Часть 1

Ночью в стекло стучал сильный дождь, но Тихиро лежал в постели, не раскрывая глаз, просто вслушиваясь в одновременно столь близкий, но вместе с тем крайне далекий шум природы. Ему нравилось это ощущение — знание, что где-то совсем близко бушует стихия, но он находится в тепле и безопасности, где она его не затронет. Сейчас была одна из тех немногих ночей, когда ему не спалось, но он не открывал глаз зная, что когда-нибудь пелена сна все же падет на него, и тогда он провалится в очередное темное пустое видение. Но ночи, подобные пустоте, были в сто крат лучше, чем иногда спускавшиеся кошмары; со временем Тихиро научился ценить отсутствие чего-либо. Тяжело наслаждаться ничем, но ему приходилось. Он зарылся носом в одеяло поглубже, наслаждаясь сильным запахом сандала. Возможно, причиной бессонницы было и то, что он был сейчас не в своем доме, а чужом, принадлежавшем человеку, которого когда-то называл врагом, а потом смирился и принял. Так приручают диких волков — подманивают к себе поближе, обещая угощенье и ласку, и волк превращается в верную псину. Было в Содзе нечто, что напоминало о волке — его бешеный взор, его любовь к белому меху, дикое поведение, скорее присущее зверю, а не человеку. Сначала Тихиро это бесило, но потом он привык; как привыкал ко многому в его новой безумной жизни, начавшейся с гибели старого Рокухиры Тихиро на руинах сгоревшего дома подле трупа отца. Его жизнь напоминала попытку сохранить себя чистым, не прекращая при этом грешить. Ему не нравилось то, что он сумел смириться с эти чувством, с Содзе — тот был злодеем, врагом. Из-за него мучилась Шаль. Но Тихиро три года жил аскетично, отказываясь от всего, и после знакомства с тем, кто понимал его даже без слов, кто принял участь убеждений, хотя был сильно против, что-то в нем смягчилось, и этот яд, имя которому симпатия, проник в его кровь. Волк оказался приручен. Человек стал его хозяином. Сегодня он был здесь лишь из-за прихоти. Никто не вынуждал Тихиро сюда приходить. Он продолжал нежиться в постели, размышляя, когда же с очередной охоты вернется ее хозяин; но вскоре судьба дала ему ответ, и вдали скрипнула дверь. Тяжелые шаги начали приближаться, в комнату ворвался запах дождя и железа, а потом нечто тяжелое рухнуло на кровать, сгребая Тихиро в крепкие объятия. Он шумно выдохнул, когда холодный нос уткнулся ему прямо в затылок. Содзе никогда не умел нормально приветствовать. — Все еще не спишь? А я думал, ты у нас правильный мальчик и отключаешься ровно в десять вечера. — В последний раз я засыпал так рано еще при жизни отца, — фыркнул Тихиро, позволяя Содзе куснуть его за затылок. — Прекрати. От тебя пахнет кровью. Ты опять кого-то убил? — Ты удивлен? Забыл, что это мое хобби? — Мне казалось, у тебя была деловая встреча. В ответ Содзе сначала неразборчиво мугыкнул, потом улыбнулся. Тихиро не видел этого, но голос все выдал. — Скажем, переговоры пошли немного не по плану… Ты спи, спи. — Может, мне интересно. — Не пизди, — короткий смех пощекотал ухо Тихиро, и Содзе сел на постели. В лунном свете его лицо было пепельно белым, словно только что выпавший снег. — Я знаю, что ты не любишь такие истории. Вечно так рожу кривишь, будто сейчас стошнит. — Не люблю, — согласился Тихиро. — Но ты смешно это делаешь. — Хочешь сказать, ты даже можешь посмеяться?.. Он резко наклонился вперед, но Тихиро не моргнул, смотря ему в лицо. Вблизи он вспоминал, что Содзе был таким же скучным человеком, как и он сам. Последовавший поцелуй в щеку вышел влажным, и Тихиро лишний раз напомнил себе, что именно это и породило все ассоциации с псом. Чем ближе они становились, тем активней тот лизался. Тихиро не знал, против ли он или нет. Наверное, скорее да, но он просто не особо любил столь близкий контакт, а Содзе иначе и не умел. Для него это было просто способом показать свои чувства. Он скрылся; донесся шум воды в душе. Тихиро сел на постели и уставился на тонкую полоску света из коридора, после чего поднял глаза к потолку. Когда-то давно, когда он был другим человеком — другим Рокухирой Тихиро — весь мир принадлежал ему. Отец любил его, а Сиба и Азами вечно его баловали. Каждый день казался началом чего-то нового, всегда хотелось наступления следующего. Тогда Тихиро был счастлив. Но потеря тех времен сделала его жадным. Он жаждал мечей и не желал слушать других людей, включая Хиюки. Ему было наплевать на то благо, о котором она говорила, хотя разумом он понимал — она права. Из-за него же когда-то он упустил Шаль, отвлекшись на первую схватку с Содзе. Он приобрел друзей, и его эгоизм вместе с верой в лучшего друга едва не сгубил Хакури. Где-то в глубине души он был правильным человеком, но рядом соседствовал и эгоизм. И он хотел всего: мечи, друзей, удачу. Даже своего первого серьезного врага. И ведь немного получилось. Звук воды в душе исчез. Тихиро рассеянно подумал, что он мог бы присоединиться к Содзе, хотя ему не нравился подобный интим. Это было нечто, что забавляло Содзе, но не его. Тот верно сказал — у Тихиро были самые скучные в мире ванильные предпочтения. Ему нравилось нечто… простое. Скорее наивное и скучное по меркам других… Тяжело было пересилить себя и принять нечто настолько новое. Но он старался, хотя эгоизм препятствовал и тут. Когда дверь в комнату отворилась, на пороге появился темный силуэт. Тихиро сощурил глаза. — Что, воруешь мои шмотки? — донесся до него насмешливый голос. Тихиро (он это сделал; нет, ему не было стыдно за одолженную кофту) закатил глаза. — Не только же тебе этим заниматься. — Все с тобой ясно. Я думал, ты у нас приличный мальчик, а на самом деле под маской очаровашки скрывался кое-кто другой… Иди сюда. Второй поцелуй вышел дольше и глубже. Будь у Содзе две руки — обхватил бы ими лицо Тихиро, да вот незадача, одну тот ему отрезал, потому пришлось держать его за подбородок. Тихиро позволил тому начать; не стал возражать, когда Содзе забрался к нему на колени и положил голову к нему на плечо, мгновенно превращаясь из некогда опасного дикого волка в человека, что сам прогнул свою волю перед Тихиро. Эгоизм снова победил. Так обнимают малышей, подумал он, но ничего не сказал, просто пытаясь уловить тонкую эссенцию момента. Крепкая рука держала его за плечо, но Тихиро не шелохнулся. Он уткнулся носом в макушку, чувствуя сильный запах шампуня. — Долго меня ждал? — раздалось урчание рядом, и Тихиро мотнул головой. — Все равно не мог уснуть. — Это потому что в одиночестве спать отстойно… Все лучше делается в компании. Хочешь, докажу? — Не надо. Я знаю, — он почувствовал, что улыбнулся. В тьме ночи улыбка у Содзе стала заметней, когда он растянул губы в ухмылке. Когда он зарылся носом в шею Тихиро, тот ощутил под пальцами влагу на волосах. — Почему ты опять подрался сегодня? — Ты правда заинтересован? — Да. Казалось, Содзе ему не поверил, но опровергнуть свои догадки ему было нечем. Они легли на постель, и теперь Тихиро жался к нему, пока слушал очередную нелепую историю о глупом споре, приведшем к бойне. Ничего интересного в этом не было, а чрезмерно подробные детали его утомляли, но Тихиро все равно слушал, потому что было нечто, что вынуждало его делать это, нечто в голосе Содзе, нечто в его жестах, едва различимых в темноте выражениях… Он почувствовал, как рука скользнула ему под кофту, забираясь все выше и выше, пока пальцы не достигли спины и не начали ее гладить, чуть царапая ногтями, и он прикрыл глаза, воспринимая эту дурацкую кровавую историю как колыбельную. Его голос убаюкивал все сильнее. Ему нравилось, когда Содзе покидал этот образ — страшного врага, хищника, становился иным и раскрывал свои стороны, известные разве что паре человек. Он был подобен луне — столь далекий, появлявшийся лишь по ночам в своем истинном великолепии, и приходилось ждать, когда же луна взойдет целиком, когда же Содзе Гэнити сбросит миллион шкур, чтобы раскрыть перед Тихиро свое сердце. Рядом с ним Тихиро словно перерождался, он мог наконец отбросить мысли о мести и недостижимой цели, оставить переживания далеко, пока сам сладко грезил о том, как когда-нибудь все это прекратится, как когда-нибудь он постарается вернуться к своей прошлой жизни, и, пусть маятник нельзя было повернуть вспять, он притворится — а Содзе будет навещать его, все такой же надоедливый и столь же одержимый мужчиной семьи Рокухира, только не отцом, а им. Поцелуи на шее тонкой дорожкой спускались вниз, не оставляя следов, но вместе с тем столь горячие, почти обжигающие. Как мог он не послушать свой эгоизм и отвернуться от человека, что сказал тогда — я так почитаю твоего отца, что потом изменил свое мнение, и выбрал новую икону, которой стал он сам? Как так вышло, что в одном человеке, словно в сосуде, уживался жестокий убийца и человек, что сейчас лежал рядом с ним, подобный отражению луны на воде, далекий и вместе с тем — вот оно, прямо под пальцами, теплое отражение на серебристой глади? Как мог Тихиро устоять и не поддаться? Волки воют на луну, даже приручи ты их, и он не знал, кто из них был настоящим волком, а кто — этой луной. Он доверился хищнику и потерял разум — но как могло быть иначе?