Вернутся к фанфику

Часть первая. Раны

11 декабря 2023, 00:14
— Можно выйти? Учительница молча кивает головой, разрешая удалиться, лишь бы не отвлекать учеников от урока. В её кивке я заметил столько равнодушия, что у самого в груди стало пусто, хотя до этого я отпрашивался с целью выпустить пар, что собственно и сделал сейчас. Идя по школьному коридору, я сильно сжимаю волосы в руках и ненавижу себя каждой клеточкой тела. Снова. Как же херово. Ты жалок, ты противен, ты никчемен. Не смог выучить, недостойный, блять. Ты просто кусок говна, Антон. Господи. Как же хуево. Хочется кричать, невыносимо хочется кричать, и мой рот открывается в немом крике. Иногда помогает, но, видимо, не сейчас. Хочется бить по щекам, слезы катятся из глаз и я понимаю, что идти в туалет не выход. Слишком много свидетелей в нём даже на середине урока. Взять хотя бы уборщицу или других детей. Ноги ведут по лестнице вниз быстрыми и рваными шагами. Мне безумно сильно хочется упасть, разбиться головой об стену, что бы стало больно. Я не отрицаю, что даже навсегда. Я сейчас не отрицаю ничего. На первом этаже, где находится пожарная лестница всегда тихо. Тут не ходит никто, разве что по необходимости. Висят камеры, да, но мне сейчас так плевать на них и хочется только одного. В кармане брюк я нащупываю пластмассовый небольшой канцелярский нож, что взял из пенала, прежде чем уйти. Мне плохо сейчас и я чувствую, как слезы непроизвольно катятся из глаз, из-за этого пелена. Я плохо понимаю что-либо, так что просто выдвигаю лезвие, особо не церемонясь. Преподношу к руке, только концом, провожу. Ещё, ещё, ещё. Линия за линией на бледной коже. Чувствую долгожданную боль, заслуженную. От наслаждения и переизбытка чувств закрываю глаза и ударяюсь затылком о стену позади себя. Уже через двадцать секунд заслуженная боль спадает и приходит какое-то спокойствие и горечь. Я не должен был срываться и делать это прямо в гимназии во время урока, но, чёрт возьми, это мне было необходимо. Глаза я так и не открывал, а когда опустил взгляд на руки увидел кровь. Очень-очень много крови. Она была буквально везде, всё мои руки были ярко-красными, я порезал только левую, правая просто была испачкана от чужой, и на серую плитку вот-вот упадут капли с моих рук. Я сильно про матерился. Надо же, к боли привык настолько, что перестарался в этот раз. В голове стоял шум и лёгкая паника. Что делать-то, блин? На шрамы, что останутся после таких сильных порезов — плевать. Сейчас нужно было хоть как-то остановить эту кровь и не допустить, чтобы она вытекала из ладоней. Я услышал, как тихо открывается и закрывается одна из железных дверей, ведущая на пожарную лестницу. Ещё секунда — и звук шагов откуда-то сверху, видимо, спускаются. Я стал материться про себя сильнее, но попытки встать даже не предпринимал, человек мог просто пройти на второй этаж, а своим лишним шорохом я бы заставил его только насторожиться. Однако, видимо, он насторожился и без моего постороннего шума. Я только успел моргнуть — честно! Как ко мне тут же подбежал молодой мужчина, мой преподаватель — Арсений Сергеевич. У него в руках были стопки бумаг — даже не тетрадей — какие-то документы. Он бросил их на пол в ту же секунду и подлетел ко мне, упав на колени. — Господи, Антон, что с тобой? Ты слышишь меня? Посмотри на меня! Он легко берёт мои щеки, как-то очень нежно, едва-едва. Наверное, ради того, чтобы я не мог чувствовать его дрожащие пальцы. Однако в его глаза я смотрел. Такие голубые, красивые, небесно-чистые. Я не очень хотел видеть их в этой ситуации. — Со мной всё в порядке, Арсений Сергеевич. — чуть дрожащим голосом ответил я. — Как? Антон у тебя все руки в крови. Её очень много, ты не видишь? — кровь, кажется, остановилась. Это хорошо, наверное, поэтому учитель не трясется от страха и не вызывает скорую помощь сразу. Его ученик в сознании, с ним можно, правда можно разобраться без посторонней помощи. — Да, простите, я не знаю, как так получилось… — оправдывался я, но меня перебили. — У тебя руки не болят? Ты вообще как себя чувствуешь? В глазах не темнеет? Слабость есть? — обеспокоенно тараторил химик, всё ещё сидя передо мной на коленях и разглядывая мои руки. Раны он на них не видел — они были полностью залиты кровью, что, несомненно, хорошо. Я и сам уже пугаюсь увидеть там то, что успел сделать. Определенно ничего хорошего, возможно, даже очень страшно. — Ничего из этого. — твердо сказал я, и предпринял попытки подняться. — Мне нужно встать. Учитель тут же помог, взял меня за более-менее здоровый участок кожи, а это оказалось правое предплечье, и потянул наверх, поднимаясь вместе со мной. Я встал, выпрямился и тут Арсений Сергеевич замер, смотря за мою спину. Я повернулся туда же и увидел на полу полностью красный, испачканный в крови канцелярский нож. Слишком мелкий, я и не заметил, как уронил его куда-то себе за спину, благополучно забыв. У меня всё ещё дым перед глазами и не до конца понимаю произошедшего. Это странно, потому что раньше у меня меньше времени уходило на то, чтобы прийти в себя. — Это, — стальной голос. Холодный, как металл на серой плитке. — Это не моё. — перебил я учителя, не зная, показать ему свои руки, что бы он увидел и поскорее отвёл меня с ними куда-нибудь или наоборот спрятать их, лишь бы лишний раз не напоминать о злосчастных порезах. — Антон, раны глубокие, нам нужно их обработать. — серьёзно сказал он, побуждая меня к действиям, а конкретно начал тащить меня в медпункт. — Разве медсестра в школе? — почему-то мой голос был тонким, дрожащим. Наверное, из-за пересохшего горла, а может быть потому, что не настроен я был на разговоры в ближайшие часы. — Да. И нам лучше поторопиться. — секунда ушла у учителя на то, что бы взглянуть на свои наручные часы на левой руке, затем он положил свою довольно большую ладонь мне на лопатки и повёл в сторону выхода с пожарной лестнице — всего два больших коридора, и в глубине гимназии будет нужный кабинет. Повезло — кровь не капала на пол, чего я так боялся. Не хотел я лишней огласки, будто все, если увидят кровь, то обязательно поймут, что она моя. Чушь, но и резаться тоже нормальным не считается. Я вообще ненормальный, но пытаюсь всех и себя в этом переубедить. Мы шли по коридору молча, до звенящего шума в ушах молча. Я шёл с протянутыми перед собой ладонями до сих пор не видя на них ран, а лишь сплошную кровь. Этот цвет мне нравился, как и рука на моих лопатках, и я как-то не хотел, чтобы это всё прекращалось. Химик постучал в дверь, табличка на которой гласила, что это «медпункт», и сразу зашёл, не церемонясь. Страшно представить, что творилось в нём. Ни каждый день увидишь всего в крови ученика, да ещё и такого тихого, что сделал это с собой сам. Когда дверь распахнулась и меня быстрее затолкали внутрь, я почувствовал резкий запах медикаментов, горьких лекарств и, что самое неприятное, увидел иглы. Я неосознанно оттолкнулся назад, где стоял Арсений Сергеевич, и чуть ли не врезался в него. Мне захотелось до банального отсюда сбежать. — Плохо? Антон? — тут же среагировал учитель, но я продолжал стоять и не падать, только мои руки, что я не мог никуда деть, начали заметно подрагивать. — Давайте уйдём, прошу. — попросил я тихо, снова нехотя заглядывая в голубые глаза. Я знаю, что при желании в глазах напротив можно прочитать абсолютно всё, а это значит, что и страх от нахождения здесь увидеть тоже можно. — Антон, твои руки нужно обработать, нельзя так просто отсюда уйти. — Меня посадили на кушетку и женщина, что без слов поняла, что нужно сделать, быстро начала искать вату, бинты, мази, лекарства, что именно, я не видел. Мне было не до этого. Мои руки всё ещё в крови, но я так устал держать их, что они опускались во всех смыслах этого слова. Я не прекращал смотреть в голубые глаза, желая добиться нужного мне эффекта — Арсений Сергеевич должен забрать меня из этого тошнотворно пахнущего места и как можно скорей. Мне здесь страшно. Мне здесь неприятно. Я не больной. Я не должен находиться здесь, я в порядке, видите? Я в порядке! Руки начинали уже трястись. Химик, с разрешения медсестры подошёл ко мне и присел на корточки. Его и без того мятый от стояния на коленях в коридоре костюм стал выглядеть ещё хуже. Помялись брюки, пиджак и рубашка, а мужчина, всегда идеальный и правильный, не обращая на это никакого внимания, продолжал смотреть на меня. — Тош, ну зачем? Неужели была на это причина? — тихо спросил он, кладя руку на моё колено. Стало легче, но я по прежнему ничего не мог ответить ему. Я не мог сказать ему, потому что он не поймёт, потому что ему бессмысленно знать причину, он не сможет помочь. От этого не помогают психологи, от этого нет лекарств. Да ничего не получится, если я сам не признаю в себе проблему, а я, сидя сейчас на кушетке с окровавленными руками и наверняка очень глубокими порезами на одной из них, продолжаю уверять себя и всех, что я в порядке и всё нормально со мной. — Встань, промоем руку. — я вздрогнул. Так резко ушёл в свои мысли и засмотрелся в голубые глаза, что сначала не распознал голос молодой медсестры. От этого я тоже вздрогнул — неопытная. А вдруг сделает что-нибудь не так? — Антон, встань. Ты ходить можешь? — голос Арсения Сергеевича. Я медленно поднялся с кушетки, но от химика отказывался отходить даже на шаг. Я тесно прижался к нему, понимая, что мне сейчас это нужно. Видимо, я ещё не пришёл в себя. Девушка во врачебном халате не внушала мне доверия. Арсений Сергеевич на удивление понял меня, подошёл к раковине вместе со мной. Мне начали аккуратно промывать руки, кровь на которых уже успела застыть и покрыться не корочкой, но отчётливой плёночкой на ладонях. Неприятно. Покалывающую боль я чувствовал лишь иногда, до этого мне будто анестезию вкололи и мне было абсолютно плевать. Сейчас так же меня держали, и молодой девушке промывать мои раны помогал Арсений Сергеевич. Я чувствовал его помощь, его аккуратность в столь щепетильном деле, и это успокаивало меня. Когда раны, на которые я принял решение не смотреть, обрабатывали, я чувствовал лишь ноющую боль в левой руке — вторая была целая, только испачкана кровью, отчего я слышал облегченный и шумный выдох химика. Стоя у раковины я знал, что после всего этого кошмара меня ждёт серьёзный разговор. По моему отстраненному лицу было видно — общаться я не настроен, а если кто-то попытается, то может хоть убить — я не против (и все присутствующие об этом знали), но я не смогу сказать им про себя ни-че-го. — Дома есть кто-нибудь? Я отрицательно помотал головой. — У меня есть ключи. — Не хочу оставлять тебя дома одного. Мою руку обработали — на ней лежал толстый слой бинта, такой, что с трудом можно было согнуть пальцы, но и этого делать не приходилось — ладонь и сухожилия болели невыносимо. — Теперь тебя вообще нельзя оставлять одного. — серьёзно и строго проговорил Арсений Сергеевич, поднимаясь на второй этаж в кабинет химии вместе со мной. У меня не было выбора, против его взгляда я устоять не смог, да и он давал понять, что оставлять одного меня не намерен, а куда я пойду? — Мне рюкзак нужно забрать. — опомнился я, когда дверь закрытого на ключ кабинета открылась. — Из какого кабинета? — Из литературы. Химик промолчал. Он лишь открыл вторую дверь, ведущую в лаборантскую, нахождение в которой всегда казалось мне чем-то особенным, уютным. — Что же там такого случилось, что ты побежал резаться в пустом помещении? — меня передернуло от последнего глагола. Нельзя, нельзя было говорить об этом с учителем. Нельзя и страшно. — Я нормальный. — едва слышно проговорил я, но вслух, будто самому себе напоминая, кто я и что мне ничего плохого грозить просто не должно. — Антон, я задал вопрос. — строже. Ну вот и что я вам должен ответить, Арсений Сергеевич? Хоть узлитись, вы ничего не добьетесь от меня. — Арсений Сергеевич, я не понимаю ваших слов, отпустите меня домой, мне нужно отоспаться. — как можно твёрже бросил я, вкладывая в эти слова всю ненависть и холод, понимая, что то, о чём я попросил, сейчас мне просто необходимо, и выхода как такового у меня нет. — Так ты просто спать хочешь? — наигранно-умилённо протянул химик, складывая ладошки вместе и смотря на меня, как на куколку. На хрустальную. — Я поэтому тебя в крови нашёл? С ножом? — Нож не мой. — прорычал я сквозь зубы. — Да? Чем докажешь? — преподаватель облокотился на стоящий передо мной стол и смотрел на меня с вызовом. Во мне начинала кипеть эта злость. Я прикрыл глаза и откинулся на спинку дивана резко, начиная считать про себя до десяти, чтобы не взорваться окончательно, передо мной всё же был мой учитель, да и вообще мы находимся в стенах гимназии. Химик, видимо, перетрактовал мои действия неправильно, потому что через пару секунд я услышал: — Тош? Всё нормально? Плохо? — он приблизился на пару шагов, но не слишком близко. До десяти я досчитать не успел, но его голос меня успокоил. — Простите меня, что не сдержался, но мне правда лучше уйти домой или на уроки. — ответил я совершенно спокойно, снова, даже глазами передавая всё спокойствие точно в голубые, что выражали всю серьёзность, а тонкие губы напротив были поджаты. — Антон, я не могу тебя отпустить. То, что я видел, никак не клеится с тобой. Я вообще не понимаю, что могло пойти не так в твоей жизни. Тебя обижают родители? Я отрицательно мотнул головой. Казаться нормальным. — Одноклассники? Повторил жест. — Тогда что? — Я не хочу и не буду с вами это обсуждать, Арсений Сергеевич, при всём уважении к вам. — Не нужно мне твоё отношение. — горько вздохнул учитель. — Тогда тебе придётся разговаривать со специально обученными людьми. — он сел со мной рядом на диван, складывая руки в замок и опустив голову. — А так я бы мог правда тебе помочь. — Как? — на выдохе. В груди что-то остановилось и стало трудно дышать. — Если кто-то об этом прознает, — он головой кивает в сторону моей руки, пока я инстинктивно убираю её за спину, — тебя поставят на учёт, лишат многих профессий и поступлений в хорошие вузы или могут накачать препаратами до степени овоща. Я же вижу, что ты нормальный, почему страдаешь такой… — учитель снова вздохнул. — Я бы мог просто поговорить с тобой и помочь. Ты не хочешь? Я подумал, но не долго. В принципе, я изначально знал ответ на все его вопросы. — У меня есть шанс подумать? Я сейчас ничего вам сказать не смогу, мне правда нужно отоспаться. У нас с вами урок в пятницу. Можно будет подойти к вам? Брюнет неодобрительно поджал губы. Я знал — жалеет, жалеет, что ещё думает над столь глупым вопросом, пожалеет и потом, если свяжется со мной. Я в порядке. Всё в порядке. Моя жизнь в порядке, а я — абсолютно нормальный. По мне не видно? Не видно? Что ж, видимо, не было видно никому до этого момента. Теперь Арсению Сергеевичу явно интересна моя «другая сторона». Но другой стороны нет. Я один. — Хорошо, Антон. Я даю тебе время подумать. Но… Если я увижу ещё… — тут его взгляд потемнел и я решил про мяукнуть (чёртов голос): — Всё нормально будет. Простите ещё раз. Я хотел встать, но учитель неожиданно сам помог мне подняться, ещё придерживал меня пару метров, но я чувствовал себя нормально, сам про себя знал — не нужно переживать. Когда я молча вышел из школы и направился к себе домой, я почувствовал грусть и некую тяжесть. Стало совестно перед химиком, ведь он, вроде как, правда хотел помочь. Но будет ли хотеть помогать в пятницу? Возможно, стоило ему рассказать всё сейчас, но я просто был не в состоянии. Сами видите, если начинает просыпаться мозг и совесть, значит, меня начинает отпускать. Арсений Сергеевич хороший препод, вроде, я его уроки прогуливаю часто и на них редкий гость, а ещё я не знаю, что он за человек. Не могу я довериться первому встречному, пускай и своему учителю. Он увидел то, чего не должен был, он свидетель, а от них, как правило, нужно избавляться. Я всё ещё внушаю себе, что он не сможет мне помочь, потому что не психолог и не врач, а ещё я в порядке, так что ничего со мной делать не нужно. Рука сильно болит и хочется унять боль другой физической, перенести на ноги, например. Эх, жаль только, что мой канцелярский нож был единственным и таким верным. Где он теперь? Продолжает лежать на серой плитке или его забрал Арсений Сергеевич?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!