Вернутся к фанфику
По щучьему велению
20 июня 2024, 09:35 Любимый абрикосовый компот грустной лужицей растекается прямо под машиными ногами. Её обречённый взгляд падает на гранёный стакан, который вопреки всему (и во славу Советскому Союзу) остаётся целым и невредимым даже после того, как Лебедева его в сердцах пинает от себя подальше. Увы, тарелка с гречкой такой же стойкостью похвастаться не может.
— Ты сдурел?! — подлива перемешивается с компотом, и Маше аж рыдать хочется.
Ей нельзя. Тут много людей.
— Сама виновата, — тихий рык в ответ ни разу не улучшает положение, и Маша вспыхивает в ту же секунду, намереваясь испорченную гречку закинуть кому-то за шиворот.
Этот «кто-то» проглатывает самые страшные ругательства, глядя на здоровенное пятно от котлеты, что красуется на белой рубашке. Маша испытывает злорадный восторг, порываясь вернуть едкое обвинение, но успевает только открыть рот, когда за спиной вдруг слышатся грозные тяжёлые шаги. Стук каблуков похож на отсчёт последних секунд спокойной жизни, и две пары встревоженных глаз сталкиваются испуганными взглядами прежде, чем по столовой разносится:
— Лебедева! Суворов! Васильев! Немедленно в мой кабинет!
— А я почему?! — Андрей стоит за спиной Марата с полной тарелкой супа и хлопает глазами с такой правдоподобной невинностью, что Маша ему даже верит.
Флюра Габдулловна медленно поворачивает голову в его сторону.
— Понял, — кивает Васильев и торопливо ставит тарелку прямо перед каким-то худеньким третьеклассником. — Иду.
Губы завуча сжимаются в тонкую ниточку, и Маша думает, что конец, вероятно, выглядит именно так.
Неожиданная широченная улыбка Марата напротив лишь подтверждает ее догадку.
***
— Бред, — шепчет Лебедева и размашисто зачеркивает целый абзац на двойном листочке. Злость в ней кипит так, что макушка, кажется, скоро будет подпрыгивать, словно крышечка от чайника. Она по крупицам возвращает себе утерянное самообладание, считает до пятидесяти, потом до ста и обратно. Шумное дыхание Суворова все эти числа разбивает в пух и прах, поэтому Лебедева кусает губы и начинает успокаивать себя детскими песнями. Через долгие двадцать минут Маша понимает, что «раз дощечка, два дощечка» — это не лесенка, а потенциальное орудие убийства. К шумному дыханию Суворова прибавляется стук его ручки по парте и дергающаяся нога, которая ещё и задевает машин стул. — Из-за тебя все, — не пытаясь скрыть обиду и раздражение, бормочет она. И в ту же секунду спиной чувствует, как Марат поднимает голову и въедается ей в затылок холодным взглядом. — Ты чё, издеваешься? — его голос обманчиво спокойный, и Маша резким движением поворачивается к нему, сердито хмуря брови. — Это я издеваюсь? — она дрожит от негодования. — Нас оставили после уроков писать сочинение на тему «Плохое воспитание советского подростка: причины и последствия». И застряли мы здесь до тех пор, пока за нами не придут родители, которым Флюра Габдулловна уже позвонила и доложила все в самых ярких подробностях! И все из-за того, что ты вдруг возомнил себя непонятно кем! — Чё ты несёшь? — Марат от злости даже встаёт с места. — Ты кинула в меня котлету! — Потому что ты меня толкнул, и весь мой обед оказался на полу! — Маша вскакивает вслед за ним. — Ну не на голове же! — Я должна сказать тебе «спасибо»?! — Скажи! — Спасибо! — Пожалуйста! — Здорово, ребята, — подаёт голос Андрей, наблюдающий за разворачивающейся картиной с противоположного ряда. — Вам прям удалось найти общий язык. Видно, что вы отлично ладите. Маша кидает в него колкий взгляд и склоняет голову. — Твои остроумные комментарии здесь совершенно не к месту, Васильев, — получается слишком едко, слова на кончике языка даже начинают горчить, но Лебедева себя не тормозит. — Раньше надо было говорить. Например, чтобы остановить своего будущего сокамерника. — Сокамерника? — голос Марата смешно повышается и дрожит на последнем слоге. — Остановить? — в тон ему переспрашивает Андрей и выставляет палец. — Его? Он же бешеный. Суворов переводит возмущенный взгляд на друга, дышит тяжело и часто, и Маша думает, что сейчас ей, возможно, придется ещё и драку разнимать. Отвратительный вторник. Просто отвратительный. Но Марат лишь хватает свой листик с парты, комкает и беззлобно кидает в Васильева. Тот ожидаемо уворачивается и фыркает, поднимая руки. — Вот, говорю же: бешеный. Лебедева закидывает голову и с обречённым стоном плюхается обратно на стул. Ее раздражает абсолютно все: солнечные блики, скрипящая парта, неровный край вырванного из тетради листа, клякса на рукаве, пропахший супом фартук, что валяется где-то около портфеля в самом конце класса. Но больше всего раздражает, конечно, Суворов. Хмурый взгляд и косая улыбка привычны и узнаваемы. Маша не смотрит, но чувствует их остро, как если бы ей проткнули палец циркулем и давили-давили-давили. И давят же. Она прислоняет ладонь ко лбу и стискивает зубы. Копошение за спиной ее совершенно не волнует, пока Марат вдруг вальяжно (и демонстративно) не проплывает мимо нее к окну, распахивая то одним резким движением. — Эу! Мелкий! — хрипло и громко. Лебедева кривит губы. — Да, ты, в синей шапке, сюда иди! Маша не меняет позу, не поднимает голову, но позволяет взгляду метнуться в бритый затылок. Ей приходится напрягать слух, чтобы разобрать следующие слова. — Знаешь, где хоккейная коробка? — Ну? — Понукай ещё, нукалка. Турбо найди. Или Зиму. Скажи, Адидаса и Пальто вытащить надо. Пальто, значит. Лебедева не выдерживает и поворачивается к Андрею, состроив обвиняющую гримасу. Васильев увлеченно разглядывает потолок. — А чё мне за это будет? — мальчишеский голос звенит на морозе. — Ты не охренел ли? — Суворов вывешивается из окна, удерживаясь пальцами за деревянную раму, и у Маши отчего-то сердце пропускает удар. — Пиздить тебя не будем. Нормально? — Хорошо! — тут же следует радостное согласие. Лебедева кривит губы и поспешно отводит взгляд, стоит Суворову повернуться к ней. Она ждёт, что он скажет что-то едкое и язвительное, но вместо этого слышится лишь тихое хмыканье. А затем класс снова погружается с тишину. Долгие пятнадцать минут (Маша смотрит на часы, а для достоверности ещё и считает секунды по себя) кажутся громадной вечностью, которую ой как не хочется делить с двумя хулиганами. Один из них ещё и пыхтит хуже паровоза. Но Машу беспокойство Марата даже забавляет. Он носится по классу, постоянно пялится в окно, да так, что носом утыкается в холодное стекло, и все время достает Васильева. — Ну где он, блин? — Не знаю я, — шипит Андрей уже, кажется, сотый раз за последние пять минут. Маша расслабляется и откидывается на спинку стула, разминая шею. Ее настроение поднимается так же быстро, как каменеет лицо Суворова, и она не может отказать себе в удовольствии уколоть и без того заведенного Марата. — Ну а чего вы ждали? — она жмёт плечами. — Вы бы ещё сказали «по щучьему велению, по моему хотению, хочу сбежать от Флюры Габдулловны живым и здоровым». Кстати, — она поворачивается в сторону Марата, — попробуй! Это точно должно сработать! И ровно в тот момент, когда лицо Суворова становится неестественно багровым, когда Андрей зажмуривает глаза в ожидании страшного, а Маша победно вскидывает подбородок, дверь кабинета с оглушительным скрипом открывается. — Ну просто команда по спасению мира, а не восьмиклассники, — явную иронию в голосе перекрывает что-то холодное и стальное, что-то, от чего весь класс замирает в тишине. Первым в себя приходит, как ни странно, Марат. Он переводит взгляд на Машу и как-то потеряно шепчет: — Это не щука. Маша тяжело сглатывает. — Нет, — ответный шепот едва различим сквозь стиснутые зубы, — это моя сестра. Она заставляет себя повернуть голову в сторону двери и натянуто улыбнуться. — Привет, Нина! Как дела в университете? Старшая Лебедева поднимает брови и, откинув блестящий локон за плечо, медленно двигается к партам. — В университете? О, прекрасно, — обманчиво спокойный голос убаюкивает. — Практика сегодня закончилась на удивление рано, представляешь? Я вернулась домой, решила начать готовить ужин к приходу родителей, жду тебя, а тебя всё нет и нет. Думаю, ну что же такое? Неужели опять внезапный дополнительный английский? — острый взгляд в сторону Суворова. — А потом вдруг телефонный звонок! Нина легко улыбается и останавливается у парты младшей сестры. Маша вжимается в стул и ждёт-ждёт-ждёт, когда же чужое терпение даст трещину. — Оказывается, ты учинила разгром в школьной столовой, — глаза Нины становятся шире, — и забрать тебя нужно только через кабинет завуча. Маша опускает голову, не в силах сопротивляться гипнотизирующему взгляду старшей сестры. Нина ее сейчас проглотит как самый настоящий удав. Скорей бы. Лишь бы совесть не мучила. — Я… — Ты молодец. Маша вскидывает голову и от удивления даже открывает рот. — Что? Нина легко дёргает машину косичку тонкими пальцами. — Флюра Габдулловна рассказала… Нет, вернее будет сказать «прокричала» в трубку, что ты наваляла младшему Суворову, — она наклоняется так, что запах ее мягких и сладких духов касается кожи, и шепчет в самое ухо: — сильно ему досталось? — Я измазала его рубашку котлетой, — все ещё растерянно проговаривает Маша. — Так ему и надо. Уверена, у тебя были для этого серьезные основания. Слишком много позволяют себе эти… Суворовы. Маша непонимающим взглядом буравит старшую сестру, пока один из «этих Суворовых» мотает головой, пытаясь вникнуть в суть происходящего. И когда пазлы складываются, а мысли вдруг обретают явные очертания, он, наконец, выкрикивает: — Вы чё, сговорились что ли?! Вы… Проснувшийся Васильев своевременно подлетает к другу и, хлопнув ладонью по его плечу, громко перебивает: — Марат хотел сказать, что… — Что я вообще-то нихера не виноват, понятно? Суворов-Суворов, а чё Суворов-то? Я, может, честь её защищал, — он тычет в Машу, пока Андрей отчаянно пытается его усмирить, — а вы! Да идите знаете куда, со своими закидонами! Маша не замечает, как Нина вскидывает брови и скрещивает руки на груди, но замечает, что собственное сердце ускоряет бег. — Что значит «защищал ее честь»? — голос становится звонче и выше, а ладони — горячее. Васильев показательно мотает головой и широко раскрывает глаза, но Марат скидывает его руки и выпячивает грудь. — То и значит! Чё думаешь, Керимов просто так за тобой бегает последние дни? Сидит с тобой, пока Юлька твоя болеет, портфель твой таскает, лабораторные тебе все делает, компоты тебе эти дурацкие в столовке берет просто так? — Марат, — шипит Андрей ему на ухо, но Суворов лишь отмахивается. — А ты ходишь вся такая счастливая, как будто сама лабораторные эти не сделаешь и компот весь выпьешь! Все три стакана! А Керимов твой редкостный урод! Маша сжимает кулаки и не понимает, почему ей вдруг становится тяжелее дышать. Она напрягается всем телом и сдерживает внутренний жар, который ползет по лицу. А Марат пыхтит от злости и сверкает темными глазами, вбивается взглядом прямо в сердце и все там переворачивает к чертовой матери. — Звал он тебя на дискотеку? И Лебедева вдруг все понимает. Она выдыхает и разжимает кулаки, поправляет выбившуюся прядь и часто моргает. — Ну? — настойчиво повторяет Суворов. — Звал или нет? — Звал, — просто отвечает Маша и чувствует предательскую дрожь в коленках. — Ты поэтому меня сегодня от него отпихнул так, что весь суп оказался на фартуке? Суворов замолкает. Он хмурится несколько секунд, а потом как будто понимает, что произошло на самом деле. Марат косится в сторону Андрея, который поднимает руки и одними губами шепчет «я пытался». Затем смотрит на Нину, что стоит неподвижно с того момента, как он принялся выговаривать всю подноготную. И только потом встречается взглядом с Машей. Лебедева не позволяет себе улыбаться, но позволяет смотреть мягко и, к ее ужасу, понимающе. Позволяет себе немного краснеть. — Так, хорошо, товарищи, — Нина громко хлопает и спасает второй раз за день, — ты, — она тычет пальцем в Васильева, а затем и в Марата, — и ты. Вам очень повезло, что я убедила вашу надзирательницу не звонить вашим родителям, так что сейчас вы идете со мной. Немедленно. С остальными… подробностями разберемся позже. Маша, забирай портфель. На выход! Общий выдох облегчения перебивается очередным скрипом двери, и Андрей Васильев, как единственный невинно пострадавший, от досады издает что-то похожее на вой. — Да закончится когда-нибудь этот день или нет?! — Вот и я о том же, — громко и безапелляционно. — Маратик, чё за дела? С какого такого… — Дамы! — громко вставляет Марат. — …перепуга, мой ты драгоценный, мне нужно забирать тебя из школы? Не припомню, чтобы к нам пришивались первоклассники. Или чё, у нас новые понятия, о которых я не в курсе? Маша во все глаза пялится на высокого и худого парня с разбитой губой, боясь лишний раз моргнуть. Весь он острый, угловатый, морозный, а волосы из-под шапки торчат мягкие. Странный такой. Она чувствует пальцы сестры прямо на предплечье: хватка твердая, но аккуратная. Лебедева понимает, что это значит, поэтому не вырывается. Нина немного заслоняет ее собой и поднимет плечи. Парень замечает их сразу. Он долго отчитывает Марата и Андрея, но все время косится на Нину, всегда при этом немного замедляясь. Маша его не осуждает. Нина красивая. На самой долгой паузе парень поворачивается к ним и, склонив голову, произносит: — Прошу прощения за столь неприятную для ваших глаз картину, — он прислоняет ладонь к груди. — Надеюсь, ваше духовное равновесие не пошатнулось. Нелепое изумление на лицах одноклассников заставляет Лебедеву прыснуть прямо сестре в плечо. Нина нисколько не расслабляется. — Не нужно паясничать, — холодно чеканит она, — Вам это не к лицу. Оно у Вас, к слову, разбито. Парень напротив прищуривает левый глаз. — Давеча сражался на дуэли, — в таком же тоне отвечает он. — Турбо, ты че? — влезает Марат и получает от парня гневный взгляд прямо в переносицу. — Все, понял. Нина и бровью не ведёт. Она шагает в сторону выхода и тянет Машу за собой, все ещё немного ее прикрывая. — Турбо? — ровный голос дёргается в насмешке. — Как жвачка? — Нет, — ничуть не смутившись отзывается парень. — Как… — он окидывает старшую Лебедеву взглядом, — неважно. Нина на секунду замирает и впивается взглядом в незнакомца. Тот ожидаемо расплывается в улыбке. — Без разницы, кто Вы и кем приходитесь этим хулиганам, но дети идут со мной, — она кивает Марату и Андрею, — вперёд. Васильев делает шаг, но Марат крепко хватает его за руку, удерживая на месте. — Понимаете ли… — Турбо замирает в вопросе. — Нина, — подсказывает Суворов, за что получает молнию в лоб уже от Лебедевой. — Понимаете ли, Нина, — он говорит медленно и тягуче, и Маша против воли заслушивается, — никак не могу отпустить ребят с вами. Обещал их родителям, что буду присматривать за ними. А уж за Маратика перед самим старшим братом его отвечать буду. Он кладет широкую ладонь на макушку Суворова и широко улыбается. — Ступайте домой, Ниночка. Ребята доберутся до дома в целости и сохранности. Не верите мне — позвоните вечером их родителям. Нина не двигается места, и Турбо, не найдя лучшего решения, сбрасывает маску учтивости и на выдохе проговаривает: — С ними все будет нормально. Слово пацана. К удивлению Маши, этого вдруг достаточно. Сестра ещё раз смотрит на Марата и Андрея, которые не кажутся испуганными и беззащитными, а затем на Турбо. — Всего доброго, — она целится словами прямо в лоб и, не дожидаясь ответа, выходит из кабинета. — До скорого свидания, Нина! — выпад умело перенаправлен. Маша, все ещё удерживаемая сестрой, едва слышит вновь вспыхнувший разговор. Она не успевает попрощаться, не успевает даже взглянуть на одноклассников, но ловит затылком колючий и уже знакомый взгляд прямо в дверном проеме. А затем дверь захлопывается. Нина с силой тянет ее за собой, торопливо шагая по коридору. Ледяная корка, которой она покрывала себя при других людях лопается, трещит и спадает так явно, что Маша едва узнает сестру. Она тормозит на повороте и бросает портфель, хватая Нину второй рукой и удерживая ее на месте. — Стой, стой, Нина… Нина! Да чего ты? — эхо отскакивает от стен и проваливается между лестничными пролетами. Обычно строгие глаза сестры оказываются мокрыми и напуганными. Маша сжимает губы и отчаянно бегает взглядом по ее лицу, стараясь найти причину беспокойства. — Маша. Нина осторожно берет в руки ее лицо и смотрит прямо в глаза. — Я тебя очень прошу, ни за что на свете, что бы тебе ни говорил этот младший Суворов, каких бы светлых чувств он к тебе ни испытывал, какие бы благородные стремления ни руководили им, пожалуйста, Маша, никогда с ним не связывайся. Маша чувствует себя потеряно. Холодные дрожащие руки сестры на щеках ощущаются слишком сильно, в затылок все ещё давит взгляд карих глаз, а форма до сих пор пахнет столовским обедом. И Маша хочет лишь поскорее прийти домой, переодеться и крепко заснуть, отложив этот день на самую дальнюю полку. Но Нина перед ней почти плачет. Поэтому она говорит лишь тихое: — Хорошо. В конце концов, связаться с Суворовым и думать о Суворове — разные вещи. Осталось лишь в это поверить.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!