Кинотеатр

В полумраке кинотеатра, где густая, почти осязаемая темнота обволакивала, как самый роскошный бархат, окутывая тела и мысли, и где последние ряды, казалось, были созданы специально для уединения, для запретных наслаждений и тайных откровений, пахло старым бархатом и пылью. Этот запах, знакомый и уютный, перемешивался с ароматом клубничной помады. Вернее, теперь уже не помадой, а ее едва уловимыми, но такими реальными следами — тонким, едва различимым шлейфом, который, казалось, навсегда впитался в кожу, в ткань одежды, в саму память этого мгновения. Ши Цинсюань прислонился лбом к прохладному стеклу очков Му Цина, сбив их на переносицу. Очки, казалось, стали новой, неожиданной ступенькой к их близости, непредвиденным, но таким желанным аксессуаром, что добавлял пикантности ситуации. В ушах стоял гулкий грохот саундтрека к фильму, оглушительный, всепроникающий, но одновременно отступающий на второй план, словно звуки внешнего мира теряли свою силу перед нарастающей близостью. Он давно уже не слышал ни выстрелов, ни взрывов, звуков чужой жизни, чужих драм. Только собственное бешено стучащее сердце, отбивающее бешеный ритм, который, казалось, мог бы заглушить всю эту киношную какофонию, весь шум мира, и прерывистое, теплое дыхание возлюбленного, щекочущее кожу, пробуждающее новые, неведомые ощущения, словно первый трепет перед грозой. Стерлись помада и блеск на губах — сначала робко, как первое, несмелое прикосновение, дрожащее, неуверенное, но уже обещающее большее, потом жадно, с той дерзкой небрежностью, на которую способен только тот, кто точно знает, что ему позволено всё, кто чувствует ответное желание, разгорающееся с каждой секундой, словно искра, упавшая в сухую траву. Теперь его губы были чистыми, но обожженными до онемения, хранящими память о страстном касании, о вкусе, о привкусе желания. А на губах Му Цина, всегда таких собранных и строгих, словно высеченных из камня, не поддающихся эмоциям, скрывающих всё под маской непроницаемости, остались размазанные, размытые следы алого — смущающее, но такое желанное доказательство только что произошедшего, красное клеймо их маленькой тайны, видимое только им двоим. "Это любовь или просто мираж?" — пронеслось в голове у Ши Цинсюаня, пока он пытался отдышаться, словно после долгого забега, а не нескольких минут страсти, которые оставили его без сил, но полным новых ощущений. Ослепляющая вспышка на экране озарила профиль Му Цина — он был серьезен, как всегда, неподвижен, словно статуя, застывшая во времени, но в глазах, уставших от работы, уставших от мира, от чужих ожиданий, но не от этого момента, от этого тепла, плавало нечто новое, неуловимое и глубокое, как ночное небо за окном, как бездна, в которой хотелось утонуть, потеряться, забыть обо всём. Му Цин поправил очки, словно возвращаясь из другого мира, из другого времени, из другого существования, и снова обернулся к нему. Не говоря ни слова, слова казались сейчас лишними, грубыми, они могли бы разрушить хрупкое волшебство момента, он большим пальцем провел по уголку его рта, стирая последнюю крошечную каплю цвета. Прикосновение было таким тихим и точным, словно нежный штрих художника, создающего шедевр, или поцелуй ангела, что в нем было больше интимности, чем во всем предыдущем поцелуе, больше, чем в тысяче слов, больше, чем во всех признаниях мира, больше, чем в самой страстной ночи. Плёнка покажет, но скроет монтаж. Как и они спрячут эти минуты за маской обыденности — поправлением одежды, притворным интересом к финальным титрам, шуткой, брошенной уже в фойе. Никто не увидит вырезанные кадры их личной драмы, снятые в темноте под чужие слова и чужие перестрелки. Только они одни будут знать, что было на самом деле. Или им только кажется? В этом мире, полном иллюзий, где реальность так легко подменяется видимостью, где даже самая искренняя правда может показаться миражом, раствориться в густом полумраке, они, возможно, сами заблудились в лабиринте собственных чувств.