I : Плохой человек

Предисловие к изданию

Лондон, 1939

Я долго сомневался, стоит ли публиковать этот дневник.

Кому-то он покажется романом о взрослении, кому-то — исповедью неверующего, кому-то — поздним покаянием. Думаю, в какой-то мере каждый будет прав. Но, тем не менее, из всего многообразия я выделяю важным лишь одно: память.

Перед вами история о человеке, чья воля к жизни не знала границ.

Я не берусь судить, кем он был.

Я просто публикую то, что осталось.

В память об Эрике Леншерре

Глава I

Плохой человек

1 декабря, 1905

Утром моросил дождь. Генри выиграл. Вчера за обедом один парень с третьего курса заявил, что сегодня обязательно выпадет снег. Декабрь ведь. Генри поспорил с ним на целый франк. Поспорил и выиграл. У него отличное чутье на погоду. Сидели вместе с ним на латинском. Он не разговаривал со мной с субботнего матча, но сегодня сдался. То ли устал обижаться за тот разгром, который устроила команда красных, то ли франк и последние новости, которые он черт знает где услышал, стали отличным поводом для временного перемирия. Итак. Криво улыбаясь и морща нос, Генри рассказал, что к нам переводят новичка. Да, прямо в середине учебного года. Да, прямо в наш класс. Не знаю. Звучит странно. Похоже на очередную идиотскую шутку Генри. На вопрос, откуда он об этом знает — Генри встряхнул рыжими кудрями и пожал плечами. А потом наклонился к моему уху и уже открыл рот, как раздался звонкий шлепок. Следом еще один. Мой затылок загорелся от боли. У мисс Трелони тяжелая рука. Не стоило тогда спорить с Генри и коротко стричься. Пока у меня были густые волосы — наказания мисс Трелони не ощущались так.

2 декабря, 1905

Снег все-таки пошел. (не повезло тому парню, ошибся всего на день) Даже погода не испортила нашу оглушительную победу на матче. В этот раз мы с Генри играли в одной команде, за синих. Я разбил колено, зато вырвал решающий гол. In podicem tuum, идиоты с пятого курса! Ну и кто теперь сосунки? Когда-нибудь они поймут, что английское регби — не только про силу и рост, но и про стратегию. Нескоро, надеюсь, иначе я останусь без карманных. Не люблю брать деньги у управляющего. Освальд требует отчет за каждый потраченный грош и ему плевать, что это мои франки.

2 декабря, 1905. Вечер

После матча закупились в булочной напротив пансиона. Генри предложил спрятаться в галерее за библиотекой и сожрать все там. Я отказался и сказал, что мы не обеднеем, если поделимся засахаренными орешками с однокурсниками. Генри закричал: «Ксавье, Per Iovem! Твоя доброта тебя погубит!» Я рассмеялся. Он нахватался этого на уроках мистера Хедли. Только вот Генри забыл, что «превосходно» по философии у меня, а не у него. Несмотря на свои слова, он уступил, и мы ели в спальне вместе с ребятами. Из трех кульков орешков я успел съесть только пару штук, но не жалею об этом. Генри наконец рассказал, откуда знает про новичка. Оказалось, он подслушал перепалку Освальда со стариком Эшби. Новичка переводят к нам по инициативе «дома милосердия». Освальд был в ярости. Еще бы. Очередной стипендиат, обеспечение которого ложится целиком на пансион. Освальд ненавидит стипендиатов. Мы весь вечер обсуждали новичка и думали, каким он будет. Генри лишь смеялся, фыркал и улыбался во всю рожу. Только после отбоя он шепнул мне, что новичок — жид, которому удалось спастись во время Одесских погромов. В животе будто появилась огромная черная яма. Не знаю почему. Но точно знаю, что мне не понравилось слово «жид».

8 декабря, 1905

Эрик Леншерр. Он вошел в класс вместе с мисс Трелони. Уверенно и спокойно. Так, будто вовсе не новичок. Леншерр не прятал взгляда и держал спину ровно, несмотря на форму, которая явно была велика. Я уверен — Освальд специально выбрал ту, что не по размеру. Мисс Трелони представила Леншерра и попросила помочь ему освоиться. Вряд ли он в этом нуждается, подумал я. В столовой он сел за отдельный пустой стол, хотя в пансионе так не принято. Каждый курс ест вместе. Генри попытался объяснить Леншерру негласные правила, но вернулся ни с чем. Для Генри это было плевком в шелковый галстук. Мы весь день украдкой разглядывали Леншерра. Как необычного зверя в приезжем цирке — опасного, но очень интересного. Наверное, мне было бы неприятно от такого, но я сам не мог перестать смотреть на него. Впалые щеки, короткая стрижка, синяки под глазами, бледная кожа и костюм пансиона, висящий мешком. Он выглядел как викторианское приведение, разве от такого можно оторваться?

8 декабря, 1905. Вечер

Леншерр попал в нашу спальню. В наш Дом. Генри вновь попытался разговорить его. Притащил стул к его постели, развернул спинкой, и начал глазами сверлить Леншерра. Спросил на английском, не немой ли он. В ответ не получил и взгляда поверх потрепанной Прусской газеты. Тогда Генри переспросил на немецком и снова услышал тишину. После этого он повернулся к нам и спросил: «Может кто-то из вас знает жидовский?» Ребята заржали, как лошади. Я щелкнул зубами. Генри мой лучший друг с первого курса, но иногда он становится настоящим идиотом, похожим на ненавистного нам Освальда. «Ладно, это шутка, не обижайся, — сказал Генри. А потом добавил, — Хотя, кажется, даже если я назову тебя жидовской мордой, ты все равно меня не поймешь». Кто-то рядом со мной хрюкнул от смеха. Я не видел, кто именно. Перед глазами все смазалось и потемнело. Я успел заметить только холодный серый взгляд Леншерра, оторвавшийся от газеты, и резкий взмах его руки. Смех внезапно прервался. Так, будто пространство порвалось и случилось что-то непоправимое. Только спустя пару секунд я сообразил, что стул валяется на боку, а Генри, ухватившись за лицо, сидит на полу и стонет. Леншерр сложил газету, молча поднялся и вышел из спальни. Генри проорал ему вслед: «Придурок!», а когда дверь захлопнулась, он повернулся к нам и с широкой улыбкой сказал: «А ведь понимает, засранец». Кончик его мелкого веснушчатого носа смотрел в сторону, а из ноздрей текла кровь.

9 декабря, 1905

Мы пошли к мадам Рено. Втроем. За окном лило как из ведра. Я еще вечером пытался убедить Генри сходить в лазарет, но он просто обвязал лицо носовым платком и лег спать. Сказал, что заживет, как на собаке. Ночью платок развязался и утром мы увидели на месте его носа огромную фиолетовую опухоль. (выходит, Генри далеко даже до собак) Пока все рассматривали нос Генри, я заметил, как Леншерр заправляет постель одной рукой. Вторую, припухшую, он аккуратно прижимал к животу и старался ей не шевелить. Черная яма в животе стала еще больше. С одной стороны был Генри со сломанным носом, с другой — немой новичок. Возможно, я бы размышлял чуть дольше, если бы Генри не был таким придурком. Вдохнув поглубже, я подошел к Леншерру и спросил, что с рукой. Он махнул головой. Кажется, это означало «неважно». Тогда я попросил дать мне посмотреть. Не знаю зачем, просто после вчерашних слов Генри мне показалось это правильным. Леншерр явно сомневался, но в итоге протянул ладонь. Я дотронулся до посиневшего мизинца, и Леншерр прошипел ругательство на немецком. Все-таки не немой. Тут же в плечо прилетел удар от Майкла. Он сказал что-то про жидовскую подругу и рассмеялся. Внутри все зажглось. Мне надоело. Я развернулся и хотел двинуть Майклу, но Генри оказался быстрее. Он влепил ему затрещину. Майкл согнулся пополам и от этого стало чертовски приятно. Хотя, наверное, было бы приятнее, если бы я двинул ему сам. Мы с Генри все же убедили Леншерра пойти с нами в лазарет. Точнее убеждал я, а Генри стоял рядом и всем видом извинялся за вчерашнее. Словами он никогда не извиняется, только делами. Генри называет это своим credo vitae. В лазарете, как только мадам Рено поняла, что я не из пострадавших — сразу выставила меня за дверь. Чтобы не оказаться на пороге кабинета старика Эшби, мне пришлось потратить припрятанный франк и бежать в булочную за пирожными для мадам Рено. Она обожает шоколадные. Я взял целых три, чтобы сработало наверняка. Не ошибся. Выпустив из кабинета перебинтованных Леншерра и Генри, мадам Рено сказала, что в следующий раз за такое меньше четырех пирожных не возьмет. А Генри, как только мы отошли от лазарета, сказал, что с такими размерами ей не стоит жрать больше одного в неделю.

13 декабря, 1905

«Car rien n’est caché qui ne doive être découvert, rien de secret qui ne doive être mis au jour» Пока отец Давид читал Евангелие, я смотрел в крохотное окно нашей капеллы. Снег огромными хлопьями падал с неба. Вчера старшекурсники взломали стол Освальда и стащили двадцать франков, которые он отказывался выдавать целый месяц. Красный от злости Освальд поднял весь пансион на поиски виноватых. Те вернулись под самый отбой, потрепанные, но счастливые. Генри сказал, что они наверняка ходили в «Маленькую Лилию». Майкл согласился. А потом эти двое поссорились. Генри кричал, что старшекурсников завтра же исключат, а Майкл визжал, что сегодня. Я не удержался и поставил пять франков на то, что старшекурсников не исключат и они отделаются простым выговором. Генри посмотрел на меня как на придурка, но Майкл поддержал. Идиоты. Лавье — сын французского посла, а Грабов — дворянин и сын полковника императорской армии. Освальд может плеваться ядом хоть целый месяц, но этих двоих старик Эшби и пальцем не тронет. Надеюсь, вечером Майкл отдаст мои пять франков.

14 декабря, 1905

Снег покрыл крыши пансиона. Мне нравится снег. На уроке латинского Генри попросил одолжить 10 франков. Я не хотел, но пришлось согласиться. Он хныкал не затыкаясь, а мисс Трелони уже посмотрела на нас и взялась за линейку. После уроков Генри пошел на этаж старшекурсников. Вернулся он с лицом победителя. Украдкой показав мне три самокрутки, он показал головой в сторону двери. Десять франков за три самокрутки… Придурок! Но деваться было некуда, он уже их купил. Я поднялся и Генри сделал то, чего я никак не ожидал. Он показал самокрутки Леншерру! Генри, который готов удавиться за один засахаренный орешек, предложил самокрутку Леншерру! И, о di immortales, Эрик Леншерр согласился! Мы втроем спустились в прачечную, туда, где дымит весь пансион. Усевшись за котлом, мы закурили. Я закашлялся. Леншерр затянулся так, будто курил всю жизнь. А Генри прищурился от наслаждения. Он отправил к потолку два дымных кольца и сказал, что у Эрика хороший удар. Потом добавил, что увидел надпись в библии, которую сделал Эрик. Она ему понравилась. Я спросил, что за надпись. Леншерр впервые заговорил. Неуклюже, с запинкой глухим голосом он сказал: «Gott ist tot». У него необычный голос и явный акцент. Мне стало интересно, почему он так считает. Леншерр не ответил и отвел глаза. Зато встрял Генри. «Потому что мы убили Бога», — сказал он, — «И мы сами себе судьи». Я не сводил глаз с лица Леншерра. В тусклом красном свете и среди густого теплого пара оно выглядело совсем призрачным и далеким. Думаю, Генри ошибся и Леншерр имел в виду нечто другое. Или… Я ошибаюсь и Леншерр в самом деле считает, что Бог мертв? Почему-то меня беспокоит эта мысль.

15 декабря, 1905

Опять весь день лил дождь. Кучи снега превратились в дырявые серые комки грязи. Все так быстро меняется. Иногда я боюсь не успеть. Не успеть дотронуться до свежего снега, не успеть посмотреть на зимний рассвет, не успеть сказать что-то очень-очень важное. Генри сегодня блистал на уроке философии. Они с мистером Хедли разговаривали про Сократа. Я молчал. Думал. Gott ist tot. От этих слов черная яма в животе становится огромной. Неприятной. Но я хочу понять, о чем говорил Леншерр. Он внимательно слушал мистера Хедли, иногда явно порывался вставить слово, но так ничего и не сказал. Да, черт возьми, я весь урок следил за Эриком Леншерром.

20 декабря, 1905

Снег больше не падал. Жаль. Весь пансион живет в ожидании Рождества. Мы украсили наш Дом гирляндами из хвои, повесили на дверь венок и налепили десяток снежинок на стекла. Франки, которые вернул Генри, я тут же потратил на свечи. Поставил по две на подоконники и по одной на каждую прикроватную тумбу. Ель в общем зале будем наряжать завтра. Леншерр не понимает нашей радости. Помогает, но молча и с явной скукой. И все же, есть в нем что-то необъяснимое. Прошло почти две недели с его прибытия в пансион, а он все так же сидит за отдельным столом в столовой. Сегодня я не выдержал и подсел к нему. Он меня раздражает. Как раздражают и вечные перешептывания за нашим столом о немом жиденке. Не хочу их слушать. Генри пересел следом за мной. Кажется, Леншерр впервые изобразил подобие улыбки. Она показалась мне кривой, но теплой.

21 декабря, 1905

Я его убью

24 декабря, 1905

Выпал снег. Меня выпустили из карцера только под вечер, за полчаса до службы в капелле. Генри и Леншерр, сверкая синяками и разбитыми губами, встретили меня, как герцога Веллингтона. Еще бы. Три дня карцера без книг, ужинов и дневника. Последний раз я столько сидел взаперти на втором курсе, когда посмел высказать Освальду все, что о нем думаю. Тогда это ничего не изменило, зато мне стало легче. Жаль, что сейчас легче не стало.

24 декабря, 1905. Вечер

Ich bin ein Sohn der Stadt Paris, Ich liebe die Revolution. Ich liebe den Schnee, wenn er alles bedeckt. Sogar die Spuren des Menschen Под дым самокруток и контрабандный ром, купленный у старшекурсников, Генри зачитал переиначенного на свой лад Гейне. Закончив, он вручил мне подарок. Снежный ком. Я улыбнулся и поблагодарил. Мне запретили выходить из пансиона на целую неделю, поэтому подарок пришелся очень кстати. А потом случилось невообразимое. Леншерр подошел к моей прикроватной тумбе, и Генри попросил ее открыть. Я не знаю, как они это сделали, но карманные часы моего отца, которые три дня назад разбил Майкл, предстали передо мной целыми. Неработающими, без винта и со сколом на крышке, но целыми! Надеюсь, Генри и Эрик не заметили, как я смахнул соринку из глаза.

25 декабря, 1905. Утро

Снег шел всю ночь. По утру двор пансиона оказался под тяжелым белым одеялом. После обеда попробую улизнуть на улицу.

25 декабря, 1905. День

Мы фотографировались в холле. Старик Эшби пригрозил исключением из пансиона, если не будем улыбаться. Я не улыбался. Леншерр и Генри тоже. А Майкла до сих пор не выписали из лазарета. Вдруг я в самом деле его убил? Может, стоит навестить Майкла?

25 декабря, 1905. Вечер

После обеда раздавали подарки. Сэр Харлоу прислал мне коробку марципанов, короткое письмо и том Канта. Генри получил от родителей ручку Ватерман, зажим для галстука и засахаренные орешки. В подарке Эрика лежали… Карманная библия и дырявые шерстяные перчатки. Ненавижу Освальда. Коробка Майкла осталась лежать нетронутой. Я спросил у отца Давида, могу ли отнести ему подарок вместе с извинениями. Отец Давид разрешил. Извиняться я не собирался, но хотел убедиться, что с Майклом все в порядке. Зря. Когда я увидел Майкла на больничной койке — меня чуть не стошнило. Неужели это правда сделал я?

25 декабря, 1905. Ночь

Сбежать на улицу удалось только после отбоя. Генри увязался за мной, захватив с собой Эрика и непонятно где добытый шнапс. Пришлось потратить два франка, чтобы служанка открыла заднюю дверь в прачечной. Мы спрятались за хоз флигелем. Сначала сделали три снежных ангела, а потом взялись за шнапс. Он обжигал так же, как снег обжигает пальцы. Генри вполголоса декларировал недавно прочитанного Ницше, Леншерр курил, а я смотрел на звезды. Этой ночью они были очень красивые. Но когда закрыл глаза, опять увидел искореженное лицо Майкла, на котором не было живого места. Тогда я повернулся и спросил у Генри, как они с Эриком заработали синяки. «Когда мы оторвали тебя от Майкла, Альберт и Джек бросились на его защиту. Не помнишь?» Я покачал головой. Последнее, что я помнил с того дня — это разбитые часы отца, лежащие в изголовье моей постели, маленькую записку на английском, в которой говорилось об обедах с жидовской свиньей и громкий смех Майкла у меня за спиной. Смех Майкла, единственного человека в нашем Доме, кроме меня, пишущего на английском без ошибок. Минуту мы просто молчали. А потом Леншерр кое-что спросил на ломанном французском. «Знаешь, где я видел такую злость?» Я не ответил. Не знал. Тогда Леншерр продолжил: «На лице того погромщика, что убил моего отца». Меня вырвало.

26 декабря, 1905

Не знаю, что там с погодой. Не смотрел за окно. Не хочу. Не спал всю ночь. Думал. Gott ist tot От этих слов хочется кого-нибудь ударить. А еще от них тошнит и внутри как будто становится совсем пусто. Отвратительно-безумное чувство. Но, кажется, я наконец понял, о чем говорил Эрик. И если я прав, то мне очень жаль.

27 декабря, 1905

Сегодня играли предновогодний матч, закрывающий сезон, как говорит старик Эшби. Я, все еще наказанный, сидел на скамейке. Генри предложил Леншерру выйти вместо меня, но тот ответил, что не знает правил регби. За пять минут я объяснил суть игры и сказал, что в остальном он разберется в процессе. Я оказался прав. Ко второму тайму Эрик крепко держал мяч и пытался переломить ход игры. Пару раз он выигрывал схватки, но против Генри у него не было никаких шансов. Но, по правде говоря, думаю, через несколько игр Генри начнет проигрывать Эрику. А еще я заметил, что в Леншерре много ярости. После матча Генри предложил сбегать за самокрутками и спуститься в прачечную, но я отказался. Все еще не хочу.

27 декабря, 1905. Ночь

Я был уверен, что после того, как врежу Майклу — мне станет легче. На какое-то время правда стало. А потом я увидел Майкла в лазарете. Надеюсь, он поправится. Мне страшно.

31 декабря, 1905

Наказание закончилось. Я улизнул из пансиона, едва наступил рассвет. Хотел погулять в одиночестве. Люблю блестящий на утреннем солнце снег. На выходе меня поймал Леншерр и спросил, можно ли ему пойти со мной. Сначала я хотел отказать, но внезапно вспомнил, что он находится в пансионе меньше месяца и толком не видел Женеву. Я направился к Женевскому озеру. Эрик, молча, за мной. Когда мы пришли на набережную, солнце уже поднялось над водой. Я уселся на скамейку и начал крошить в воду куски засохшего хлеба, которые стащил с тумбочки Генри. Было очень тихо, даже чайки не кричали. Я чувствовал, как черная яма внутри поглощает меня целиком. «Эрик, я плохой человек?» — спросил я. Будь на его месте Генри, я бы никогда не осмелился задать этот вопрос. И не осмелился взглянуть в глаза после. Но Леншерр — не Генри. Леншерр повернулся ко мне и улыбнулся. «Из тех, кого я знаю, добрее тебя была только моя мать». Тогда я спросил про Майкла и про погромщика, который убил его отца. «Злость и ярость не характеризуют тебя как плохого человека. Ты просто хочешь жить, Чарльз».

1 января, 1906

«Et dabo vobis cor novum, et spiritum novum ponam in medio vestri» Отец Давид согнал весь пансион в Собор Святого Петра на утреннюю службу. Даже Освальда заставил пойти, хотя тот появляется в капелле не чаще снега летом. Мне нравится Собор Святого Петра. Он красивый. Огромные древние своды, витражи и скамьи, полные прихожан. Мне было очень спокойно. Впервые за неделю я забыл о Майкле. На общей молитве Генри молчал. Эрик тоже. Я помолился и за себя, и за них.

1 января, 1906. Вечер

Когда мы пришли в прачечную, на нашем месте сидели старшекурсники. Они назвали нас сосунками, но разрешили присесть рядом и угостили самокрутками. Сказали, что будем должны. Иногда мне кажется, что мы должны всему пансиону. А еще, что в каждом из нас есть две половины: первая молится в святых храмах, а вторая дымит самокрутки и хихикает над шутками про шлюх. Среди старшекурсников был Лавье, остальных я не знал по именам. Они обсуждали недавний поход в «Маленькую Лилию». Генри сразу оживился и начал болтать. Когда старшекурсники ушли, он сказал, что нам обязательно нужно сходить в «Маленькую Лилию». Не знаю. Почему-то я не хочу. Не уверен, что мне понравятся те женщины, которых с восторгом описывал Лавье.

1 января, 1906. Ночь

Не мог уснуть. Думал о «Маленькой Лилии». Может, я не хочу туда, потому что не знаю, что такое любовь?

3 января, 1906

За окном снег и яркое солнце. Майкла наконец выписали из лазарета. Он выглядит неплохо, хоть и хромает на одну ногу. Все ссадины зажили, только на брови остался красный шрам. Рядом с ним в животе все переворачивается, но я не хочу извиняться. Думаю просто предложить мир, но не уверен, что он согласится. Он даже не смотрит в мою сторону. Ведет себя так, будто меня не существует. Да и черт с ним.

5 января, 1906

Генри сошел с ума. Утром он одолжил семь франков. Для чего — не ответил, но пообещал, что вечером мы узрим его triumphus. Мы переглянулись с Леншерром, но ничего не сказали. Зря. Вечером Генри затащил нас в прачечную, где сидели старшекурсники. Как оказалось, он поспорил с Грабовым, что в одиночку выпьет флягу шнапса и останется абсолютно трезв. Сначала я подумал, что это идиотская шутка. Когда Генри вытащил флягу из-за пазухи, я подумал, что он налил туда воды. Когда после первого глотка он дыхнул в мою сторону, я понял, что больше не хочу одалживать ему деньги. Я уверен: для Грабова это были самые легкие семь франков в жизни. Он ушел из прачечной после пятого глотка, когда Генри начал покачиваться. Остальные старшекурсники просидели еще минут десять, но как только Генри начал цитировать Зенона, они разбежались. «Мы не взрослеем, мы умираем. Но философия дарует презрение к смерти», — объявил Генри и предложил флягу мне. Я сделал несколько глотков и поперхнулся. Генри улыбнулся так снисходительно, будто я сосунок. Меня это разозлило и я сказал, что ему стоило бы помолиться, ведь тогда бы не пришлось презирать смерть. Генри что-то неразборчиво пробормотал и опустил голову. Спустя пару минут он захрапел. Мы остались втроем. Я, Эрик и недопитая фляга шнапса. Эрик подал голос не сразу. Мы успели сделать три или четыре глотка и раскурить спрятанную за котлом самокрутку. Он спросил, почему я молюсь. Я ответил: «Просто не верю, что Бог мертв». Тогда Эрик сказал: «Если бы ты видел, как твой дом сжигают вместе с твоим отцом, ты бы считал, что Бог жив?» Я не нашел верных слов для ответа.

8 января, 1906

«Etenim omni habenti dabitur, et abundabit: ei autem qui non habet, et quod videtur habere, auferetur ab eo» Второй учебный триместр начался с проповеди в общем зале. Отец Давид читал притчу о талантах, и я вспомнил слова Эрика. Иногда мне тоже кажется, что Бог несправедлив, но потом я вспоминаю нашу тихую капеллу, первый декабрьский снег и… выздоровление Майкла. Сможет ли Эрик понять?

8 января, 1906. Обед

За обедом Генри вспомнил, что с прибытия Эрика в пансион прошел целый месяц. Удивительно. Я совсем позабыл об этом. У меня такое чувство, будто Эрик всегда был с нами, как тень под ногами, напоминающая о Боге, который мертв. В пансионе есть негласная традиция. Каждый, кто продержался месяц — обязан пройти посвящение. (На самом деле эта традиция кажется мне идиотской. За все четыре курса я не видел ни одного парня, которого старик Эшби исключил бы в первый месяц) Эрик не знает, что его ждет. Я, по правде говоря, тоже. Обычно новички поступают в первый учебный триместр, когда озеро за старой конюшней еще теплое. В ночь на первое октября каждый новичок обязан переплыть его голышом, иначе он не будет считаться полноправным членом нашего общества. Во время своего посвящения я чуть не утонул возле противоположного берега. На последних двадцати метрах у меня закололо ноги. Тогда-то мы и подружились с Генри. Я без особой надежды предложил перенести посвящение на весну, и Генри почти согласился, как вдруг в наш разговор встрял сам Леншерр. Тихим голосом он сказал, что пройдет посвящение сегодня. Он не понимает о чем речь. Или понимает слишком хорошо? Не знаю, что придумает Генри, но я беспокоюсь за Эрика.

8 января, 1906. Ночь

После отбоя мы всей толпой сбежали на озеро. В Доме остался только Майкл. Было чертовски холодно и темно. Снег валил не переставая. На берегу, помимо нас, собралось несколько старшекурсников. Они стояли в стороне, курили и о чем-то тихо разговаривали. Кажется, шутили про «жиденка» и «приезжий цирк». В тот момент то ли от холода, то ли от злости я щелкнул зубами. Интересно, кто их позвал? Попросив минуту внимания, Генри еще раз представил Эрика Леншерра и вручил ему закрытую флягу. Заявил, что в ней находится целебная амброзия, которая поможет преодолеть любые преграды на пути к посвящению. Все, кроме меня, рассмеялись. Я же смотрел на замерзшее озеро, покрытое сугробами и надеялся, что Генри все-таки не сумасшедший придурок. В очередной раз ошибся. Черт! Эрик мог умереть! После того, как Эрик расправился с флягой, Генри приказал ему раздеться до гола. Эрик, сделал это молча. Даже носки снял. А потом Генри объявил, что Эрику нужно перебежать озеро. Я сказал, что это сумасшествие, но одного взгляда Эрика хватило, чтобы я заткнулся. Под громкие хлопки и свист, он повернулся к нам спиной и спустился на лед. На какое-то мгновение мир застыл и озеро освятила луна. Худой, высокий и абсолютно голый, Эрик побежал по бесконечной ледяной пустыне, укрытой снегом со всех сторон. Почему-то я сразу подумал о воле, про которую рассказывал Генри. Месяц назад он одолжил у кого-то из старшекурсников том Ницше. Завтра возьму почитать.

14 января, 1906

Потеплело. Генри смеется над моим распорядком дня. Утром — молитва в капелле, вечером — библиотека и «Воля к власти». Чего бы он понимал. После посвящения Эрика я понял, что мне нужно самому в этом разобраться. Та картина засела занозой внутри, и я никак не могу ее вытащить. Генри не понимает, зачем я убиваюсь над этой книгой, когда на носу благотворительная ярмарка. Честно, я и сам не знаю.

15 января, 1906

Эрик приходил в библиотеку. Попросил помочь подтянуть французский и латынь. Я сказал, что соглашусь, если он поможет мне разобраться в идише и немецком. Он кивнул. Перед тем, как уйти, Леншерр спросил, что я читаю. Я пересказал ему содержимое и общую философию Ницше, которую слышал от старшекурсников. Тогда он спросил, правда ли я верю в это. В его широкой улыбке было что-то необъяснимое. Немного неприятное. Я промолчал и отвел глаза. Не хотел ему говорить, что иногда сам не знаю, во что верю.

18 января, 1906

Впервые увидел отца Давида в ярости. Генри смазал скамьи в капелле маслом из лампадок. Сказал, что мы все должны почувствовать, насколько скользок грех. Он же первым и грохнулся. Вряд ли в ближайшую неделю Генри сможет сидеть. Если отец Давид запретит ему посетить воскресную ярмарку, то это будет perfecta clades.

20 января, 1906

Весь снег растаял. Генри повезло. Утром отец Давид сменил гнев на милость и разрешил ему посетить ярмарку. Мы убили часов пять, украшая общий зал. Но получилось даже лучше, чем на Рождество. К нам пришли девчонки из соседнего пансиона. Последний раз мы виделись в октябре, на службе в Соборе Святого Петра. Еще приехали благотворители и даже родственники некоторых ребят. Жаль, что сэр Харлоу никогда не приезжает. В начале ярмарки старшекурсники разыграли несколько сцен из Евангелия, а наш курс спел «Ave verum corpus». Генри дирижировал, давясь от смеха. Из-за него я фальшивил весь куплет. Впрочем, Эрик тоже. От взгляда отца Давида волосы на затылке зашевелились. Надеюсь, обойдется простым наказанием, а не карцером на пару суток. На чаепитии рядом со мной села Рэйвен Даркхолм. От нее приятно пахло. Цветами, что ли… Или выпечкой? А еще с осени она выросла, и ее рыжие волосы стали совсем длинными. Под столом она дотронулась до моей руки. Тогда мне показалось, что в голову прилетело пушечное ядро, а весь остальной мир сжался в точку. А потом Рэйвен улыбнулась и взяла меня за руку. Это и есть любовь?

23 января, 1906

После уроков занимались с Эриком. У меня получилось научить его выговаривать французское «р». Если это не победа, то что тогда? А еще он спросил про Рэйвен. Я рассказал, что мы познакомились на втором курсе, на Рождественской ярмарке. Генри переписал ценник на ее вышивках и привел старика Эшби. Вышивки были самые простые, с ангелами, но под натиском Генри, старик Эшби сдался и купил их по тройной цене. С тех пор мы дружим, если это можно так называть. В начале осени Генри попытался завязать с Рэйвен переписку через служанок, но так и не дождался ответа. Тогда Генри сказал, что она разбила его сердце. «А ты не хочешь отправить ей записку?» — после нескольких изученных слов спросил Эрик. Я не сразу понял, про что он говорит. «Вдруг Рэйвен тебе ответит?» Я пожал плечами и спросил, почему я должен этого хотеть. Эрик ответил, что видел, как мы держались за руки. Я кивнул и отвернулся, надеясь скрыть, как в животе вновь появляется та самая яма. Не знаю, почему, но я не хотел, чтобы Эрик этого видел.

24 января, 1906

Сегодня не было осадков. Зато было желание ударить Майкла. Я увидел его под лестницей, возле кладовой. Он просил Освальда перевести его в другую спальню. «Не хочу жить в одной комнате с этим грязным жиденком, который не может написать собственное имя без ошибок», — сказал Майкл и косо посмотрел на меня. Уверен: он хотел, чтобы я это услышал. Я его не ударил, хотя очень хотел.

28 января, 1906

«Человек есть общественное животное, наделенное разумом» Мистер Хедли начал урок с Аристотеля и спросил, почему человек делает столько глупостей, если он существо разумное. А потом он добавил: «Что делает человека человеком?» Я покосился на Эрика. После дочитанного Ницше первой мыслью было одно единственное слово. Воля. Генри тут же вставил: «Печень. Мы сознательно убиваем ее шнапсом и любовью. Разум — побочный продукт». По классу прокатились смешки. Я не удержался и закатил глаза. Тогда мистер Хедли спросил мое мнение. Я почти решился высказаться про волю, но… Я вновь взглянул на Эрика. Не все люди имеют волю, но все они остаются людьми. «Контроль, — ответил я, — И вера». Генри повернулся ко мне и спросил: «А может они делают нас трусами, которые боятся жить?» «Ни одно животное не способно ни верить, ни контролировать себя», — возразил я, слегка запнувшись в середине. Я не был уверен в своих словах. В последнее время я вообще мало в чем уверен. Генри рассмеялся и заявил: «Скажи это нашему блохастому. Он свято верит, что каждый вышедший из булочной человек подаст ему ломоть хлеба». Все в классе рассмеялись. Даже мистер Хедли улыбнулся. Я уже собирался крикнуть Генри, что он придурок, как внезапно Леншерр подал голос. Впервые за все уроки философии. Он сказал: «Если человек общественное животное, значит, мы боимся остаться одни. Первобытный страх есть обратная сторона и контроля, и веры, и любви. Я думаю, что человека делает человеком способность идти вперед несмотря на этот первобытный страх». Сказал он это грубо, с запинками и на ломанном французском, но его слова заткнули весь класс. Даже Генри перестал притворяться идиотом и шутить про шнапс. Мистер Хедли кивнул, будто именно это и хотел услышать, и сменил тему на его любимого Сократа. А я опустил глаза и начал ковырять пером засохшую чернильную кляксу. От слов Эрика меня начало подташнивать. Неужели яма в моем животе и есть тот самый первобытный страх? Останусь ли я собой, когда она целиком меня поглотит?

5 февраля, 1906

Погода испортилась. Третий день льет дождь. Не писал больше недели. Не было настроения. Пытался разобраться, но так ни к чему и не пришел. Перестал отвечать на уроках мистера Хедли. Считаю неправильным говорить о том, во что не верю. В конце января нам показали табели. Думаю, в следующем письме сэр Харлоу напишет, что очень разочарован мной. А еще наверняка добавит, что я не достоин носить фамилию своего отца. Тоже мне. Я и сам иногда так считаю. У моего отца была крепкая вера и он знал, за что сражается. А я даже не знаю, почему не хочу отвечать Рэйвен, от которой вчера получил записку.

6 февраля, 1906

Кончились деньги, заработанные на матчах по регби. Старик Эшби обещал открыть сезон как только почва затвердеет. Каждое утро мы проверяем почву и надеемся, что на следующей неделе старик Эшби одобрит тренировочный матч.

7 февраля, 1906

После того, как мы перестали ронять франки на полу прачечной, служанки решили закрывать на ночь дверь. Старшекурсники бегают на улицу, за хоз флигель, а мы в курятник за кухней. Пусть там и воняет дерьмом, зато тепло. Сегодня Генри выменял 12 самокруток на свой зажим для галстука. Пока мы курили, я вновь достал записку Рэйвен и перечитал. Она предлагала улизнуть из пансионов и встретиться на набережной. Дело, попахивающее исключением. Генри был бы в восторге. Заметив записку, он спросил, от кого она. Я ответил, что от девчонки из соседнего пансиона. Тогда он спросил: «От какой конкретно?» Я опять почувствовал эту дурацкую яму. Этот дурацкий страх. Вместо ответа я пожал плечами, мол, неважно, и порвал записку. Кудахчущие курицы тут же набросились на клочки бумаги, будто они были хлебом. Генри не сводил с меня глаз. Я заметил, что самокрутка в его руке истлела настолько, что огонек почти коснулся пальцев. И тогда Эрик сказал: «Она от Рэйвен». Внутри что-то щелкнуло. А может, это были зубы Генри? Он вспыхнул так же резко, как сухой порох вспыхивает от искры. Заорал, что я скотина и мерзавец, и что больше он не хочет иметь со мной ничего общего. Прокричал, что Эрик честный стоик, а я моральный урод, который лишь притворяется хорошим. Не знаю, как это произошло, но я ударил Генри. А потом еще раз и тут же получил в ответ. Мы повалились на землю, прямо на сено и куриное дерьмо. Под локтем что-то хрустнуло. Либо куриные яйца, либо челюсть Генри. Эрик пытался нас разнять, но мы не обращали на него внимания. Все закончилось так же резко, как и началось. Я остался сидеть на сене, а Генри вылетел из курятника, так сильно хлопнув дверью, что перья взлетели в воздух. Когда он ушел, я не чувствовал ничего. Даже яма исчезла. Эрик протянул мне свою самокрутку, которую не успел докурить. Я поднял на него глаза и спросил, зачем он рассказал про Рэйвен. Он растянул губы в кривое подобие улыбки и сказал: «Я считаю тебя честным человеком. И это, по моему мнению, было честным». Я затянулся, отдал самокрутку Эрику и поднялся. Кое-как отряхнувшись от сена и куриного дерьма, я молча вышел из курятника. Возможно, это было честно по отношению к Генри. Но не думаю, что это было честно по отношению ко мне.

7 февраля, 1906. Ночь

Может, я ошибался, и Генри не шутил? Вдруг он в самом деле любит Рэйвен? А если он ее любит, то имею ли я право любить ее?

9 февраля, 1906

Все уроки думал, где достать денег. Понял, что лучше спущусь в саму преисподнюю, чем пойду к Освальду. Генри с пустыми карманами, это я точно знал. Хотя, будь у него даже двадцать франков — я бы к нему не сунулся. После случившегося мы разъехались по дальним концам комнаты, и на его место переселился Эрик. От этого не легче. С ним тоже не хочу разговаривать, хотя, честно говоря, понимаю, что он был прав. Поэтому я решил действовать наверняка и повел себя как Генри. Объявил вечер молчания, собрал со всех комнат на этаже по двадцать сантимов и своровал трусы Майкла, пока тот был на обеде. Закинуть их на люстру в общем зале получилось только с четвертого раза, но я справился. Эрик весь день ходил за мной молчаливой тенью, но после того, как трусы оказались на люстре, он не выдержал и спросил, что происходит. Я не ответил. Игра началась. Правила просты. Нельзя разговаривать до тех пор, пока трусы не снимут с люстры. Если заговоришь — лишишься своих сантимов. Все выигранные сантимы делятся между победителями. Спустя минут двадцать в общем зале собрался почти весь пансион. Освальд грозил карцером, а отец Давид покаянием на горохе. Старик Эшби стоял в стороне и прятал улыбку. Половина этажа быстро сдалась и начала передразнивать Освальда, остальные держались. На лице Генри пылал явный восторг. Знал бы он, кто тот моральный урод, что повесил на люстру эти трусы, наверняка бы перестал улыбаться. Майкл сразу узнал свои трусы и побагровел. Я слышал, как он ходил позади и расспрашивал, кто это сделал. На какое-то мгновение я усомнился в Эрике, ведь рассказать Майклу правду тоже было бы честным, но Эрик почему-то этого не сделал. Иногда я его не понимаю. (на самом деле часто) Смотритель с лестницей появился через полчаса. Среди выигравших — семь человек. Я заработал три франка.

10 февраля, 1906

Потратил все франки, зато передал записку Рэйвен. Извинился перед ней и сообщил, что не приду. Посоветовал пригласить Генри и добавил, что он обожает подобные авантюры. «Maiorem hac dilectionem nemo habet, ut animam suam ponat quis pro amicis suis» Мне больно, но я считаю, что поступил правильно. Честно. Меня наполняет не пустота, а покой.

14 февраля, 1906

Утром проповедь отца Давида о жертвенности любви и святом мученике, положившим жизнь во имя Христа, вечером же… После отбоя мы всем Домом сбежали в заброшенную конюшню, недалеко от озера. Даже Майкл был с нами. Генри вытащил из-под пальто добытую бутылку причастного вина и обвязал простыню прямо поверх одежды. Назвав себя Христом, он неожиданно повернулся ко мне и спросил, стану ли я Святым Валентином. На глазах у всего Дома я отказался. Не потому что не хотел перемирия с Генри. Хотел. Чертовски хотел. Просто не такого. Не связанного с унижением святых и идиотскими шутками Генри. Тогда он отвернулся от меня и предложил роль Святого Валентина Эрику. Тот согласился, хотя даже не знает, кто такой Святой Валентин. Два придурка. Но причастное вино мне понравилось.

19 февраля, 1906

Третий день сухая погода. За окном поют птицы. Генри до сих пор сидит в карцере. Не знаю, когда отец Давид наконец смилуется. Кажется, исключительно для Генри он переиначил притчу о прощении, но я могу его понять. Мисс Трелони огласила оценки за пятничное эссе. Эрик получил «хорошо». Думаю, до «отлично» не хватило совсем немного. Я рад, что мои уроки не прошли зря. Если до среды не польют дожди, то в субботу сыграем матч.

21 февраля, 1906

Дожди не начались. Матч будет! От тренировок ноет все тело. Даже ходить больно, но это какая-то приятная боль. От синяков она совсем другая. Генри выпустили из карцера. Он присоединился к тренировкам, но подвернул лодыжку в первом же тайме. Попытался встать сам, но не смог. Мы с Эриком хотели ему помочь, а он стал кричать, что скорее умрет прямо на поле, нежели разрешит Иуде притронуться к себе. После подзатыльника от Эрика, Генри передумал и позволил дотащить себя до лазарета. Мадам Рено напомнила про четыре шоколадных пирожных. Я ответил, что подвернутая лодыжка Генри не стоит и двух. Генри ответил, что вряд ли она стоит даже одного, но он очень расстроится, если не попадет на субботний матч. А если он расстроится и перестанет калечиться — мадам Рено останется без работы. Она даже не улыбнулась. Жаль. А я думал принести ей пирожных, если мы выиграем матч.

23 февраля, 1906

Сегодня выпал мелкий снег, но мы не отменили тренировку. Генри руководил командой со скамейки запасных. Я рад, что мы снова разговариваем. С прошлой игры Эрик очень вырос. Не только как игрок. Он выше всех среди нашего курса и выше некоторых пятикурсников. Он хорош во всех ролях, но не понимает, что такое команда. Во время разминочного матча со старшекурсниками Эрик завалил Лавье и в одиночку забил гол, хотя несколько ребят были открыты для паса. Я безотрывно следил за ним всю тренировку. За его игрой хочется следить. И, кажется, я окончательно понял, что имел ввиду Эрик, когда впервые сказал, что Бог мертв. Он не не верит в Бога. Он просто верит в себя. Почему-то от этой мысли стало легче дышать.

24 февраля, 1906

Утро началось с мокрого снега, а закончилось холодным промозглым ливнем. Старик Эшби порывался отменить матч, но мы настояли на игре. То ли были слишком убедительны и невинны, то ли старик Эшби не решился идти против пятидесяти юных нигилистов, настроенных на victoria devastatrix. Это был самый сложный матч из всех, что я помню. Хлюпающая грязь под ногами, стена дождя за которой ни черта не видно, и две равные команды, собранные из разных курсов. Мы играли за синих. Я в защите, Эрик в нападении, а Генри, не способный с больной ногой пробежать и десяти метров, орал победоносные лозунги на краю поля так громко, что заглушал шум дождя. Один из старшекурсников в нашей команде сломал руку. Я треснулся головой о какой-то камень, валяющейся в земле. Эрик выиграл три гола и переломил счет на последних минутах матча. Мы выиграли! Выиграли первый матч сезона! Я кричал от радости, Генри висел на моей шее, а Эрик смеялся. Живо и по-настоящему, во все свои акульи зубы.

24 февраля, 1906. Вечер

На чествование «Акулы Сен-Жермен» собрались почти все. В прачечной, где и без того потолок не видно за клубами пара, два курса дымили самокрутками и распивали шнапс. Старшекурсники перестали называть нас сосунками. Эрик стал центром вечера. Его победа, почти что вырванная зубами (как говорил кто-то из защитников команды красных), впечатлила всех. Даже старик Эшби сказал что-то про отличную игру, когда мы грязные, побитые и мокрые уходили с поля. Я стоял в стороне, докуривал самокрутку и наблюдал за триумфом его воли. Я действительно был за него рад. Все веселье рухнуло разом, в один миг. Кто-то из толпы подал голос и вышел вперед. Среди разных лиц, белого марева и потрепанных форм пансиона я увидел Майкла. Выдохнув дым прямо мне в лицо, он сказал: «Думаю, Леншерр сыграет еще лучше, когда в его команде не будет коротконогой обузы в виде Ксавье». Мир затих. Растворился. Я услышал стук собственного сердца, смешанный с голосом Майкла. «Он даже мяч не в состоянии нормально удержать, не то что гол забить». Кто-то сбоку хрюкнул, а потом вся прачечная затряслась от смеха. Я сжал кулаки. Приготовился. А потом внезапно осознал, что сделаю, если дотронусь до Майкла. Прямо за моей спиной стоял кипящий котел. И я точно знал, что рожа Майкла останется приклеенной к его стенкам, если я сорвусь. «Значит, так тому и быть», — ответил я Майклу и вышел из прачечной, щелчком отправив самокрутку к его ногам.

25 февраля, 1906

Ливень не прекращался ни на минуту. Кажется, скоро нас затопит. И дай Бог, чтобы это была вода. Эрик весь день со мной не разговаривает. Не понимаю, почему. Чувствую, как внутри все сжимается от злости еще со вчерашнего дня. Неужели он тоже решил, что я обуза?

26 февраля, 1906

Меня вывернуло наизнанку. Не хочу ничего писать. Не хочу ничего помнить. Я сжег ту страницу за 20-е февраля.