II : Человек, который ждет

Глава II

Человек, который ждет

21 июня, 1912

Сегодня мне исполнилось двадцать два года. Рэйвен встретила меня в гостиной очаровательной улыбкой и не менее очаровательным поцелуем. Отстранившись, она небрежно махнула рукой в сторону стола, мол, я приготовила для тебя подарок, но не ожидай чего-то стоящего. На столе стоял большой лакированный ящик с прибитой сверху латунной табличкой. Ремингтон. Я потерял дар речи. Вытисненные в латуни буквы вызывающе смотрели на меня и приглашали как можно скорее до них дотронуться. «Теперь, чтобы писать статьи, тебе не придется сидеть в кампусе по ночам, — сказала Рэйвен, приобняв меня сзади. И добавила. — Но это еще не все». Она достала из кармана платья два небольших свертка и попросила открыть. В первом, самом маленьком, лежал серебряный портсигар. Едва различимая гравировка гласила: «Mens sola manet». «Студенты должны думать, что ты куришь дорогие сигары, а не дешевый Вудбайн». Я рассмеялся, поцеловал Рэйвен щеку и принялся за второй сверток. Шпагат вместе с оберточной бумагой долго не хотели сдаваться, но я был настойчив. Внутри оказался пустой дневник в простой черной обложке. «А это чтобы ты не забывал, как держать перо». Я не стал ей рассказывать, что ежедневно пишу заметки на работах студентов и вряд ли вообще когда-нибудь забуду, как держать перо. Просто поблагодарил и сказал, что подарков лучше никогда не получал. Рэйвен была счастлива. Я тоже, хоть и соврал.

5 июля, 1912

Когда Данте придумывал шестой круг ада, то он даже не предполагал, с какой точностью опишет Оксфордское лето двенадцатого. Такое чувство, будто у меня плавится кожа. Она сползает с меня, растекается, капает на бумагу и мажет невысохшие чернила. Приходится несколько раз на дню менять рубашки. Сегодня был рекорд — я сменил четыре. Сменил бы и пять, да только пятой не нашлось. Но жара ничто по сравнению с мухами. Несмотря на все мои попытки избавиться от жужжащего нашествия, с каждым днем их становится все больше. Они кружат над головой, гадят на стеклах и приземляются то на меня, то на стопки бумаг, то на клавиши машинки. Думал, что закончу статью о Ницше и Боге к концу следующей недели, но не написал и половины. Еще и Маккой отвлекает. Заглядывает каждый час с предложением бросить работу и сбежать на Парсонс-пляж.

7 июля, 1912

Кажется, Рэйвен поняла, какую ошибку совершила, подарив мне ремингтон. Я провел все выходные на втором этаже, заперевшись в кабинете и работая над статьей. Если не успею дописать к двадцатому июля — работа не попадет в октябрьский сборник. Никогда не думал, что буду выжимать из себя сопоставление философии и теологии вместе с пóтом. Стоит поблагодарить Бога, что хотя бы без крови обхожусь.

14 июля, 1912

Я все-таки сдался. Бросил кафедру, статью и мух и сбежал на Парсонс-пляж вместе с Маккоем. Решил, что окончательно сойду с ума, если не отвлекусь и не почувствую благословенную прохладу Червелл. На пляже, как мне показалось, собрался весь Оксфорд. Даже декан исторического факультета, сверкая лысиной, плескался в воде. Едва ступив на пляж, я сбросил промокшую от пота одежду и вбежал в реку. Готов поклясться — когда я вынырнул, от меня пошел пар. Мы просидели на пляже ровно до тех пор, пока солнце не скрылось за макушками деревьев на противоположном береге. Шутили над огромными складками нашего ректора, курили Панч, взятый у кого-то из политологов, и спорили, кто первым утонет: худощавый стипендиат, не снимающий очков в воде, или огромный и не умеющий плавать отец Годвин. Я ставил на первого, Маккой на второго. Как и ожидалось — проиграли оба, потому что никто из них не утонул. Когда я пришел домой, Рэйвен уже спала.

19 июля, 1912

Я успел дописать статью.

3 августа, 1912

За ужином Рэйвен сказала, что вступила в женский социально-политический союз. Я подумал, что ослышался и попросил повторить сказанное. Она бросила на меня быстрый взгляд, сделала пару глотков вина и повторила. Впервые за полгода мы серьезно поссорились. На мои попытки объяснить, почему насилие не может привести к достойному становлению, Рэйвен, не выпуская бокала из рук, повторяла: «Иногда камень или топор говорят куда громче слов». Я поднялся из-за стола, процедил: «В таком случае, ты можешь вернуться к Генри. Он наверняка поддержит тебя» и ушел на второй этаж.

4 августа, 1912

Утром застал Рэйвен в ее спальне. Она собирала чемодан. Я спросил, неужели она в самом деле вернется к Генри. Не скрыв улыбки, добавил, что ей придется долго плыть. «Нет, — отрезала она. — Но, если ты не хочешь видеть меня в этом доме, я что-нибудь придумаю». Я извинился, назвал себя полным идиотом и рассказал ей правду, из-за которой всю ночь не спал.

18 августа, 1912

На открытой лекции читал свою первую статью, благодаря которой и получил должность ассистента после выпуска. «Стоицизм, страдание и спасение: сравнительное чтение Эпиктета и Августина» Первокурсники слушали с открытыми ртами, а затем решили выяснить истину в споре. Причем не со мной, а друг с другом. Я не стал вмешиваться. Кто-то говорил, что между христианским епископом и рабом-стоиком нет ничего общего, кроме любви к боли, другой говорил, что это совсем неважно, третий — что стоик учит подавлять страсть, а епископ раскаивается в ней. Их дискуссия закончилась вопросом, на который никто так и не ответил. «Спасение — это философия, вера или утешение для тех, кто не справляется?» Того студента, кто сказал это, кажется, звали Том. По возвращении домой я сразу открыл бутылку хереса.

31 августа, 1912

«О спокойной вере: о природе убежденности без уверенности» Дома начал новую статью для журнала Хибберт. Написал несколько страниц, наполненных рассуждением о том, что вера без абсолютной уверенности не является слабостью и закурил. Прежде, чем продолжить, спустился в погреб и взял вино. Рэйвен сидела в гостиной и перечитывала «Женскую Библию». Она проводила меня взглядом, но ничего не сказала. Заперевшись в кабинете, я сел за машинку и вместо продолжения статьи взялся за письмо. Мог бы, конечно, и не закрываться. Рэйвен, после переезда, решила навести свой порядок в доме и перебрала все вещи, бесчеловечно выбросив пыльное старье. Даже на чердаке разобралась, куда год назад я перенес половину мебели. Тем самым пытался отвлечься от смерти сэра Харлоу и перестать трагично вздыхать, проходя мимо его любимой картины. Рэйвен, кстати, повесила Тернера обратно. Именно на чердаке она нашла сундук с вещами из Сен-Жермен. Нашла потрепанный дневник, который я перестал вести после новости о закрытии пансиона. Прочитала его несколько раз вдоль и поперек. Я вернулся с кафедры после тяжелого дня и ничего не заметил, да и Рэйвен вела себя как обычно. А потом, за ужином, она не выдержала и сказала: «Какой же ты придурок, Ксавье! После той записки я была уверена, что не нравлюсь тебе, а оказывается, ты просто не стал вставать на пути у Генри! Знала бы я, никогда бы в жизни не сбежала с ним на то свидание!» Это прозвучало как первый весенний гром. Им и стало. И все же, Рэйвен выбрала остаться со мной. Поэтому я мог бы не закрываться, но все-таки решил закрыться. Письмо я закончил глубоко за полночь. Бутылка вина опустела еще в середине. Откинувшись на спинку скрипучего стула сэра Харлоу, я перечитал написанное и сжег письмо.

8 сентября, 1912

С Атлантики пришел циклон. В Оксфорде наконец начались дожди. Едва переступив порог кабинета на кафедре, я открываю все окна и просто дышу. Удивительно, как барабанящий за спиной дождь попадает в такт звонким щелчкам клавиш. Иногда, когда дует особенно сильный ветер, капли попадают на край подоконника и брызги долетают до моей спины. Каждый раз я вздрагиваю. Маккой ходит с видом побитой собаки. Он скучает по лету и мечтает вернуться обратно на Парсонс-пляж. Я качаю головой и говорю, что еще одно подобное лето вряд ли переживу.

17 сентября, 1912

Утром заглядывал профессор Аддингтон. Поправив круглые очки и обозвав Арктикой выбранные мной климатические условия, он обрадовал меня новостью. С начала триместра я буду читать вводный курс по философии у первого года. Профессор Аддингтон возьмет на себя семинары и будет заменять меня при необходимости. При этом нагрузка, связанная с проверкой работ и эссе все также остается на моих плечах. Перед тем, как уйти, профессор Аддингтон спросил, рад ли я повышению и прибавке к жалованью. Я улыбнулся, кивнул и поблагодарил за доверие. Улыбка сползла с моего лица, как только профессор Аддингтон закрыл за собой дверь.

29 сентября, 1912

Через неделю начнется первый триместр, а я уже чертовски устал. Профессор Аддингтон попросил предоставить на утверждение приблизительный план лекций на вводный курс. Я всю неделю над ним работал, а этот морщинистый осел сказал вычеркнуть половину, добавив, что у нас кафедра философии, а не теологии. Его особенно зацепила моя лекция, основанная на июльской статье. Я ответил, что считаю эту лекцию наиболее подходящей для открытия курса и по философии, и по теологии, и, если предложенный план не соответствует его ожиданиям — он волен подать соответствующее прошение в Совет. Профессор Аддингтон посмотрел на меня так, словно я стал его самым большим разочарованием в жизни и ушел, не сказав и слова.

1 октября, 1912

По каким-то необъяснимым причинам я вернулся домой раньше обычного. Рэйвен сидела в гостиной, возле камина. Ее медные волосы, обычно собранные в небрежный пучок, были распущены. Она пила вино и внимательно смотрела на огонь. Я чуть не прошел мимо, но вовремя заметил, как подрагивает бокал в ее руке. Я присел возле ног Рэйвен и спросил, что случилось. Она ответила не сразу. «Меня хотят уволить». Я спросил: «За что?». Так, будто и не сомневался вовсе, что причиной увольнения является она сама. Идиот. Рэйвен бросила на меня быстрый, но осуждающий взгляд. Такой же хлесткий, как пощечина. Я извинился и переспросил: «Почему?». Она ответила, что во время обедов печатала брошюры для союза. На рабочей машинке. Почти две недели все было хорошо, а потом одна из машинисток заметила на столе Рэйвен стопку плакатов и донесла начальству. «Знаешь, что пугает меня больше всего?» — спросила Рэйвен. Я покачал головой. «Я не знаю, за что именно меня хотят уволить. За то, что я использовала рабочие чернила и бумагу в своих целях или за то, что я поддерживаю суфражисток». А мне показалось страшным другое — я знал верный ответ. Но не озвучил его. Просто предложил ей использовать мой ремингтон, если ей вновь понадобится печатать брошюры.

8 октября, 1912

Вчера начался первый учебный триместр. А сегодня на Востоке началась война.

12 октября, 1912

Читал вводную лекцию для первого курса. Ту самую, основанную на пока еще неопубликованной статье. «О переплетении теологии и философии Ницше, или, Почему фраза «Gott ist tot» не отрицает веру» Даже и подумать не мог, что она так хорошо встанет в проблематику сегодняшнего дня. Я дошел до объяснения, почему в нынешнем мире теология перестает быть авторитетом и становится формой диалога, как дверь аудитории открылась и на пороге появилось знакомое веснушчатое лицо. Я едва не забыл, что хотел сказать в следующем предложении. Генри широко улыбнулся, кивнул мне и уселся позади студентов. Весь остаток лекции я не сводил с него глаз. «Я, как твой главный поклонник, скажу то, что не осмелятся сказать другие — в этой лекции ты превзошел сам себя! Послушаю ее еще раз и точно поверю в Бога» — сказал он, когда мы остались одни в аудитории. А затем так крепко обнял, что я чуть не задохнулся. От него пахло табаком, углем и Атлантикой. Бросив все свои дела на кафедре, я отправился домой вместе с Генри. Он ни на секунду не расставался с потрепанным мешком, внутри которого громыхали бутылки. Рэйвен встретила Генри поцелуем. Мне показалось, он продлился чуть дольше, чем следовало, но я ничего не сказал. Втроем мы прошли в столовую и Генри выложил весь свой улов. Виски, бренди, джин, вино и сидр. Сказал, что на самом деле вез в Лондон пару ящиков алкоголя, но за неделю в компании матросов вылакал почти все. Разлив виски, он уселся во главе стола и стал рассказывать о практике в Ричмонде и о том, как девица, с которой он совершенно случайно поженился в Нью-Йорке, не хотела отпускать его обратно в Англию. После четвертого бокала я оставил их наедине с Рэйвен и поднялся к себе. Посчитал, что так будет правильным. Я рад, что он, наконец, вернулся.

23 октября, 1912

К войне присоединились Сербия, Болгария и Греция. Генри говорит, что это символ надвигающейся бури. Я отвечаю, что он преувеличивает. Рэйвен молчит. В женском социально-политическом союзе произошел раскол.

31 октября, 1912

Генри живет у нас, пока подыскивает квартиру. Я не возражаю, потому что по вечерам валюсь с ног. Руководство над тремя студентами, проверки эссе и работ, лекции и часы подготовки к экзаменам забирают все силы. По ночам пытаюсь выдавливать из себя статью для весенней публикации, но засыпаю прямо за машинкой. Завтра должен читать лекцию на кафедре теологии. Год назад я мечтал об этом, а теперь мечтаю о пожаре, который сотрет весь колледж с лица земли. Ну или хотя бы о библейском потопе, хотя, даже если дождь начнется сегодня, мне все равно придется работать еще сорок дней.

4 ноября, 1912

Хибберт опубликовал июльскую статью.

8 ноября, 1912

Выступал на открытых дебатах с профессором Аддингтоном. Он оспаривал тезисы моей статьи. Первый его аргумент заключался в том, что фраза «Gott ist tot» является декларацией атеизма. «Пытаться вернуть Бога через осмысление — это нонсенс», — сказал он и поправил очки. Писать третьесортные эссе по Канту, вот, что нонсенс, подумал я. Вторым профессор Аддингтон назвал прямую подмену понятий: признать травму не означает получить надежду. Он приспустил галстук и глотнул воды. В конце профессор Аддингтон затронул самоцель спасения и сказал, что истинному философу оно не нужно. Философия учит здоровому скепсису и смирению. Я закурил, кивнул и начал с последнего. Надавил на обе стороны. Объяснил, почему спасение имеет смысл в новой этике и провел очередную параллель между философией и теологией, которая тоже учит смирению. Лицо профессора Аддингтона сразу побагровело. Первая тезисная победа была за мной, и мы оба это понимали. Остальные два аргумента так же не выдержали никакой критики при более детальном рассмотрении статьи. Я вернулся домой победителем.

15 ноября, 1912

Корреспонденцию всегда проверяет Рэйвен. Она взяла на себя эту обязанность через месяц после переезда, когда заметила гору писем, которую я не разбираю. Она спросила, почему я их не трогаю. Это произошло через пару недель после того, как она нашла мой дневник, поэтому я ответил честно. «Боюсь, что найду от него письмо, — опустив глаза, сказал я. И спустя секунду добавил. — Еще больше боюсь, что не найду». За шесть лет он так ни разу и не написал, хотя я оставил ему адрес. Шесть чертовых лет я жду письмо от Эрика Леншерра. И сегодня на какое-то мгновение я поверил, что дождался. Рэйвен чуть не вскрикнула, когда взяла в руки дешевый желтый конверт. Я напрягся, но оказалось, что ей просто пришла записка от миссис Панкхерст. Шесть чертовых лет.

24 ноября, 1912

В Лондоне опять забастовка. Только теперь в центре не суфражистки, обвитые цепями, а рабочие с северо-восточной железной дороги. Генри предложил съездить на Кингс-Кросс и восхититься мужеством этих людей. Он думал секунд десять, прежде чем добавить: «Или, Ксавье, мы можем встать в их ряды! Они же не просто так, а за идею! Причем настоящую!» Я послал Генри к черту и ответил, что не собираюсь в свой единственный выходной тащиться в Лондон ради поддержки бастующих. Генри обозвал меня Оксфордским снобом и уехал один.

27 ноября, 1912

К моей группе студентов присоединился еще один. Он две недели преследовал меня. Оставался после лекций с вопросами, приносил эссе, каждый вечер крутился возле кабинета и просил взять над ним руководство. Каждый день я отвечал сухое: «Нет». Его зовут Томас Кидс. Тот самый парень с летней лекции, который бросил в пустоту вопрос о спасении. Неказистый, низкий, в очках и с растрепанными светлыми волосами. И со светлым умом, который я при всем желании не смог бы не отметить исходя из его эссе. И я отвечал ему: «Нет». Не объяснял про нагрузку, про трех других студентов и про личные статьи — просто отказывал. А сегодня сдался. Не потому, что нашел для него свободное время, а потому что… сдался. Том, пряча глаза и шаркая пятками, зашел в кабинет и, покопавшись в портфеле, достал бутылку и молча поставил ее на стол. Это был «Глен Грант». Я устало потер переносицу и сказал Тому: «Во-первых — это взятка. Меня могу выкинуть из Оксфорда просто за то, что ты был с бутылкой в моем кабинете, и им будет плевать, принял я ее или нет. Во-вторых, — даже если ты принесешь мне десять бутылок «Глен Гранта», я не смогу тебя взять. У меня просто нет времени, Том. Нет его, понимаешь?» Он поднял на меня глаза и прищурился, сотворив едва заметную улыбку. «Во-первых, добродетель от порока отличают лишь глаза смотрящего. Во-вторых, а если двадцать? — Том рассмеялся, но тут же затих, когда заметил, что я все еще не улыбаюсь. — Я шучу, мистер Ксавье. Просто давайте вместе выпьем, и я от вас отстану, клянусь «Критикой чистого разума».» «Глен Грант» был великолепен. Рассуждения Тома тоже. Я сдался.

4 декабря, 1912

Генри до сих пор не нашел себе квартиру, зато нашел работу. Черт. Он устроился в Оксфорд на факультет медицинских наук младшим преподавателем. Они уже познакомились с Маккоем. Кажется, то чувство, которые они испытали, увидев друг друга, в романах называется любовью с первого взгляда. Каждый из них посчитал должным спросить, где я прятал такого великолепного друга. Генри я ответил, что прятал Маккоя в старинной темнице, находящейся аккурат под кафедрой философии, а Маккою, что прятал Генри в Доме на Пикадилли, что недалеко от Гайд-парка. Они оба рассмеялись, хотя я не шутил. За ужином Рэйвен объявила, что тоже решила сменить работу. Ей предложили место в газете «Суфражистки».

6 декабря, 1912

У меня чертовски болит спина и шея. Я похудел так, что сшитый летом костюм свисает с плеч. Холодные дождливые дни за окном сменились мокрым снегом. С возрастом я перестал любить снег. Иногда думаю, почему остался работать в Оксфорде. Одного наследства родителей и сэра Харлоу хватило бы на жизнь до самой старости. Ради идеи? Статей? Признания? Ради себя самого? На самом деле, в последнее время думаю об этом слишком часто. Но сегодня один из моих студентов участвовал на открытых дебатах и защищал идеи, в которые не верил, но которые смог понять благодаря мне. И все-таки, моя больная спина стоила этой оглушительной победы, пусть я и не ел со вчерашнего дня.

13 декабря, 1912

Оксфорд ушел на Рождественские каникулы, а я остался сидеть в кабинете и разгребать сотни чужих работ. Прочитав очередное эссе и заляпав рукав рубашки чернилами, я встал из-за стола, собрал портфель и покинул кампус. Отправился прямиком на станцию и сел на поезд до Лондона. Едва спустился в Лондоне на перрон — как сразу почувствовал запах угля, оседающий на языке. И оказался в разъяренной толпе людей, сжимающей со всех сторон. С перрона я нырнул на вокзал, из вокзала — на остановку. Хотел доехать до редакции «Суфражистки» и забрать с собой Рэйвен, но замер перед омнибусом. Водитель уже начал кричать, а я никак не мог решиться. Так и не заставил себя залезть внутрь. Когда омнибус уехал, я просто вернулся обратно на вокзал, взял ближайший билет до Мортон-ин-Марш и отправил телеграмму домой. Спустя четыре часа под ногами оказалась промозглая слякоть, а перед глазами — бескрайние потускневшие холмы. Никого из извозчиков рядом со станцией не оказалось, поэтому до деревни я пошел пешком. Холод был обжигающим и живым. Настоящим. Не таким, как в душном Лондоне или пресном Оксфорде. Через полчаса я дошел до небольшой деревушки, укутанной тихим туманом. На центральной улице стоял каменный двухэтажный домик с деревянной вывеской «Комнаты и Завтраки», в него я и постучал. Дверь открыла женщина в голубом переднике и сходу спросила, насколько я хочу заехать. Я пожал плечами. В кармане пиджака лежало пять фунтов, которые я никогда не вынимал. «На сколько хватит трех фунтов?» — спросил я. «Если с завтраками — на две недели». «А если без?» «А без я тебя не пущу, ты и без того на призрака походишь», — рассмеялась она и показала мне комнату на втором этаже. Внутри комнатушки было тихо. И пусто. Стол, камин и постель. Я отдал хозяйке три фунта, закрыл за ней дверь и упал на скрипучую кровать.

14 декабря, 1912

Весь день провел в постели. Поднялся лишь для того, чтобы забрать у миссис Обри завтрак. Гренки, глазунья и сладкий чай. Я давно не пил сладкий чай.

15 декабря, 1912

Миссис Обри предложила спуститься на обед в столовую. Сказала, что не возьмет с меня даже пенни, просто хочет, чтобы я поел. Я пообещал подумать, но так и не спустился. Смотрю то на огонь в камине, то на падающий за хлипким окном снег. Когда ветер бьет в окна — стекла громыхают, будто от грома. За два дня я привык и перестал вздрагивать от этого звука.

16 декабря, 1912

Тишина поглощает. Думаю, в тишине есть Бог.

17 декабря, 1912

Попытался написать пару предложений для будущей статьи — меня чуть не вывернуло. Скомкал бумагу и бросил в камин. Перо тоже чуть не сжег, но вовремя вспомнил про дневник.

18 декабря, 1912

Сегодня обнаружил в стене над изголовьем кровати трещину. Из нее выполз небольшой паук. Сначала захотел проверить глубину трещины пером, а потом подумал о пауке и не стал. Вдруг там паутина, над которой он трудился днями напролет?

19 декабря, 1912

Все-таки спустился на обед. Завтраки миссис Обри замечательные, но голод взял свое. Со счастливой улыбкой на лице она подала бобовую похлебку, два куска хлеба и мясное рагу. Сказала не стесняться и подходить за добавкой, если потребуется. В столовой было шумно. Ложки стучали, миссис Обри что-то напевала себе под нос, постояльцы тихо перешептывались. Я быстро покончил с обедом и уже собрался наверх, как поймал разговор мужчин за соседним столиком. Они обсуждали недавнее заявление рейхсканцлера Германии. Он объявил о немедленном вступлении в войну на стороне Австро-Венгрии, если та подвергнется нападению, которое будет угрожать ее существованию. Их негромкий спор блуждал вокруг последней формулировки рейхсканцлера. Что есть нападение, угрожающее существованию? Я неожиданно захотел встрять и объяснить, что это лишь игра слов и Германия вступит в войну, если Австро-Венгрия подвергается любому нападению, но вовремя заткнулся. От самой мысли озвучить эти слова стало как-то не по себе. Как будто от этого они бы стали правдой.

20 декабря, 1912

Пришло письмо от Рэйвен. Она обещала оттаскать меня за уши по возвращении. И добавила, что если не получит ответной телеграммы о дате моего приезда — уедет на Рождество во Францию, а деньги на поездку возьмет из моих запасов. Я не стал писать ответную телеграмму.

21 декабря, 1912

Вышел прогуляться под снегопадом. На окраине деревушки увидел церковь. Она была небольшой, укрытой снегом, но очень красивой. Я не удержался и заглянул. Кожу сразу обожгло теплом и запахом ладана, перемешанного с воском. Деревянные скамьи в три ряда стояли по обе стороны. На одной из них сидел преподобный. Он обернулся на звук открывшейся двери. Увидев меня, он улыбнулся и спросил, хочу я покаяться или помолиться. На секунду я подумал, что выгляжу действительно чертовски плохо, раз первый вопрос, который задал мне незнакомый преподобный, прозвучал именно так. Я покачал головой и сказал, что просто хочу посидеть в тишине. Преподобный пробежал по мне быстрым взглядом, кивнул и отвернулся. Я сел на скамью у выхода. Это было стратегическим решением. Если бы преподобный еще раз решил со мной заговорить — я бы просто сбежал. Но он промолчал, за что я безмерно благодарен. Я пишу статьи по теологии, пишу статьи о связи философского и Божественного, декларирую спасение и читаю лекции о Боге, но не молюсь. Не помню, в какой момент перестал. Может после смерти сэра Харлоу, а может и того раньше. Просто перестал.

22 декабря, 1912

За ночь под пансионатом выросли сугробы. Я увидел из окна, как миссис Обри лопатой раскидывает снег и решил спуститься и предложить помощь. Она окинула меня снисходительным взглядом, но все-таки отдала лопату. Я расчистил тропинку за полчаса. Отдав мне завтрак, она сказала, что я заслужил один бесплатный ужин.

23 декабря, 1912

Пансионат пополняется новыми лицами. Сегодня заехала пара молодых студентов. Они смеялись, кидались снежками и лепили кривые статуи во дворе. Наблюдая за ними, я поймал себя на мысли, что все-таки скучаю за Рэйвен.

24 декабря, 1912

Запах сидра разливался по пансионату с самого утра. На завтрак я спустился в столовую, выпил две кружки и вернулся к себе. Опять начал писать письмо. Первые строки всегда даются просто. «Дорогой Эрик Леншерр». Я повторяю их из раза в раз, с одинаковым наклоном пера и с одинаковым нажимом. А потом всегда добавляю, что мне жаль. Разными словами. Пишу, что закрылся не потому, что не хотел, а потому что испугался. Впервые не Бога, а боли, с которой нам обоим пришлось бы жить после закрытия пансиона. Пишу, что осознал, насколько сейчас больнее, когда я даже не знаю, жив ли он. И пишу, что, если бы знал, куда ехать — уже сидел бы в поезде. Не обязательно дом или улицу или даже район, если бы, черт возьми, знал хотя бы страну. Сегодня к этому добавилось поздравление с Рождеством и рассказ об отцовских часах, которые я до сих пор храню в спальне. А потом я снова сжег письмо. Всегда одинаково. Дописываю, перечитываю и сжигаю. Думаю, Фрейд бы написал, что я повторяю не пережитую травму. А я не чувствую повторения. Чувствую только самосожжение, завернутое в чернила и бумагу. Я бы хотел хоть на мгновение стать фениксом из древнегреческой мифологии, но пока я все тот же Чарльз Ксавье. С Рождеством, Эрик. Надеюсь, у тебя все хорошо.

25 декабря, 1912

Миссис Обри приготовила праздничный обед. Даже про индейку не забыла. В столовой собрался весь пансионат. Сидр не успевал остывать, как миссис Обри ставила вариться новый. На голых стенах неожиданно появились хвойные венки, а на столах — красно-белые скатерти. Обед вышел потрясающим. Вечером, услышав пение, я спустился в гостиную. Миссис Обри сидела на кресле возле камина и пела «Когда пастухи сторожили свои стада в ночи». Вокруг нее расселись постояльцы с кружками, полными пунша. Я сходил на кухню за такой же и присоединился к ним. Не смог оторваться от завораживающего голоса миссис Обри.

26 декабря, 1912

Пошел гулять и прощаться с Мортон-ин-Марш. От блестящего на солнце снега слезились глаза. Детвора кидалась снежками, смеялась и бегала по узким улочкам. Студенты, встретившие Рождество, закидывали чемоданы в кареты. Маленькие деревянные домики стояли погребенные под белым покрывалом. Преподобный чистил дорожку к церкви. Я постарался запомнить их всех.

27 декабря, 1912

Вернулся в Оксфорд. Рэйвен все еще во Франции, Генри пропадает где-то в Лондоне вместе с Маккоем. Дома очень тихо.

31 декабря, 1912

Генри предложил поехать вместе с ним в Лондон, а не вариться у себя в кабинете над очередной статьей. Сказал, что Маккой договорился с кем-то с политической кафедры и они проведут всю ночь в роскошном «Савое». Я улыбнулся и отказался. Не хотел проводить целую ночь среди Английских аристократов и политиков. Не сегодня. Не без Рэйвен. Надеюсь, она уехала не навсегда.

5 января, 1913

Рэйвен вернулась. Она хотела сдержать обещание и уже потянулась к моим ушам, но я перехватил ее руки и притянул к себе. Не знаю, что произошло, но я решил, что умру, если отстранюсь от нее хоть на мгновение. Ее губы были горячими и мягкими, а от ее волос пахло свежим хлебом и чем-то хвойным. Я подхватил Рэйвен на руки и унес на второй этаж. Она смеялась, кусалась и вырывалась, пока не оказалась на кровати в моей спальне. Тогда она застыла, подняла на меня чистые янтарные глаза и сказала: «Я люблю тебя, Чарльз». Я знаю. Всегда это знал.

11 января, 1913

Оксфорд завалило снегом. Мы втроем пытались открыть дверь, но по итогу нам вместе с Генри пришлось вылезать через окно в столовой. Пока мы махали лопатами — Рэйвен стояла у окна с чашкой чая. Красивая. Удивительно красивая. Все еще не понимаю, чем заслужил ее любовь.

17 января, 1913

Из-за сильнейшего бурана начало триместра отложили почти на неделю. Только вчера службам удалось окончательно восстановить работу железных путей. Из-за заметенных дорог некоторые деревни до сих пор без связи с миром. Студенты бродят по коридорам с видом сошедших из трагедий героев, преподаватели выглядят не лучше, один Маккой, кажется, ощущает вкус жизни. Перед обедом он выложил мне на стол бутылку виски и пачку сигар и сказал, что не выпустит из кампуса, пока мы все это не прикончим. Я состроил рожу достойную трагичности лиц моих студентов, но Маккой не отступал и мне пришлось согласиться. Не возымел успеха даже подлый аргумент о Рэйвен, ждущей дома вместе с теплым ужином. Мы так сильно напились, что я остался ночевать на кафедре, у Маккоя. Он чертовски громко храпит.

23 января, 1913

Ко мне заходил профессор Аддингтон. Спрашивал о статье, которую я обещал начать на рождественских каникулах. Я показал ему наброски, которые сделал за последние полторы недели. Он прочитал название и перевел на меня прищуренный взгляд. «О чем будет эта статья?» — спросил он. «О том, что каждый настоящий мыслитель — не только ищущий, но и теряющий. Невозможно найти истину, ни разу в ней не усомнившись. А если истина существует без сомнений — она становится догмой. И тогда философ становится не мыслителем, а жрецом. О кризисе веры, если в двух словах». Профессор Аддингтон вернул взгляд к тексту, пробежался по вынесенным тезисам и посоветовал мне либо отложить эту статью, либо подумать над иными формулировками. «Ни одна редакция не примет ее в таком виде, — сказал он. — И, признаться, я самолично приложу к этому руку, мистер Ксавье».

29 января, 1913

Прочитал последнюю лекцию из вводного курса. В честь этого даже разрешил Тому показать его эссе, о котором он твердил мне весь январь. Он написал о Канте. Он его не опровергал, просто внес несколько пометок. Одна, главная, заключалась в конечности человека. В его смертности. Я сказал Тому опубликовать это эссе. Том почесал затылок, хмыкнул и ответил: «Не хочу однажды осознать себя за проверкой стопки отвратительных работ, в которых вся философия сводится к имитации мышления. А публикация эссе, как мне кажется, станет первым шагом в этом направлении». Я рассмеялся так громко, что Маккой заглянул в кабинет и уточнил, откуда на кафедре философии полудохлая чайка. Я едва не сказал, что эта чайка давно сдохла.

7 февраля, 1913

За ужином Генри рассказал, что в отеле, который на днях должен был занять один из политиков, взорвалась бомба. Рядом нашли вторую, но она не сработала. Под ней валялись брошюры суфражисток. Я посмотрел на Рэйвен. Она, как ни в чем не бывало, наливала себе вино. «Ты знала об этом?» — спросил я. «О чем?» Она даже не бросила на меня косой взгляд. Просто села за стол и принялась за ужин. «О бомбе, Рэйвен». Она отправила в рот небольшой кусок мяса, тщательно прожевала, отпила вино и наконец подняла глаза. «Не знала. А если бы и знала — все равно бы никому не сказала. Это война. И она будет продолжаться ровно до тех пор, пока нас не услышат». Я отшвырнул от себя тарелку и вышел из-за стола.

12 февраля, 1913

Пытаюсь переписать статью, которую раскритиковал профессор Аддингтон. После окончания вводного курса появились свободные часы на кафедре, но буквы не хотят складываться в слова, а слова — в предложения. Все еще злюсь на Рэйвен. Мы до сих пор не разговариваем. То, что она называет войной, я называю террором. И, черт возьми, это одна из немногих истин, в которую я действительно верю.

20 февраля, 1913

Том провалил свои первые дебаты. Он запинался, упускал мысль, проглатывал слова и терялся после каждого выпада. Такого сокрушительного поражения Оксфорд, кажется, еще не видел. Профессор Аддингтон не удержался от тщеславного замечания о качестве моей подготовки. Я уже было открыл рот, чтобы послать его к черту, но Маккой дернул меня за рукав пиджака и утащил в кабинет. Я выкурил половину портсигара и выпил два бокала виски, когда Том появился на пороге кабинета. Его лицо было красным, а воротник рубашки мокрым. Я налил ему виски и сходил за Генри. После получасовой лекции о стоицизме и преодолении, приправленной шутками о бордельных шлюхах, Том начал улыбаться. Мне же потребовался целый час и вторая бутылка виски.

27 февраля, 1913

Рэйвен отправили в тюрьму на три недели. Сначала хотели на месяц, но адвокат убедил судью, что такой срок заслуживает только зачинщица, а зачинщицей Рэйвен не была. Я сидел на самой дальней скамье и не отрывал от нее взгляда. От ее расправленных плеч, от собранных на затылке медных волос и от высоко поднятой головы. Рэйвен обернулась лишь единожды, во время зачитывания приговора, и посмотрела на меня. Этот быстрый, едва заметный взгляд прозвучал в моей голове словами. Три недели тюрьмы за попытку вручить королю петицию. Ну и в чем теперь твоя истина, Чарльз Ксавье?

5 марта, 1913

За ужином Генри торжественно объявил о своем переезде. Он завязал отношения с медсестрой из Оксфордского лазарета, и она предложила пожить у нее в Хедингтоне. «Будешь скучать?» — спросил Генри. «Уже скучаю» — ответил я. Уверен, он вернется через месяц. Максимум — полтора.

14 марта, 1913

Бросил писать статью о кризисе веры. В голову пришла идиотская мысль взять эссе Тома и опубликовать его от своего имени. Интересно, сколько мертвых эссе, похороненных отсутствием амбиций, получили свет таким образом? Есть ли виновные среди нынешних профессоров Оксфорда? Пока думал об этом — вспомнил скандал двухгодичной давности. Один из студентов исторического факультета обвинял своего декана в воровстве статьи, но для студента это закончилось исключением. В те времена я ухаживал за сэром Харлоу и занимался подготовкой к экзаменам, поэтому не обратил никакого внимания на тот инцидент.

18 марта, 1913

Без Рэйвен и Генри дом стал казаться мертвым. Даже треск в камине не перекрывает тишину. Вечером сидел над новой статьей и слушал шум весеннего дождя. Название пришло само собой. «О пустоте, которую заполняет Бог». Написал три страницы, перечитал и понял, что даже если допишу — не стану публиковать. Бросил.

21 марта, 1913

Забрал Рэйвен из тюрьмы. Мы молчали всю дорогу. Она внимательно смотрела на улицы Лондона, мелькающие за окном, а я внимательно смотрел на нее. Она похудела. И не позволила взять ее за руку. По приезде Рэйвен заперлась в своей спальне и пропустила ужин.

24 марта, 1913

Пока мы занимались с Томом, заглянул Маккой и спросил, готовлю ли я публикацию к летнему выпуску Хибберта. Я пожал плечами и дал почитать наброски статьи о кризисе веры. Маккой сказал, что статья выйдет великолепной. Том, читавший из-за его спины, сказал, что она станет свежим воздухом среди Английской философии. Я, вместо ответа, процитировал слова профессора Аддингтона и сказал, что пропущу летний выпуск Хибберта.

26 марта, 1913

В Америке наводнение унесло жизни более трехсот человек. Почему-то после этой новости я захотел поговорить с Рэйвен. Она перестала спускаться на ужины, поэтому я взял вино и поднялся к ней. Постучал три раза, она не открыла. Спустя минуту я постучал еще. Рэйвен так и не открыла мне дверь. Возможно, ее вообще не было дома.

31 марта, 1913

Студенты ушли на каникулы, а я в промокших туфлях сижу в кампусе и пытаюсь написать хотя бы небольшое эссе. Маккой предложил выкинуть машинку из окна и списать все на проделки суфражисток. Я почти согласился, но в кабинет не вовремя заглянул профессор Аддингтон.

3 апреля, 1913

Потеплело, хотя дожди ни на день не прекращаются. После ужина я остался читать в гостиной. В который раз перечитывал Ницше и пытался отыскать соломинку, которая привела бы меня к новой победе на Оксфордском поле. Чувствую, как хожу по бесконечной петле, из которой нет выхода. Ни черта я не нашел, зато встретил Рэйвен, вернувшуюся домой после полуночи. Она прошла мимо с таким видом, словно меня не существовало. Я задумался: может меня и правда нет? А потом учуял шлейф французского табака и терпкого одеколона. Даже после трех бутылок «Глен Гранта» я бы безошибочно определил хозяина этих духов. Я отбросил Ницше и поднялся вслед за Рэйвен. Минут десять стучал, а потом крикнул, что выбью дверь, если она мне не откроет. Она открыла. Я повалил ее на пол и спросил: «Почему?». Уголок ее губы дрогнул. «Потому что Генри не осуждает, — ответила Рэйвен. — И когда он смотрит, то видит меня, а не тень Эрика Леншерра». Я едва ее не ударил. Думал, что сделаю это, но вместо удара опустил занесенную руку на ее голову и соприкоснулся нашими лбами. «Тогда зачем ты возвращаешься?» — спросил я и зажмурил глаза. Знал, что от любого ее ответа будет больно. «Верю, что однажды ты все-таки увидишь меня». Знал, но не ожидал, что настолько. Я ее поцеловал, а она заплакала. Я собирал губами ее соленые слезы и молился, впервые за долгое время молился, чтобы ее слова стали правдой.

14 апреля, 1913

Я один ездил в Лондон, в Собор Святого Петра. Слушал пасхальную проповедь.

18 апреля, 1913

Мы долго разговаривали. Сегодня проходил суд над руководительницами союза, во время которого прокурор заявил о преследовании лиц, поддерживающих суфражисток. Редакцию газеты, в которую они переехали чуть меньше месяца назад, во время суда обыскали и разгромили. Рэйвен говорила о войне, о борьбе за права и о методах, которые необходимы. Я не кричал и не спорил. Какие-то методы называл правильными, какие-то безапелляционно отрицал. Но не спорил. Просто выслушал и подвел черту. «Я не боюсь лишиться места в Оксфорде из-за того, что женщина, с которой я живу, является суфражисткой. Не боюсь обыска этого дома, не боюсь прочитанных дневников. Но послушай, Рэйвен. Есть кое-что, чего я действительно боюсь. Не из-за Бога, не из-за Эрика, черт возьми, Леншерра и не из-за твоей перспективы оказаться в тюрьме. Я боюсь, что бомба, к которой ты будешь причастна, однажды все-таки взорвется и похоронит не только телеграфные линии, но и невинных людей. Не политиков, а обычных рабочих, женщин и детей. И боюсь я этого не потому, что не смогу больше взглянуть тебе в глаза. Знаю, что смогу. Боюсь, потому что думаю, что ты больше не сможешь заглянуть в мои». Рэйвен повела плечом и промолчала.

24 апреля, 1913

Студенты постепенно возвращаются в кампус. Профессор Аддингтон предложил взять завершающий курс лекций для третьего года. Этот дряхлый очкастый сноб поймал меня в ловушку. Он знал, что все научные работы я отложил до лета, поэтому я не смог прикрыться внеурочной нагрузкой и отказаться. После его ухода я до вечера прикидывал примерный план лекций и рассчитывал нагрузку до конца года. По завершении у меня остался только один вопрос. Работает ли револьвер Адамса, спрятанный у нас на чердаке?

28 апреля, 1913

В первый учебный день читал две лекции. Еще две стоят посреди недели и одна, публичная, назначена на пятницу. Во время часа подготовки к экзаменам я уснул. Проснулся накрытый пледом и с подрисованными усами. Среди всех студентов только Том пытался скрыть улыбку.

5 мая, 1913

В Оксфорде во всю мощь заработал военный корпус. Сегодня прошел первый парад. Я смотрел за ним из окна своего кабинета и пытался откинуть душащие мысли. Маккой с Генри молча стояли рядом. «А поехали летом во Францию?» — предложил Генри, когда парад закончился. «Давай лучше в Женеву» — сказал я. Маккой бросил на нас недоумевающий взгляд. Генри попытался открыть рот, чтобы объясниться, но я пихнул ему в губы свою сигарету, и он заткнулся. Все еще не хочу, чтобы эти слова произносились вслух. Не мной, не Генри и не Маккоем.

16 мая, 1913

Получил письмо от Элиаса Фогельштейна, молодого преподавателя из Геттингена. Я пару раз видел его имя в журналах, но не обращал особого внимания. До сегодняшнего дня. Он написал, что моя статья о связи Бога и Ницше привела его в настоящий восторг, но он хочет обсудить некоторые тезисы. Я поерзал на стуле и вчитался в кривоватые буквы. Фогельштейн спросил, не утрачиваем ли мы саму природу веры, когда превращаем ее в форму философского поиска. Я улыбнулся. А затем прочитал, что сближение Августина и Ницше он считает не только дерзким, но и очень поэтичным. Я кивнул, будто так и задумывал. В конце Фогельштейн написал: «И все же, меня волнует один вопрос. Ницше обращается к человечеству, а Августин к Богу. Не является ли этот факт решающим? Можем ли мы ставить их вместе при таком разном подходе?» Я рассмеялся и с удовольствием ответил на это письмо. Если бы на открытых дебатах профессор Аддингтон приводил подобные аргументы, кто знает, чьей бы тогда оказалась победа.

23 мая, 1913

Начались экзамены. Студенты сходят с ума. Я вместе с ними. Я, Том и Маккой вечером напились виски и побили камнями окна на кафедре. Том сказал, что теперь мы на одной стороне с суфражистками. Маккой хихикнул. А Рэйвен, когда я ночью рассказал ей об этом акте протеста, прикрыла лицо рукой и назвала нас идиотами. Думаю, я никогда не любил ее сильнее, чем в ту минуту.

30 мая, 1913

Вчера закончились экзамены по философии для первого года. Все мои студенты получили не ниже второго класса. Профессор Аддингтон сказал, что я справился, но в следующем году он ждет от моих студентов первый класс. Я не стал ему говорить, что в следующем году не собираюсь брать студентов. К вечеру в кампус принесли теплые газеты. Послы все-таки подписали мирный договор. Война на Востоке закончилась победой Балканской лиги и признанием независимости Албании.

2 июня, 1913

Читал открытую лекцию на кафедре теологии. И, черт возьми, забыл об этом. Начал углубляться в вопрос кризиса веры, спорить со своими же аргументами и рассматривать экзистенциальный кризис как ключевое событие в вопросе отрешения от Бога. Осознал это только после того, как отец Годвин подошел ко мне после лекции и спросил все ли в порядке. Черт.

8 июня, 1913

Рэйвен несколько суток провела в госпитале Эпсома. На днях одна из суфражисток, Эмили Дэвисон, выскочила под копыта скакуна короля Георга. Сегодня утром Эмили Дэвисон скончалась. Рэйвен вернулась домой под вечер. Мы молча поели, хотя в голове крутился вопрос. Стоила ли их борьба жизни Эмили Дэвисон? На каждый вздох Рэйвен я порывался его задать. И все же промолчал. Просто провел всю ночь рядом с Рэйвен и стирал с ее щек слезы.

13 июня, 1913

За всем происходящим не успел заметить, как на Оксфорд опустилось жаркое лето. Комары и мухи жужжат над ухом, а под рубашкой медленно стекает пот. Я пообещал Маккою, что мы сбежим на Парсонс-пляж, как только закончу проверку последних эссе. Маккой ответил, что привяжет меня к какому-нибудь дереву в университетском парке, если я нарушу обещание.

15 июня, 1913

Получил второе письмо от Элиаса Фогельштейна. Он поблагодарил за быстрый ответ и выразил желание продолжить переписку. Подобный обмен опытом кажется ему по-своему чарующим и завораживающим. А еще он сообщил, что в конце лета выходит новый труд его учителя, Эдмунда Гуссерля. Элиас спросил, читал ли я его работы и как к нему отношусь. Я пошел искать в архивах. Нашел только «Логические исследования» и те в оригинале, на немецком. Забрал их к себе в кабинет.

17 июня, 1913

Том сдал все экзамены и в самом деле притащил десять бутылок «Глен Гранта». Не знаю, откуда он их взял, но Гуссерль под них зазвучал. Мы читали его вдвоем, по очереди, и выносили самые спорные тезисы на обсуждение. Оба больше всего зацепились за сознание, которое всегда «о чем-то» и никогда о пустоте, даже если кажется иначе. Простая мысль, в какой-то мере абсолютно логичная, но звучащая так свежо. Мы с Томом ударились бокалами и выпили за это. Маккой присоединился к нам через час, когда мы добрались до «эпохе». «То есть, он предлагает поставить мир в скобки, чтобы добраться до чистого переживания?» — открыв третью бутылку «Глен Гранта», спросил Маккой. Мы с Томом одновременно кивнули, так, будто всегда это знали. Маккой присвистнул и рассмеялся: «Джентльмены, прошу, только не показывайте это Аддингтону. Он решит, что вы не просто свихнулись, а сменили философию на мистицизм».

21 июня, 1913

Сегодня мне двадцать три. Пока Рэйвен пропадает на очередных акциях, я написал ответ Элиасу. Сообщил, что изучил доступные в Оксфорде труды Гуссерля, и они во мне откликнулись. Конечно, с некоторыми высказываниями я бы хотел поспорить, но, возможно, именно в этом их ценность. Оксфорд выстраивает слишком тонкую грань между свободомыслием и инакомыслием. Я вложил в письмо наброски своей брошенной статьи о кризисе веры и попросил дать честную оценку. Помимо прочего, я попросил прислать свежие труды Гуссерля, как только они выйдут в свет. Разумеется, с оплатой всех расходов. После того, как я запечатал конверт, я подумал написать еще одно письмо, но не стал. Достал бумагу, взял любимое перо, макнул в чернила и... замер. Закурил. Посмотрел на белый лист бумаги. Подумал. Покачал головой и поставил перо в чернильницу. Пожалуй, стоит перестать ждать.