"Доверять".
27 января 2024, 22:51Бог проверяет нас, кто мы такие и заслужили ли то, что имеем.
Суна одним только хлипким усилием воли пытается подавить тремор рук, когда Кайя забирает у отца их свидетельство о браке и передаёт в полноправное пользование ей, обозначая, что задокументированное доказательство их союза должно оставаться в руках невесты. Уже жены. Попытки Казыма контролировать их даже в этом кажутся мужчине до нелепого абсурдными. Но он не спешит обозначать своего и без того нескрытного гонора, когда в очередной раз стреляет глазами на новоявленного тестя недовольно, а после костяшками пальцев оглаживает тыльную сторону женской руки, холодя кожу зачаровывающим собранием перстней на правой ладони. Суна думает спросить, что каждый из них для него значит – это же Кайя: у него не может “не значить”, – но откладывает эту мысль, считая вдруг глупой. И себя считая вдруг какой-то до ущербного безмозглой.— Выходи за меня. Сегодня. Сейчас. Немедленно.
Аллах-Аллах, какой шайтан её вообще дёрнул согласиться на всю эту провальную аферу?— Я не могу обещать тебе, что история эта будет со счастливым концом.
Где был её мозг, когда она соглашалась?— Я лишь могу обещать, что в ней я останусь с тобой до конца. Я не отпущу твою руку.
Она же не может, в самом деле, быть настолько тупой идиоткой, чтобы вот так – без снаряжения, без страховки, без какого бы то ни было плана на будущее – сигануть с разбегу в самую пропасть? Очевидно, может. Раз, в конце концов, на её безымянном – обручальное кольцо, а в руках красной книжечкой – свидетельство о браке. Неужели, до такого предела она была доведена?— Насколько этот брак фиктивный?
Её предел был перейдён уже давно. Изъезжен по десятку раз, точно лезвиями по катку. Издавлен могильными плитами. Проклятое собственной жизнью, стонущее, давным-давно умерщвлённое ничего внутри, всё ещё отчаянно цепляющееся за малейшую попытку спасения. Комок спутанных противоречий в мыслях, шрамов и колото-ножевых по дряхлеющей сухой коже, рваных где-то под лёгкими, с изрешеченной диафрагмой, и сквозных – по пустотелому сердцу. Чему в ней спасаться, от кого бежать, каких монстров ещё бояться, если не осталось в ней ничего?— Ни насколько. Это настоящий брак. Где я буду настоящим мужем, а ты – женой.
— Молодцы, дети, молодцы! Сами всё устроили и сами всё решили! — расхваливает их наигранную авантюру Казым с переднего места такси, пока пересекают они последний поворот, перед тем как выехать на прямую до дома Корханов. — Какой у меня смелый зять, сейчас таких редко встретишь, даже если полжизни на поиски потратишь! — хвастается водителю, пока тот безынтересно поддакивает каждому бессмысленному слову прилипчивого клиента. — А дочка – красавица моя! – какая умница: нашла правильного для себя человека. Девушка только улыбается скупо да смотрит всё в окно: на жилые кварталы, на открытую местность пляжей и на бесконечные потоки людей, проживающих жизнь куда более лёгкую и безбедную, в сравнении с её. Действительно ли нашла она правильного для себя человека? Или, что есть силы, вцепилась в последнее и единственное, что подкинула ей Судьба как будто бы невзначай?— Развод?
Совершила ли она новую ошибку, и какие её последствия настигнут её совсем скоро?В глазах напротив мелькают искрами залежи гнева. Шанлы знает; ведь всю цветовую его палитру, все грани и степени возможного не единожды ей доводилось уже наблюдать. Чувствовать на себе его тяжёлую руку. Кайя тушит эти нежданные всполохи в себе чётко-выверено. Профессионально. — Если не стерпится и не слюбится, — подытоживает в итоге. И Суну это только больше положенного раззадоривает.
А даже если и не скоро… однажды ведь всё равно настигнут?— Дети?
Это не любовь в том сакральном, захватывающем, священном смысле, который из раза в раз вкладывают в это самое обыкновенное чувство наивные девочки, наподобие её самой когда-то. Что ей хоть раз дала эта дурацкая любовь? Синяки по всему телу? Разочарование и обиду? Предательство?— Когда будем готовы.
Это не любовь. Ни разу нет. Ну, и подумаешь? От любви только больнее: стоит лишь посмотреть на Сейран и Ферита, чтобы убедиться, что лучше совсем никакая любовь, чем вот такое её изуродованное, искалеченное, сумасшедшее подобие. Заключаются же браки по расчёту? Её саму выдавали замуж только так: будучи ослеплёнными содержимым чужих кошельков, никак не вопросом: “А будет ли ей хорошо в новом доме?” Разве хоть раз интересовали отца чужие планы на неё? Чисто мужские помыслы относительно её тела или её души? Самое обыкновенное – ментальное здоровье её избранников, один из которых на деле-таки оказался законченным психом? Но в этот раз спутника жизни выбирала она. Сама принимала решение. Узнав чужое гнилое нутро, согласилась не просто на пустопорожний формальный брак, а на просьбу о помощи. Откликнулась на призыв такого же сломленного, подведённого к самому краю абсолютно чужого для себя человека, решившись стать для него самой родной. Опорой. Поддержкой. Фундаментом, на котором ещё предстоит им обоим выстроить что-то совместное. Что-то для себя самих – впервые. Что-то для их будущего, которое поклялись они создавать рука об руку. — Ну, вот мы и приехали! — привлекает внимание отец, стоит машине заехать за ворота Ялы. И теперь побег из этой круговерти Ада кажется ей невозможным. Становится трудно дышать. Шанлы покидала это место, будучи мёртвой. Похоронив себя в глубокой ночи, поутру сбегала точно призрак в траурных одеждах с собственной ненавистной могилы, уже не надеясь ни на что. С её ли послужным списком питать ещё какие-то чаяния? А теперь возвращается. Под руку со старшим сыном этой семьи, обряженная, словно невеста – в невинный белый, – возвращается не на птичьем дозволении приживалки, не на скудных правах старшей сестры одной из хозяек дома, не даже сердобольно принятой гостьей; Суна возвращается Госпожой. Она больше не забитая, измученная, бесправная рабыня. Она больше не Шанлы – ненавистная самой себе девчонка, недолюбленная матерью, вечно избитая отцом, забытая тётей. Больше не живой щит для младшей сестры, за чьи промахи чаще справедливого получала снова и снова побои. Сегодня, завтра и навсегда она – Госпожа Сонмез. Полноценная, отдельная личность. Имеющая своё мнение, с которым считаются. Могущая высказать свою точку зрения. Принятая и услышанная, несмотря ни на что. — Идём, — ведёт Кайя, стоит им выбраться из такси. Самоуверенный. Гордый. Беспечный. Нелюбимый, хоть и кровный внук. Брошенный мальчик, до которого никому никогда не было дела. Мужчина, ставший оружием в старческих руках хозяина дома, преследуя собственные коварные цели. Первый сын их поколения, рождённый по ветке такого же первенца – да вот незадача! всего лишь женщины; что ещё печальнее – незаконнорожденной. Тоже когда-то брошенной. Суна думает о том, что Кайе и вправду есть, за что выставить деду счёт. И если он так сильно хочет этой глупой игры с уничтожением обитателей особняка, она ему в этом поможет. На своих условиях, естественно.— Мы будем честны друг с другом. Мы будем откровенны. Мы не предадим друг друга и не подставим.
Мужчина её безоговорочно в этом поддерживал:— Мы будем доверять только друг другу. Будем идти к своим целям вместе. Мы станем семьёй не только на бумагах, но и в жизни. Мы будем друг для друга.
Серьёзнее, чем брачные клятвы. Весомее обещаний, что дают друг другу влюблённые. Жёстче, чем предсмертные контракты грешников, заключаемые на одре дьявольского трона. — Ну что же, дочка, вперёд! — развесёло подталкивает отец, радостный вернуться сегодня вечером в этот особняк, из которого ещё утром его с семьёй прогоняли, точно дворовых псин. Взойдя на ступеньки, Суна застывает на пороге, сглатывая редкую слюну. Ноги подкашиваются. Тело, будто всё наливается свинцом. В голове шумит, а в груди грохочет, как если бы сердце её галопом пыталось за эти жалкие десятки секунд преодолеть свой десятилетний рубеж, чтобы тут же покойно замолкнуть. Рассудок её едет куда-то по наклонной, и на несколько секунд перед глазами всё безобразно двоится, что девушка почти готова потерять равновесие. Но ей приходится стоять. И стоять ровно. Потому что, если даже она вот так до ужаса, до мандража, до позорной паники боится, этого не должен понять никто. Потому что хватит уже быть жалкой. Отец улыбается ей, когда разворачивается в его сторону дочка. В улыбке этой непривычное – по отношению к ней – довольство. А во взгляде – гордость. Словно она и вправду его порадовала. Впервые после досадного своего рождения – стала причиной для гордости. Словно, наконец, он заметил все её страшные потуги оказаться полезной, нужной, лучше всех! Будто она вдруг стала достойна принятия. Суна думает о том, сколько времени она бесплодно истратила в прошлом, чтобы хоть раз он посмотрел на неё вот так… Сколько ей приходилось жалеть, что не родилась она мальчиком? Сколько отец, с разочарованием смотря на неё, плевался презрением к ней и грязью в сторону её матери, что первенцем его стала такая бесполезная дочь? Сколько неизгладимых полос осталось на её спине от ударов розгами за каждую скабрезную шутку каких-то знакомых, в открытую насмехающихся над достопочтимым Казымом Шанлы, так и не породившем на свет нового мужчину? Суна боится признавать, как много… Наверное, поэтому воздуха в лёгких её так предательски мало, пусть они всё ещё и стоят на улице и, наверное, поэтому мужчина не слышит первого предупреждения: — Ты не войдёшь, Казым-ага. Перед ней её самый первый детский страх, что красной – от её собственной крови – пеленой, обряженной в похоронный чёрный, который неизменно носит на себе отец, протянулся сквозь целую жизнь: Удивлённо приподнимает брови и хмурит рот, делая вид, что не слышал. По отцовской сердобольной привычке даёт растерявшейся, зарвавшейся малютке шанс на исправление. Иначе она знает, что за непослушанием её последует. У Суны в глотке сухо. Каждая попытка раскрыть рот, словно скребок по наждачной бумаге. Тело уже не расхлябано-слабое, оно взведено, точно пружина, и готово разорваться на молекулы при малейшем проявлении родительского гнева. Казым Шанлы хорошо её выдрессировал. Намуштровал как солдата на службе. Заставил зазубрить досконально, каких оттенков бывает его недовольство и за черту каких эмоций не следует переходить. — О чём ты говоришь, моя красивая дочка, я не слышу? Девушка торгуется сама с собой ещё десятки секунд. Глазами истерично бегает по сторонам, не зная, куда приткнуться, лишь бы не видеть на мужском лице всё более свирепеющей злости. Ещё не поздно повернуть назад. Ещё не поздно от всего отказаться. Ещё не поздно снова сжаться в маленький бессильный комочек и забраться в защитную скорлупу, тоскливо ожидая, как пинками отец снова вышвырнет её наружу и с каждым ударом со всё более горячеющими ладонями укажет на истинное место. Запертой в собственной комнате, без шанса выйти наружу и увидеть этот мир? Закрытой на засов в тёмном сыром подвале, подхватывая в ворохе плесени очередную проказу? Побитой, зашуганной, тревожной – такую лямку тянуть ей до самой старости? У Суны вместо крови по жилам течёт студенеющий лёд. Пронизывает холодом от вен, устремляясь в хребтину, ювелирно пересчитывает позвонки и оседает в костях, притаившись. Кончики пальцев, которыми в бессилии давит она в основание ладони, кажутся обжигающе ледяными, что вот-вот они покроются инеем. И вся она в своём морозном страхе окоченеет. В постылой ненависти, что беспощадно дербанит грудину в надежде привлечь внимание, закостенеет. И после первой же сокрушающей волны отцовского гнева – осыпется гнилой крошкой, окончательно обратившись в пыль под чужими ногами. Суна не знает, на что решиться… Не знает. Но вдруг находит поддержку. В глазах собственного мужа. — Ты не войдёшь, Казым-ага. — Женский голос твердеет. Она не видит, но лицо её ожесточается. Сводятся брови, остреет линия скул. И в самых зрачках – больше не скрытая ненависть. Теперь в глазах её – презрение. Теперь в голосе её – безразличие. Теперь это он – великий Казым Шанлы – грязь. А она достаточно играла его роли. — Абидин-бей. — Вдруг видит выросшую на подъездной дорожке охрану. Разве не достаточно она подчинялась? — Вышвырнете этого человека. Покорно склоняла голову на бесконечные, самые омерзительные приказы. — И больше не позволяйте ему входить. Улыбалась, как дура, от боли, едва дыша сквозь сломанные рёбра. — Что ты такое говоришь, Суна? Подставляла своё слабое тело, с дочерней благодарностью принимая очередной насильный урок, что после отозвался бы тревожащим стоном в костях или оставил багрящей коррозией разводы на бесконечных метрах бинтов… — Вы не слышите? — привлекает внимание охраны, совсем не понимающей смысла происходящего. — Выставите его вон. — Суна! — распаляется только больше отец, и ладонь его по привычке заносится в воздухе, но их разделяет расстояние, которого ему не преодолеть так быстро. А ещё рядом с ней стоит Кайя. Её-уже-муж, что расположился по правую руку. Он не встаёт между отцом и дочерью, давая девушке шанс всё сделать самой. Распрощаться с поганым прошлым по её усмотрению. Разыграть первую партию их грандиозной игры, позволяя ощутить на деле её неизбежность, опробовать на себе отдачу, вкусить первые плоды. Но он и не позволяет этому уже чужому для них человеку переходить границы. Потому что теперь это его забота – её безопасность, её комфорт. И, возможно когда-нибудь, её счастье. — Не смей!.. — обрывает прежде, чем крикливый Казым-ага разойдётся на поприще своего одиночного бесподобного театра. — Не смей повышать голос на мою жену. Уж если всё дело было в этих устаревших замашках ислама – Кайя безбожно готов сыграть и на этом. Мужчина легко делает религию картой боевых действий и беспечно показывает сопернику его феерический просчёт: Он за белых, Казым за чёрных. И Королева теперь в белом. Суна однажды сказала сестре, что покинуть дом их отца предоставляется возможным только в свадебном платье. Либо вперёд ногами. Но последнее относится скорее всё-таки к тётушке Хаттуч, или даже, на худой конец, их матери, а вот им с Сейран не осталось никакого другого выбора, как первый. Потому Сонмез и просил её остаться верной этой традиции сегодня. В последний раз. Потому что сегодня, завтра и навсегда она – его. — Чего ждём? — зовёт ставшую столбом охрану, потому что и дальше уделять время и внимание чему-то такому незначительному как Казым Шанлы кажется уже неадекватным. — Вы не слышали Госпожу Суну? Вышвырните его. Кайя не собирается обезличивать собственную жену в этом доме. Да, она – его. Но в первую очередь среди всех этих гнилых людей, жалких лицемеров и слабовольных трусов он намерен сохранить её имя. Чтобы её узнали. Чтобы её запомнили. Чтобы эта забитая девочка, вечно прячущаяся в чужих тенях, наконец, обрела вес и плотность, перестав быть бестелесным загнанным призраком. Этого мало, он знает. Но и революции рождаются из самых мелких искр недовольства народа. В доме, где Господин считает себя Властителем Мира, они всё равно, что чернь. Задвинутые за самую грань. Изгои. Отверженные. И это почётная роль. Именно такие, как они, раздувают пламя. Не все правители это признают, но лишь в руках черни оружие их обращается в глас правосудия. Казым-ага этого откровенного пренебрежения больше не выдерживает. С занесённой рукой он срывается в сторону дочери, проклиная и её саму, и её наглого мужа. Кайя оказывается быстрее, когда, не позволяя ублюдку сделать лишний шаг в сторону девушки, отталкивает того с порога. Охрана, наконец, отмерев, хватает мерзавца под белы рученьки и волочит за пределы особняка. Отец не успокаивается. Вырывается из тисков мужчин. Сыплет проклятия и обещания о скорой расплате. Орёт что-то о мести, о ненависти. О том, как дочь его глупа, и что повелась на такого же порочного и паршивого подонка, как и она сама. О том, что больше она и не дочь ему вовсе и что теперь её он никогда не признает. Кайя заходит внутрь Ялы, мимолётно бросая что-то о том, что она в безопасности и что им пора поприветствовать его деда. Его губы лишь на секунду искривляются в снисходительно-сардонической усмешке, пока Халис Корхан, с трудом спускаясь по лестнице, бежит на всё более отдаляющиеся звуки очередного домашнего представления. Суна не сразу улавливает своё одиночество. Она так и застывает на пороге особняка, всё провожая нечитаемым взглядом уменьшающуюся в поле её зрения спину отца и бесконечно мотая на ус его жестокие слова. Они режут по ней заточенной сталью, намереваясь выпустить из артерий всю кровь фонтаном. Втыкаются ядовитыми дротиками в мышцы в надежде на развитие скорого сепсиса, и что патогенные бактерии чистой ненависти сожрут её с потрохами. Ломают ей кости – одну за одной, одну за одной, – стараясь выбить из надсаженного горла крики, зов и хрипы о помощи, но девчонка, как назло, молчит. Суна ведь знает правду: она уже давно мёртвая. Разве можно требовать мольб о пощаде от трупа? Вот она, её могила, где-то здесь. В кирпичном колодце, где прислуга жжёт осеннюю листву: большего она и не была достойна. А прямо тут, на этом красном ковре Корханов, место самой её смерти. Может, потому её призрак и вернулся сюда? Навечно привязанный к закутку возле алтаря, где ещё вчера с крахом и горем разбились её последние надежды? Где снова и снова была оставлена она совсем одна, потому что в целом мире найдётся куда больше интересных и привлекательных вещей, чем такая посредственная, безвкусная и жалкая Суна Шанлы? — Суна, — зовёт Кайя из глубины дома, и девушка оборачивается на этот оклик почти недоумённо. Кто он? Кто она? Кто такие они? — Позволь представить, дедушка, моя жена. — Направляет на неё ту самую руку, где теперь в пересчёте бесконечных “что-то” точно значащих побрякушек и его безымянный палец украшен обручальным кольцом. — Суна Сонмез. Суна вздыхает так глухо, с надрывом и чрезмерностью, буквально заставляя себя. А ведь и вправду… Он – её муж. А она – его жена. И никакой Суны Шанлы уже больше нет. Где-то здесь её могила. В кирпичном колодце, где прислуга жжёт осеннюю листву: о большем та беспомощная, продажная и убогая девчонка не смела просить. Это место её погребения. Место захоронения. Место сожжения. Суна Сонмез воцаряется на её пепле. — Добрый вечер, Господин Халис. — Фальшиво изгибает губы в доброй улыбке. Говорит громко. Ставит свою речь чётко. Заявляет о себе во всеуслышание. С разгромом и боем. Старик склоняет голову в приветственном, сердечном кивке. Выходит из чужой тени, перестаёт прятаться в собственной. Суна больше не мнётся на пороге, намереваясь добровольно сделать шаг в пределы этой ржавой и удушливой золотой клетки, чтобы вести войну. Она дала слово. Принесла клятву. И намеревалась сдержать обет. Кончиками пальцев с облегчением ловит ветер, что путается в её волосах и хватает за щёки, оставляя на нежной коже кусачие поцелуи. Даёт наставление, что больше ей незачем плакать, и девушка только сейчас понимает, что всё это время в глазах её стояли не разошедшейся бурей слёзы. Штормовое море она впервые успокаивает тишиной в собственной груди. Там, под сердцем, больше не жмёт болезненно. Не подпиливает по рёбрам резью. Не разрывается в горле комом. Суна, наконец, делает полноценный вдох.И вдох этот – живой.
* * *
— Ты с ума сошёл? Я всё-таки человек, а не вещь, чтобы ты бросался мной из стороны в сторону, — заявляет Суна брезгливо и недовольно растирает тонкое запястье, пытаясь унять на стянутой коже воспоминание о цепкости чужой хватки. Ферит в ответ только кривит губы в скабрезных усмешках да закатывает глаза под самый потолок, нахально роняя: — Брось, я был с тобой нежен. И беспечно продолжает свой знаменательный променад, углубляясь в комнату, что совсем недавно они с Сейран делили на двоих. Суна ещё вчера слышала, как прислуга судачила о том, что спальня уже-в-который-раз-молодожёнов была обращена в сущую помойку и только с утра наблюдала, как бессчётным количеством отсюда выносились пакеты с вещами на выброс. Больше не было на стене тех чарующих свадебных фотографий, коллажами которых сестра с такой любовью хвасталась. Графин и стаканы для воды с тех простых прозрачных были заменены на какие-то цветастые и выполненные из более толстого стекла. И любимое спальное покрывало сестры из натуральной ткани было заменено на какую-то аляповатую синтетику. Суна не ведала, какой вид открывается за наглухо запахнутыми шторами в гардеробной, но догадывалась, что и там тоже от воспоминаний об ещё совсем недавнем пребывании здесь Сейран вообще ничего не осталось. Сонмез не злится на это, нет. Злится уже давно поздно. Но обиду чувствует остро. Сегодня она тоже вернулась в свою комнату, будто пришла в совсем новое место. Стерильно чистое. Холодное. И даже запаха её там не осталось. Как же легко этот особняк забывает о когда-то своих жильцах… — В следующий раз за свою “аккуратность” ты будешь отвечать перед моим мужем, — бросает она твёрдо, отрывая взгляд от стены, где взамен фото счастливой пары висела какая-то безвкусная большая картина, и переводя его на застывшего перед рабочим своим столом Ферита. Этот нахал без спроса затащил её в свои апартаменты сразу после семейного ужина, пока она поднималась в собственную спальню, и даже не уточнил причины такого бесхитростного похищения. Теперь же мужчина что-то увлечённо печатал на телефоне и только после отправки сообщения обратился к ней. — Своим бессовестным британцем будешь хвалиться где-нибудь на базаре, — кидает ядовито и прежде, чем свояченица (а теперь ещё и невестка) откроет рот в очередном презрительно-громком упрёке, перебивает её: — Давай, звони Сейран. Девушка натурально опешивает: — Что? Это какой-то бред. — Что – “что”? — переспрашивает брюнет, словно не понимая её такого открытого и яркого непонимания, или только делая вид, и выжидательно кивает, поторапливая с возложенными на неё действиями. — Зачем мне звонить Сейран? Суне кажется, что она в цирке полнейшего беспринципного абсурда. — Потому что её уже второй день нет дома? — вопросом на вопрос недовольно отвечает парень, а Сонмез всё никак не может решить, кого из них он пытается сделать клоуном. — Давай, звони, говори, чтобы сейчас же садилась в такси и ехала домой. Или нет. — Тыкает в неё пальцем и обходит по кругу, теперь уверенным шагом продвигаясь в сторону гардеробной, чтобы взять верхние вещи. — Просто пусть скажет, где она сейчас. Я сам съезжу и верну её домой. Девушка мотает головой из стороны в сторону, решая, что заслуженная роль скомороха досталась-таки ей. — Подожди, ты, что, шутишь? Ферит, выглядывая из-за шторы, только недовольно хмурится и продолжает натягивать на себя какой-то тонкий пуловер. — Я похож на комика? И пусть тон его был риторическим, прямо сейчас Суна безотчётно хотела с этим поспорить. — Звони сестре, я говорю, узнай место и адрес, где она, я за ней еду, — чеканит в приказном тоне. Брюнетке и раньше не нравилась вся эта ситуация, а сейчас она вдохновляла её всё меньше и меньше. Уж какому-то зарвавшемуся мальчишке она командовать собой не позволит. — Я не собираюсь звонить Сейран, — отрезает она и во вспыхнувшем бесконтрольной яростью взгляде собеседника читает его голое недовольство. А он чего ждал? Что она тут же ковровой красной дорожкой выстелется от него прямиком до сестры? — В какие глупости ты вдруг решила сыграть, свояченица? — спрашивает, опасно наступая, Ферит. Да только под грозным взглядом его девчонка не пасует от страха. И даже мелкая дрожь противными мурашами не трогает её кожу. Суна своё отбоялась. Натерпелась и отжила. Больше её никто не покоробит. — В какие глупости решил сыграть ты, Ферит? — возвращает претензию. — С чего тебя вдруг беспокоит моя сестра? — Она моя жена, уже забыла? — заводится в полтычка парень, нависая скалой над так и не отступившей переоформленной в своих званиях родственницей. — Свадебные хлопоты настолько запудрили тебе мозг? — не забывает рассыпаться в мелких, но обжигающих оскорблениях. Суна кривит уголок губ презрительно и не даёт себе слабости повестись на эту гадкую подначку. — Сейран сейчас там, где ей уютно и спокойно, Ферит, — на пример Кайи старается вести переговоры также выверено и смиренно, не позволяя править собой обманчивым эмоциям или захватывать в круг порочной истеричности сопернику. — И ты там явно лишний. — Я её муж! — срывается вдруг на ор Корхан, и только чудом – по собственной ещё надобности – его телефон не летит с треском в стену. — Я! Её! Муж! — штампует буквально по слогам, заставляя девушку напротив себя слушать и внимать каждому слову. — А она моя жена! И она должна быть здесь! Дома! Со мной! А не шляться где-то по улицам в неизвестности уже который день подряд! Суна очень быстро понимает, что, очевидно, стала пусть и не преднамеренной, но всё же ожидаемой жертвой сорванных чужих нервов. Не имея возможности поцапаться со своей обожаемой женой и вывалить на неё весь свой негатив и усталость, а также ни с того ни с сего решившись так активно пойти против него, Суна просто навлекла на себя мужской уже не сдерживаемый гнев. Аллах, опять. И снова она расплачивается за чужие ошибки. Снова отдувается за сестру. В который-бесконечный-раз берёт на себя роль щита. На лице её залегает жёсткая усмешка. — Хватит кричать, — поднимает голос лишь немногим выше. Не за привлечением внимания, не за попыткой остановить его ярость или сбить столку. Она не станет играть по правилам этой театральной тарабарщины. В конце концов, они взрослые люди и должны уметь решать свои конфликты менее патетической напористостью. — Сначала объясни мне, зачем ты пытаешься вернуть Сейран сюда? — Ты совсем глупая? Правда не понимаешь? — от переполняемой его наглухо злости, наэлектризованной энергии и собственного эмоционального раздрая Ферита буквально колбасит. Он дёргано порывается в сторону и начинает бесцельно мерить комнату широкими шагами. — Она где-то там, на улицах Стамбула, совсем одна, и ей постоянно грозит опасность. Чтобы она была под присмотром, чтобы ей было уютно и хорошо, – она должна быть здесь, дома! — разъярённым волком смотря на неё, цедит сквозь сжатые зубы мужчина, словно криками своими надеясь вдолбить свою правду в её неразумную голову. Суна недолго прикидывает что-то в голове и, наконец, наступает ответно: — "Хорошо"? — переспрашивает последнюю реплику, точно не уловила того загадочного смысла, что скрывает в себе этого его многообещающее “хорошо”. — И куда ты собрался её поселить? В соседнюю от Пелин комнату: утро проводишь с одной, ночь – с другой? — интересуется закономерно. И вдруг насмехается: — Собрался, как султан, мотаться между ними всю жизнь? Детей тоже будешь по времени суток воспитывать? Или, может, ты собрался постелить ей здесь, на полу? — Тыкает рукой, обозначая выбранное место. — Между вашей с Пелин кроватью и детской кроваткой? Хоть матрас-то дополнительный предложишь или прикажешь лежать сразу на коврике? — Суна не скрывает своего отвращения: — Как какой-то собаке?! — Что ты несёшь? Что ты несёшь? — взмахивает истерично руками Ферит, кажется, даже несмотря на продолжающий быть равнодушно-спокойным тон свояченицы, заводясь только больше. — Какая ещё кроватка? Какая ещё Пелин? — О, так ты не знаешь? — разводит руками девушка, словно не собиралась обрушить на него какую-то всей округе известную тайну, о которой доселе не предоставлялось слышать только ему. — Перед ужином я слышала, как Латиф-бей отдаёт указания прислуге о покупке детской кроватки и одежды. Как для новоявленной мамочки, так и для вашего будущего малыша. И просит срочно подготовить к ним твою комнату, избавившись от всех вещей "прежней хозяйки", — всё-таки несдержанно кривляется, дословно воспроизводя, с каким отношением теперь в этом доме обращаются к Сейран. — Очевидно, что твоя беременная девушка скоро прибудет в особняк и будет поселена рядом с тобой. Так скажи мне, сладкий, где ты собрался располагать свою бывшую жену? — Ты шутишь? Шутишь!? Себя слышишь: какой бред ты несёшь? — потрясая перед собеседницей вытянутой рукой, допытывается Корхан, точно не веря в её обличающую так болезненно и горько правду. Не могли же всего спустя день их ничтожной ссоры вот так скупо и мерзостно отнестись к его жене его родственники? Словно он сам не знает, с какими людьми живёт. — Я не собираюсь оспаривать порядки, которые выставляет в своём доме твой дед, Ферит, — не с первой попытки, но заставляет себя успокоиться Суна, не забывая мимоходом упомянуть того бесчестного, коварного и беспощадного Вершителя Судеб, под крылом которого все они здесь так удачно собрались. Если они с Кайёй намереваются разобрать этот дом по кирпичику, то начать им определённо следует с самого его фундамента: С кровной приверженности. — Я знаю, где моя сестра: она в безопасности, в комфорте, сыта и обогрета. И ты здесь больше не причём, — заключает с как будто бы грустной улыбкой и похлопывает парня по плечу, чуть немного жалея обо всём этом. Казалось бы, только совсем недавно семьи их были счастливы. Сейран и Ферит беззаветно любили друг друга. Распространяли эту любовь в округе. Наполняли собой весь мир. Суна была рада за сестру со всей радостью, с какой только мать может любоваться счастьем своего дитя. Она принимала и Ферита, как своего. Как родственника, как брата. Ведь видела истинность его чувств к сестре. Знала об искренности, которую он доверял только ей. Так почему же вдруг все они так жестоко прокололись друг в друге?Может, потому что эта самая заветная любовь – ещё не всё, что нужно в отношениях, в семье для этого многострадального счастья?
— А ты смеёшься над этим, да? Как и твой муженёк. — Ещё не успела сделать и шага в сторону девушка, как с той самой своей надменной и сальной улыбочкой посмотрел на неё Корхан, бескультурно тыча в лицо пальцем. — Радуетесь на нашем прахе, да? Точно пираньи, устроили пир на моих костях. Сонмез ровно три секунды не понимает происходящего, а когда осознаёт суть наезда, впервые не спешит бросаться грудью на амбразуру и восстанавливать попранную честь своего имени. Снова оправдываться? Защищать репутацию? Доказывать никому не сдавшееся благородство? Пусть думают, что хотят. Чем чаще они представляют её коварным и хитрым соперником, с которым им не повезло сразиться, тем больше силы она приобретает в их глазах. И тем больше добровольно сложенной к её ногам власти оказывается у неё. — Думаешь, что всего лишь пир? — переспрашивает почти что шёпотом, слишком томно растягивая гласные. — У нас сегодня первая брачная ночь, так что можешь пожелать мне удачи. — Совсем бесчестно подмигивает, нахально, точно в его стиле, летящей походкой выныривая из плена чужого тела и мягко, словно и не было между ними всей этой бесплодной, глупой ссоры, прощаясь. Ферит с отвращением стряхивает с рукава пальто ворсистые дорожки женского прикосновения, не понимая, как такую порочную, бессовестную, аморальную женщину в принципе Земля носит. Это не меньше, как магия, что мужчины становятся такими безвольными жертвами её коварной сущности. Абидин её любит, безнадёжно и обречённо, но она плюнула в его чувства так смачно, что по сей день лучший друг не мог отмыться от этой грязи. Саффет был готов служить псом, осыпать всеми богатствами семьи и поклоняться, избрав своим единственным Богом вместо Аллаха, но и от него она сбежала, так что только пятки сверкали. А этот безмозглый Кайя, которому она вообще была нужна, как коту облезлому второй хвост, умудрился стать её мужем. Живут же люди! — Словно мёдом им намазана эта Суна, — ворчит, так и не понимая той шаманской тотальной привлекательности, которой чарует всех эта девка. — Купите себе фисташек и любите их. Было бы куда проще. Пожрал и купил новых.* * *
Та безудержная смелость её, которую так ловко и обманчиво швыряла в лицо Фериту, покидает Суну в преддверии позднего вечера. Утекает солёными дорожками по горящим щекам, вырывается сбитым дыханием из сотрясающейся дурной дрожью грудной клетки, и внутри такая расточительная душедробилка, что, кажется, ещё совсем немного и все внутренности, позорно покрытые слабовольными мурашками, выйдут из неё с рвотой. Суна не стесняется раздавать пощёчины, заставляя хоть на минуту прийти себя в форму. Ещё не хватало повторения вчерашней срамоты. Сегодня, завтра и навсегда она – Суна Сонмез. Совершенно новый человек. Новое “Я”. И всё старое давным-давно отболело… отболело, отгнило и умерло. Впрочем, убедить себя в этом не выходит, как ни старайся. Суна смотрит в зеркало и видит тот же затравленный взгляд, который маской посмертной приклеен к её лицу с маленькую вечность уж точно. Она совершенно не в силах остановить эти ненужные слёзы, и продолжает трясти от страха её так вымученно-надломлено, как будто бы там внутри ещё есть чему болеть. Но ведь осталось от той неё только тело?.. Так почему до сих пор так: дробит, ломает, кусает и крошит, – точно есть в ней, чему ещё умирать?.. Может, потому что тело так и осталось старым? Так и осталось не своим, чужим, осквернённым? Сотню раз сломанным, грязным и мерзким, упрямо сохранившим на себе воспоминания чужих рук: что ни единожды причиняли боль – в самых порочных её проявлениях; что не раз оставляли шрамы и кровь по поверхности беззащитной кожи; что запятнали её своей гадкой похотью и развращением безбожным, – обагрив и эту последнюю преграду к чистоте и святости невинной души гнилью, мором, некрозом? Бессердечные хватки родного отца, что несли в себе только бесконечную пытку. Трусливые прикосновения Абидина, за которыми крылось жестокое предательство. И насильные ласки Саффета, въедающиеся в открытые поры эпидермиса смертельным токсином. Что Суна знает о чужих – мужских – прикосновениях? И как теперь доверить ей себя другому человеку? Собственному мужу, в теплоте и мягкости которого однажды тоже таился обман? Аллах-Аллах, она такая нелепая простачка! Собственная глупость плещет ей в глаза кислотой, чтобы выжечь сетчатку и, наконец, заставить посмотреть на этот мир сквозь реальность. Тело варится, будто в кипятке. И она со свистом летит со склона, всю дорогу калечась о выступы острых, покрытых плесенью валунов: стыд, сомнения и внутренняя рвань, – доставшиеся ей точно в награду – призом, медалью, сраным трофеем – после всех её отношений… Суне бы отмыться от всего этого. Содрать с костей кожу и заменить на новую, которая была бы чище, целомудреннее, не загаженной всей той грязью, что довелось перенести в свои годы: не так уж и много-то она ходит по этой земле, а багаж изжитого за выжженной дотла пазухой хранит отнюдь не маленький. Ей бы заменить и сами кости, приобрести новый скелет, что был бы сильнее и крепче, потому что этот бессовестно сдал, продолжая упрямо ломаться в связках суставов, откалываться кальциевой сухой крошкой. Ей бы новую память и новую личность, чтобы в голове не осталось ни одного воспоминания о тяжёлых, томных вздохах Саффета, по самый нос зарывающегося в её туфли; о прикосновениях его языка, едва тёплого, склизкого, на кончиках пальцев; об ощущениях его члена по выпирающим косточкам аккуратных щиколоток, которые после он окропил своей спермой. Надломленный хрип, полный боли, Суна заставляет себя оставить прямо в гортани, давясь им и закашливаясь, но держа упрямо внутри. В последний раз умывается, стирая с бледных щёк соль. — Всё будет хорошо, — пытается заставить себя поверить, трясущимися руками заправляя за уши выбившиеся прядки волос.Другого тела у неё просто нет.
Она старается не замечать того, как ярко в свете ламп играет золотыми бликами её обручальное кольцо.И своему мужу она может предложить только его.
Кажется, что с каждой минутой в реальность происходящего ей всё сложнее поверить. — Ты сможешь. — Через три дополнительных вдоха. — Ты всё преодолеешь. В конце концов, это просто секс ведь так? Кто в их веке-то относится к этому также серьёзно? Выходя на подкашивающихся ногах из ванны, девушка ожидает лицезреть всякое… Но когда видит уже уснувшего мужа, с весьма читабельным намёком обложившегося подушками, не знает, в какую крайность кинуться первой: Туда, где безопасно? Принять правила игры и остаться в этой хрупкой устаканившейся стабильности, обещающей лишь формальную задействованность во всём этом сыр-боре? Но разве Кайя сам не говорил, что это реальный брак и всё между ними должно быть по-настоящему? Что не только свою ненависть они теперь делят напополам, не только месть к другим людям их связывает.Они оба с этим согласились.
Между ними ведь правда было что-то… Что-то такое маленькое, хрупкое и прозрачное, едва-едва зародившееся и не успевшее ещё набраться мощи и смелости. Что-то такое трепетное и робкое, слишком быстро ставшее жертвой куда более превалирующих честолюбия и амбиций. Что-то, что крылось лаской в нежных ладонях, которыми она обнимала его руки, любуясь в свете самых коротких рассветных минут; что рвалось наружу через силу его поцелуев, требовательных и уверенных, когда на безымянном пальце её впервые оказалась веточка самшита; что передавалось одними взглядами, почти атомными, до каждой клеточки пробирающими, смертельным вирусом встраивающимися в самую ДНК, её – запуганными и его – решительными, пулями в висках застревающими. Это было в словах, не колеблемых и внимательных, рассыпаясь в добрых и почти наивных комплементах, когда впервые увидел он её в красивом платье, и искреннем беспокойстве об её состоянии, когда после новой порции вываленных по привычке на неё помоев, он не дал тому поганому прошлому пеленой застелить шанс на будущее. Это было в действиях, когда ей впервые в жизни пришли на помощь: практически посторонний, чужой человек, загородивший собой от ненавистного отца и бросившийся всем телом на нож, чтобы уберечь и защитить; когда всю ночь дежурил он под дверями девичьей комнаты, несмотря на все мерзкие и болезненные слова, что сказали они друг другу чуть ранее, окутанные темнотой и едким теплом костра, в котором так богомерзко, в один момент поправ родную религию и восхваляемую веру, сжигала эта глупая девочка сама себя. Кайя горел вместе с ней.Потому она согласилась.
— Ты вся дрожишь, Суна, — не изменяя своему извечному спокойствию замечает он, когда девушка всё же допытывается его внимания, буквально вырывая из мира грёз.Аллах, он реально уснул!
Их разговор такой неловкий, по самым краям острый, излишне честный, и, наверное, её неадекватным реакциям они уделяют слишком много внимания, что это становится чем-то постыдным. — Всё… всё нормально. Я сейчас успокоюсь, — пытается заверить и себя, и его, но голос её разбивается звонкими нотами и надсадно трещит между неполными вдохами, пока она искренне старается унять ломкую трясучку, дотошной щекоткой вцепившуюся в рёбра. — Это всего лишь мелкое напряжение. Её комната всё ещё пахнет химикатами после тотальной утренней уборки, словно прислуга особняка ставила своей задачей вытравить отсюда даже её запах. Горящий ночник предлагает обзору чёткую мужскую фигуру, что возвышается над ней. И пальцами перебирает она нервно тонкое кружево халата, всё ещё пытаясь отключить чувствительность.Ей не за что зацепиться. Во всём этом нет ничего лично её, нет ничего родного.
В доме Ихсанлы, в её комнате, навязчивой вонью стояла ваниль, точно та была рассыпана по всему полу для привлечения тараканов, которые бы, потешаясь, смотрели на эту запертую в клетке птицу из разных углов. Бывший муж, в своём одиночном и слепом сумасшествии, склонялся перед ней на колени, чтобы по итогу их убогого вечера на ступнях её оставить слюну с привкусом своих токсических лекарств. Она не смела надевать перед ним ничего примечательного, всё время укутанная по самое горло то в закрытые платья, то в толстые кофты. Не то, чтобы это хоть раз помогло.У неё нет никакой опоры. Никакого крючка, чтобы схватиться и удержаться.
Пока Кайя её не обнимает. Пока не привлекает к себе, заставляя уткнуться в ключицу, скрытую его чёрным халатом. Шепчет что-то в макушку, рукой гладя волосы, переходит на спину. Придвигает без спроса ближе.Держит.
— Успокойся. И просто дыши, ну же, — просит он так тихо, что, оставляя на его плече слёзы, Суна не сразу осознаёт смысл слов. Но в руках его крепко, тепло и, хочется верить, что безопасно. — Я не пытаюсь пренебречь тобой, Суна, и не пытаюсь использовать, — говорит всё тем же уверенным тоном, и девушка лишь слегка завидует тому, как умело он может маневрировать и своим, и чужим благоразумием. — Я не сделаю ничего против твоей воли, хорошо? Я не такой человек. А всех, что были такими, оставь, пожалуйста, в прошлом. Он целует её в плечо, совсем слегка губами мажет по уху, но не спешит оторваться, так и застыв с ней посреди комнаты, пряча в своих объятиях, не позволяя тем самым монстрам прошлого ворваться в этот их священный момент единения даже из её собственного сознания. — Это всё в прошлом, Суна. Оставь его. Меня там нет. Девушка только качает головой, щекой потираясь о ткань тёплого ворса. Кайя пахнет металлом, красками и совсем чуть-чуть концентрированным спиртом, вероятно, из-за работы с разными растворителями. Это напоминает Суне о его любви к рисованию, о том, как искусен и талантлив он в создании украшений, бусинки (она чисто из принципа больше никогда не назовёт их правильно) одного из которых она так неловко растеряла, и о том, как любит он пить кофе, заземляясь на одном из балконов поместья в предвечернее время, чтобы успеть в закате алеющих лучей солнца нанести пару новых грифельных штрихов на чистую бумагу. Девушка, наконец, дышит ровно. Ей нравится этот запах.Она была бы не против, если бы им пахла вся – теперь уже их общая – комната.
— Мы ведь договорились доверять друг другу, помнишь? — слегка отводит хрупкое тело от себя мужчина, заставляя смотреть в глаза. — Веришь ли ты мне? — звучит на грани шёпота и ложной слышимости, что разобраться за всё ещё сумасводящим шумом крови, отдающимся в барабанных перепонках, действительно ли он говорит, – составляет задачу. Кайя протягивает руки, чтобы коснуться её лица, убирает за уши прядки волос, кончиками пальцев обнимая скулы. — Веришь ли ты этим прикосновениям? Они не причинят тебе боли. Наклоняет девичью голову ближе, и на макушке, на лбу оставляет поцелуи: мимолётные, совсем едва-едва, словно простое касание губами, которые дарит он то ли ей, то ли себе – непонятно. — Веришь этим поцелуям? В них нет обмана. Сонмез смотрит в девичьи глаза, всё бессловно читая её состояние. Видит, что жену уже не трясёт, но не позволяет себе обрадоваться даже этой маленькой победе. В зрачках у Суны страха больше, чем способен стереть он одними касаниями. Она боится уже не его, нет, и не того, каким итогом должна подвестись эта ночь. Этот страх – призрак прошлого, который куда крепче родного мужа обнимает её за плечи; облизывает кожу, давясь жадно каждым куском плоти; это настолько глубокая и страшная травма, которая, оставив её тело кристально чистым, прогоркла на дне её психики, исходясь вся трупным ядом, чтобы убить целый организм изнутри.Кайя лишь молится Богу, что страхи её эти он истолковывает хотя бы частично неправильно.
Сонмез мягко тянет самый уголок губ вверх, улыбаясь искренне одними глазами; он не даёт себе права дать собственной жене понять, что знает причину её болей.Иначе он и сам рискует не выдержать.
Он всё ещё мужчина – сильный пол, и он всё ещё должен выстоять. За них двоих. — Спи здесь, — отстраняется осторожно, чтобы дать девушке больше личного пространства. Он не станет наглеть в нём. Не позволит себе сейчас. — Я посплю на диване, а рано утром вернусь: никто ничего и не поймёт. Кайя тоже хочет взять сейчас передышку. Просто выдохнуть. Перетерпеть. Ему отчего-то вдруг так обидно. Так горько, больно и невыносимо. Не за себя, нет… За Суну. За ту маленькую девочку, что застыла сегодня на пороге Ялы, со всей строгостью смотря в глаза своему самому сильному страху, то и дело отступая с прямой на шаг, рассыпаясь на пересечениях, словно каждую секунду ожидала удара. За эту хрупкую, надломленную девушку, в речах которой через каждую фразу – всё более отчаянная попытка сохранить на себе внимание, тошнотворные и неправильные в самой своей сути попытки не дать другому человеку оставить себя в одиночестве, потому что сидит в ней этот иррациональный, неосознанный, зловредный страх, что бросят, что оставят навсегда её одну. За женщину, которую – не дай Аллах – самым низким образом сломали. У Кайи на задворках мыслей воют протяжно и невыносимо громко волки, а в груди разрывается всё от боли, пока шагает он прочь.Он тоже её бросает?..
Но сам Кайя уже давно брошен. Уже давно поглощён и переварен своим отшельничеством. Выпотрошен им наживую. Вскрыт в черепной коробке. И оставлен вот так: с разбросанными по округе органами, что не складываются обратно и лежат, точно приманка, привлекающая всё новые и новые страхи. Наживка, на которую с каждым разом со всё большим успехом клюют всё более опасные фобии. Будто не пережил он свой проклятый Ад, будучи ещё совсем только мальчишкой. — Нет! — Уверенно закрывает дверь перед самым его носом девушка, не позволяя выйти из комнаты.С неё хватит побегов.
Становится ближе, надеясь вернуть себе его сильный запах. Надышаться им. Пропитаться.Да и с Кайи тоже.
Есть в энергетике его что-то взбалмошное, уверенное, шебутное, за что она всё пытается уцепиться. Суна не для того выходила замуж, чтобы при первой же неудаче, позорно поджав хвост, бежать сдаваться своей извечной слабости. Она хотела быть сильной. И она ею будет. А всё её призраки останутся в том ненавистном прошлом. — Я тебе верю. После всех слов. После всех действий. Что были сегодня и были вчера или неделю назад. Разве может не верить? — Веришь ли ты мне? Они балансируют на миллиметрах друг от друга. В последний раз решаясь открыться. Сознаться в грехах и слабостях. Вверить другому душу, точно в ней ещё что-то есть. Оголить перебитые милями нервы, позволяя чужаку узнать больше, чем когда-либо вообще хотели и собирались кому-то доверить. — Разве могу я не верить? — спрашивает без ответа и против воли ведёт кончиком носа – по её, опаляя дыханием. Сдаваясь. Столкновение их губами – стеклянно-плавящееся, вскипающее, взрывающееся безумие. Взглядами – сквозь. Дыханием – друг в друга. Сплошное месиво, каша и расфокус. Они же оба смертники, не единожды себя схоронившие. Оставившие себя пеплом на дне колодца да неизвестным трупом, с перетянутыми жгутом венами. Висельники на собственных гранях, вперёд которых неизменно ступают их кукольные марионетки. Два человека с зеркальной судьбой, что, веря в Аллаха, не боялись его проклинать. Им было за что.Возможно, именно поэтому, в конце концов, Всевышний наградил их друг другом…
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!