двух бьющихся в унисон сердец? — Люблю тебя, — вырвалось у Му Цина шёпотом, как признание, как молитва, как последнее, что у него осталось. Его руки дрожали, когда он прижимал Цинсюаня к себе, словно боясь, что тот исчезнет, оставив его снова одного. — Знаю, — тот улыбнулся, целуя его в уголок губ, оставляя там след своей нежности, свою печать. — Поэтому ты и не отпустишь меня никогда. И Му Цин не отпускает. Потому что больше не может. Потому что не хочет.