III : Человек

Глава III

Человек

22 августа, 1914

В ночь перед отъездом в Шорклиф я нашел на постели свой старый дневник. Сначала не поверил глазам, а потом заметил торчащую из страниц суфражистскую брошюру и понял, чьих рук это дело. Рэйвен поймала меня в ловушку. Я не прикасался к этим записям восемь лет и, в самом деле, не планировал прикасаться и впредь. Когда-нибудь? Возможно. Но точно не в тот день. В часы, отделявшие меня от Шорклифа, я бы с большей радостью прочитал очередную пропагандистскую статью Тома. Только вот Рэйвен знала, она, черт возьми, знала, что я не удержусь и возьму в руки дневник. Суфражистская брошюра разделяла две даты: 28-е и 29-е марта 1906-го. В записи от 28-го не было ничего примечательного, а вот 29-го, как оказалось, мы сдавали экзамен по философии. «Человеческая природа и цена свободы. Гуманизм в эпоху страха». Я улыбнулся и уже было закрыл дневник, но вопрос, выведенный чернилами поверх брошюры, заставил меня прочитать ту запись до конца. «Прошло восемь лет, Чарльз, — Рэйвен два раза подчеркнула слово «восемь». — Неужели ты так и не нашел другой способ?» Этот вопрос она повторила на вокзале, за несколько минут до отправки поезда. Я не ответил. Тогда Рэйвен поцеловала меня в щеку, попросила беречь себя и исчезла в толпе провожающих. Только по прошествии недели в Шорклифе я готов признать, что Эрик во многом был прав.

27 августа, 1914

Когда пару дней назад Скотт спросил, кого я боюсь больше, сержанта Уилсона или гусей, я подумал, что он идиот. Вероятно, идиотом был я. Миссис Тэтчер по обыкновению принесла ведро чая к утреннему занятию на плацу. Пока сержант Уилсон болтал с ней у ворот, черпая кружкой наш чай, один из новоприбывших уселся под деревом и закурил. Едва он выдохнул дым, как сержант Уилсон обернулся и заорал: «Поблагодарите мистера Оксбриджа, джентльмены! Вместо обеда у вас с капралом — марш-бросок до Сандгейта и обратно! И не приведи Господь мне узнать, что кто-то из вас нарушил приказ и воспользовался добротой местных!» «Ты все еще не веришь, что у этого старого засранца есть глаза на заднице?!» — спросил бежавший рядом Скотт. Я мысленно выругался, признал правоту Скотта и побежал к воротам вслед за капралом. Уже за пределами лагеря кто-то затянул «Долог путь до Типперэри», но с некоторыми поправками, которые касались выдающейся исключительности Оксбриджа. Кажется, это был Гарретт, тот усатый сын священника. Песню оборвал приказ капрала заткнуться и остановиться. Только в полной тишине мы услышали странный рокот. Скотт ткнул меня в плечо и кивнул на фермы вдали, на горизонте. Оттуда на нас надвигалась белая туча. «Это они!» — крикнул кто-то сзади. Я прищурился и спустя мгновение до меня дошло, что это не рокот, а хлопки крыльев, смешанные с громким гоготанием. Скотт схватил меня за рукав и бросился вперед, к Сандгейту. Капрал, оставшийся позади, кричал что-то о принятии боя с честью, достойной офицерского звания, но его вопли заглушили двадцать пять пар ботинок, поднявших на дороге пыль. И все же мы вернулись. Капрал с тремя новоприбывшими не успели оторваться от гусиной стаи. Сержант Уилсон орал на нас целый час, но это совершенно не испортило вкуснейший ужин из свежей гусятины, приготовленный одним парнем из соседней казармы.

28 августа, 1914

Нам выдали Ли-Энфилды. Сержант Уилсон сказал, что за них мы несем ответственность головой. Мистер Оксбридж спросил, какое наказание предусмотрено в случае утери. Сержант Уилсон предложил мистеру Оксбриджу проявить немного инициативы и, как полагается истинному джентльмену, выяснить это на личном опыте. Я долго разглядывал винтовку. Механизм у нее какой-то простой, неправильно простой.

30 августа, 1914

Уже второе воскресенье подряд, едва мы открываем глаза, Гарретт вскакивает с койки и кричит: «Итак, джентльмены, кто, по вашему мнению, тот счастливчик, что удостоится чести драить сортиры?» На прошлой неделе мнения разделились, сегодня же ответ сошелся у всей казармы. Мистер Оксбридж. Он чем-то напоминает Тома. Мечтает о подвигах, какие когда-то совершал его дед, верит в целостность Империи, а еще носит такие же круглые очки в тонкой оправе. Он несколько раз терял их на марш-бросках, пока я не предложил оставлять очки в казарме. Его зовут Льюис Лайсон, и он, едва Британия объявила войну Германии, бросил учебу в университете Лидса и пошел в добровольцы. Именно его сержант Уилсон с рожей, счастливой до отвращения, назначил в наряд на чистку латрин после объявления последних новостей с фронта. Лайсон с достоинством принял свою участь, но, уходя, обернулся и спросил у сержанта, что значит «успешное отступление британской армии», о котором тот говорил. Скотт хихикнул. Я прикрыл глаза. Сержант Уилсон пообещал рядовому Оксбриджу, что он будет драить сортиры каждое воскресенье до самой комиссии. Лайсон вернулся в казарму затемно. От него воняло, как от дохлой псины, но он сказал, что лицо сержанта Уилсона того стоило. В честь этого осушили две бутылки сидра, добытых Гарретом у одного фермера из Сандгейта.

3 сентября, 1914

Второй день льет не переставая. Скотт говорит, что для Кента такой сентябрь обычное дело, и дальше будет хуже. Я отвечаю, что ни одно место в Англии не может быть хуже осеннего Оксфорда. «В Оксфорде тебе точно не приходилось таскать по пятьдесят фунтов на плечах под проливным дождем, — сказал мне Скотт после утреннего марш-броска. — Да и с кровавыми мозолями ты вряд ли был знаком». «С первым, конечно, поспорить сложно, зато во втором ты ошибаешься», — ответил я, выжимая обмотки.

5 сентября, 1914

Вчера Гарретт где-то раздобыл две бутылки виски. Не знаю, как у него получается из раза в раз незаметно покидать лагерь, но возвращается он всегда с трофеями. Не удивлюсь, если однажды он притащит нечто похожее на граммофон профессора Аддингтона. Мы вчетвером успели прикончить первую бутылку и приняться за вторую, как в казарму вошел сержант Уилсон. Остаток ночи пришлось провести с неоценимой пользой для Британской Империи, охраняя ворота лагеря. «Если говорить откровенно, виски был дерьмовым», — сказал трясущийся от холода Скотт, когда над морем появилось зарево. «Точно не Глен Грант», — согласился я, стараясь потише стучать зубами. «Как думаете, сержант добьет сортирами?» — спросил Лайсон. Гарретт глухо выругался и закурил.

9 сентября, 1914

Миссис Тэтчер снова приходила к воротам, только на этот раз вместе с чаем она принесла целую корзину каменных кексов. Пока мы истекали слюнями, маршируя под «Солдат Короля», они с сержантом Уилсоном обсуждали последние новости. «А если на Марне все и закончится? — спросил Лайсон, уловив отрывок разговора сержанта с миссис Тэтчер. — Мы-то что делать будем?» Эндрю Стефенсон, здоровенный учитель из какого-то Уилтширского села, шедший сзади, хлопнул его по спине. Льюис пошатнулся, чуть не упал, а когда вклинился обратно в строй, то никак не мог попасть в шаг. «Ты, мистер Оксбридж, — сказал Стефенсон. — Отправишься обратно в Йоркшир, постигать науку, а вот мы, — он кивнул на нас с Гарреттом. — Отправимся в незабываемое приключение по побережью». «Это ты про тот паб в Фолкстоне? — спросил Гарретт. — Или про дом на Бейли-стрит?» Стефенсон рассмеялся: «Зачем выбирать, когда можно все и сразу? Мы, в конце концов, будущие офицеры Британской Империи, черт возьми!» «Если и вправду на Марне закончим, то это вряд ли», — сказал Скотт. Было бы неплохо, подумал я. «Даже немного жаль», — продолжил Лайсон. Нас прервал сержант Уилсон, крикнув, что дискуссионный клуб находится по другому адресу. А вечером я получил письмо от Генри. Решил пришить его нитками к дневнику, чтобы точно не потерялось. «Привет, Чарльз. Можешь меня поздравить, я пережил эти адские три недели. Когда вернусь, обязательно извинюсь перед Аддингтоном. Оказалось, в снобизме ему есть куда расти. На днях получил назначение, буду служить в 14-й полевой санитарной части при 5-й дивизии. Говорят, что-то намечается, поэтому отправка со дня на день. А жаль. Я познакомился с такой прекрасной женщиной, что точно провел бы в Гэмпшире еще пару недель. Надеюсь, ты тоже в порядке. Если захочешь ответить, адресуй в мою часть, думаю, к тому моменту я буду уже во Франции. И покажи им там, в этом Шорклифе, что такое настоящий Оксфорд.

Навсегда твой,

Генри Холман».

Закончить на Марне и вправду было бы неплохо.

12 сентября, 1914

Двадцать пять человек, одетых в одинаковую форму, по какой-то причине перестают быть клерками, профессорами, архитекторами и инженерами. Точно так же, как и двадцать пять человек, раздетых догола. Мы целую неделю ждали своей очереди на помывку. Даже вторую пару ботинок не трогали, оставляя ее сухой, чтобы было в чем идти до казармы после мытья. И так бы оно и вышло, если бы Гарретт вчера не поругался с капралом из соседнего взвода. Я так и не понял, в чем он именно провинился. То ли не поделился уловом с последней вылазки, то ли присвоил себе одну из тех девушек с Бейли-стрит. Вечером форма Гарретта бесследно исчезла. Мы обнаружили пропажу только после помывки и, обыскав с голыми задницами весь корпус, так и не смогли ее найти. «Ладно, те ботинки мне все равно никогда не нравились, — сказал Гаррет, натягивая шерстяные носки, любезно одолженные ему Лайсоном. — За ремень только обидно. Он успел повидать почти всех красоток Фолкстона». Я отдал штаны, Стефенсон рубашку, Скотт обувь. Вернулись в казарму мы грязными, мокрыми и злыми. Форма Гарретта лежала на его постели аккуратно сложенной стопкой, а сухие начищенные ботинки стояли прямо на подушке.

13 сентября, 1914

Воскресный наряд на латрины сержант Уилсон торжественно вручил Стефенсону, который в пятницу удрал в Фолкстон без разрешения. Я читал вчерашнюю газету, Гарретт со Скоттом шумели, играя в нап, а Лайсон чинил штаны, когда мы поняли, что Стефенсон возвращается. Уверен, этот запах по вечерам слышно до самого Сандгейта. «Когда там обещают добраться до Берлина?» — спросил Стефенсон, перевалившись за порог. «После Марны-то? — сказал Гарретт, не отвлекаясь от игры. — Да недели через три, не больше». «Тут пишут, что дальше Рейна не пойдем», — поправил я и отложил газету. «Если не случится — к черту все, увольняюсь», — сказал Стефенсон и стянул ботинки. К вони дерьма примешалось что-то кислое и заплесневелое. Лайсон оторвался от штанин и посмотрел на меня: «А из добровольцев вообще можно уволиться?» Гарретт со Стефенсоном переглянулись и рассмеялись.

18 сентября, 1914

Сержант Уилсон пообещал отправить нас копать новые ямы для латрин, если мы вернемся с марш-броска в Черитон с гусем или курицей. Гарретт принял угрозу со всей серьезностью, поэтому, как только мы вышли из лагеря, улизнул из строя. Он вернулся примерно через милю, с широкой улыбкой и позвякивающим рюкзаком. На обратном пути нас провожали несколько местных мальчишек. Сначала они шагали поодаль, тихо шепчась между собой, а потом один из них подбежал к нам и показал пальцем за мою спину. «Это ружье?» — спросил он. Только после вопроса я понял, что указывал он на Ли-Энфилд, который вдруг оттянул плечо и потяжелел на пару фунтов. «Это не ружье», — ответил Скотт, подражая голосу сержанта Уилсона. «Это винтовка», — хором продолжили мы и рассмеялись. Мальчишки смотрели на нас с открытыми ртами. «А вы уже стреляли?» — спросил самый щуплый из них. «Ага, — сказал Лайсон. — То еще дело. Мало того, что своих от чужих отличать надо, так еще и по вражеским санитарам палить не стоит. Сержант Уилсон говорит…» Стефенсон прервал его ударом по спине. «Сержант Уилсон говорит, что некоторым язык нужен исключительно для еды, — сказал он и повернулся к мальчишкам. — Так, пацаны, может, хотите парочку трофеев?» Они радостно затараторили о патронах. Патронов им, к счастью, не досталось, но уходили они от нас с карманами, позвякивающими так же, как рюкзак Гарретта.

20 сентября, 1914

Воскресное утро, вопреки нашей традиции, началось с глухого стона. Гарретт так натер ноги на вчерашнем марш-броске по побережью, что не влез в ботинки. «Двадцать миль! — кричал он, пока я обрабатывал его мозоли. — Они там сидят в земле и не двигаются, а мы наматываем по двадцать миль!» «Это временно, — сказал Скотт. — Дождутся подкреплений и вылезут. Нельзя воевать из земли». Я забинтовал ноги Гарретта, и Стефенсон вручил ему свои ботинки. «А может, ну его, а? Убедим капрала, что сегодня нам жизненно необходим поход в ту церквушку в Черитоне. Там, говорят, по воскресеньям на наши нужды собирают настоящие красотки», — сказал он. Лайсон сразу вскочил с постели, Скотт рассмеялся, а я представил старую каменную церковь, о которой говорил Стефенсон. Служба на плацу под открытым небом среди нескольких тысяч солдат отчего-то казалась привлекательнее. «Обойдусь, пожалуй», — ответил я и едва успел увернуться от ботинка, летевшего в голову. Весь взвод поддержал Стефенсона, в Шорклифе остался только я.

22 сентября, 1914

Маккой прислал короткое письмо и небольшую посылку. В ней оказались несколько пар шерстяных носков, три банки табака и бутылка Глен Гранта. В письме он по пунктам перечислил признаки прогрессирующего снобизма Аддингтона и рассказал об опустевших аудиториях в Оксфорде. В конце Маккой пожелал мне пережить сезон дождей в Кенте. Вечером я пытался научить Лайсона забивать табак в трубку. То ли я растерял преподавательские способности, то ли Лайсон безнадежный ученик.

24 сентября, 1914

После стрельбища сержант Уилсон привел нас к сараю возле казармы. Мы с Гарреттом переглянулись. На днях он притащил с десяток банок тушеного мяса, и капрал спрятал в этом сарае то, что мы не успели прикончить сразу. Двумя банками, правда, пришлось пожертвовать в пользу капрала. Сержант Уилсон приказал открыть сарай. Гарретт, кажется, позеленел. Мясо обошлось ему в недельное жалование. «Капрал, раздайте этим джентльменам лопаты», — сказал сержант Уилсон. Весь взвод громко выдохнул. Только после пяти часов, проведенных с лопатами под дождем, Скотт протянул, что не стоило особо радоваться. «Зато не марш-бросок», — ответил я и покосился на Гарретта. Тот отправил в меня горсть мокрой земли и попросил заткнуться. «А неделю назад в газетах писали, что русские собираются брать Берлин», — уныло выдохнул Стефенсон. Лайсон копал молча. Он забыл оставить очки в казарме, поэтому ему приходилось постоянно их снимать и протирать запотевшие стекла.

26 сентября, 1914

Ночью мне приснился Фогельштейн. Вчера капрал раздал нам штыки, а сержант Уилсон отвел нас на северный плац, забитый соломенными чучелами.

27 сентября, 1914

Гарретт воспрял духом. Махать лопатой ему нравится больше, чем ходить при полном обмундировании по двадцать миль. Стефенсон говорит, что в земле Гарретт чувствует запах родной деревни. Гарретт отвечает, что земля в его родной деревне воняет хуже, чем носки Стефенсона после марш-броска. Утро началось с главного вопроса воскресенья, и ответ получился единогласным. Кандидатом на чистку латрин стал сам Гарретт. Он попытался оспорить, но капитулировал, как только я стал перечислять его недельные провинности. Сержант Уилсон же, к удивлению, нас не поддержал и отправил Гарретта в караул. Стефенсон с Лайсоном выиграли наряд на кухню. Нам со Скоттом достались увольнительные. На латрины из нашего взвода никто так и не попал. Скотт назвал произошедшее настоящим воскресным чудом и предложил прогуляться до Фолкстона. Он задолжал Гарретту пару банок табака, да и целых носков у него не осталось. Я хотел отвертеться и потратить увольнительную на поход в Черитон, но Скотт не принял ни один из моих аргументов. «Если однажды мне понадобятся услуги юриста, то первым делом обращусь к тебе», — сказал я, когда мы вышли за ворота Шорклифа. В ответ он пожал плечами и виновато улыбнулся. До Фолкстона мы шли под моросящим дождем. На половине пути дождь стал ливнем, и до города мы добрались полностью вымокшими. Пока Скотт закупался табаком, я заглянул в канцелярскую лавку. Ушел я оттуда с тремя новыми перьями и большой банкой чернил. Скотт поймал меня на выходе. «А иглы? Ты купил?» — спросил он. Я ответил, что иглы беру у сапожников. Скотт покачал головой и повел меня обратно. Оказалось, иглы у сапожников стоят в три раза дороже, чем в канцелярских лавках. Я не знал, что в канцелярских лавках вообще продаются иглы. После покупок Скотт повел меня в небольшой паб на набережной. Покончив с обедом, мы вышли и я остановился у ограды, разглядывая уходящий к горизонту пролив. «В детстве, когда я ездил в пансионат, Ла-Манш казался мне океаном», — сказал я Скотту. «Ага, — ответил он. — А теперь это два часа, отделяющих нас от Франции». Я кивнул, и мы побрели обратно в Шорклиф. Дождь закончился, когда мы подходили к воротам лагеря.

29 сентября, 1914

Впервые за полтора месяца, проведенных в Шорклифе, проснулся среди ночи. Секунд десять смотрел в потолок, удивляясь пробуждению после марш-броска в пятнадцать миль, а потом услышал хлопки. Сразу вскочил с койки и едва не повалил Стефенсона, которого узнал исключительно по росту. «Слышал?» — спросил он. «Да», — ответил я, натягивая форму. С койки Скотта послышалась возня. «Немцы?» — с противоположной стороны спросил Лайсон. Скотт в ответ фыркнул, Стефенсон пробурчал: «Скорее моя покойная бабка восстанет из могилы, чем гунны минуют Ла-Манш», а я покачал головой, забыв про темноту. Мы втроем выбежали из казармы. Лайсон нагнал нас уже на плацу, поправляя на ходу очки. Хлопки доносились из северной части Шорклифа, и, чем ближе мы подходили, тем светлее становилась ночь. По пути нам встретились несколько парней из соседних взводов, а возле помывочной мы столкнулись с сержантом Уилсоном. Он спросил, куда мы направляемся. «Вероятно, туда же, куда и вы, сэр», — ответил я. Он уже открыл рот и наверняка собрался одарить меня очередным нарядом на латрины, но вместо этого остановился и глухо выругался. Мы остановились вместе с ним. Казарма, в которую неделю назад прибыли новобранцы, сверкала не хуже Гёттингена на Рождество. «Дерьмище», — прошипел сержант Уилсон и принялся расталкивать толпу полусонных солдат. Оказалось, кто-то рассказал одному из новобранцев, что после марша под дождем нужно обязательно сушить патроны. Было ли там уточнение про печку, выяснить так и не удалось, но фейерверк продолжался еще минут десять. Мы досмотрели до самого последнего хлопка и смотались прежде, чем сержант Уилсон закончил разбирательства. «Как думаете, на сколько нарядов тянет?» — спросил Лайсон на обратном пути. «Уверен, Уилсон сделает все, чтобы они чистили сортиры до самого конца войны», — ответил Скотт.

2 октября, 1914

Получил от Генри письмо. Вспомнил, что так и не ответил на прошлое. Завтра исправлюсь. «Привет, Чарльз. Вероятно, сержанты выбили из тебя любовь к письму, иначе я не знаю, как объяснить твое молчание. Конечно, после Эны у меня есть несколько других предположений, но, надеюсь, ты подружился с гранатами. А если еще нет — самое время подружиться, Чарльз. За меня не беспокойся, я умудрился урвать место возле печки, так что все в порядке. Это третий поезд за последнюю неделю, парни говорят, нас перебрасывают куда-то на север. Но парни вообще много чего говорят. Например, что французский кофе вкусный. Пиши, Чарльз, и подумай несколько раз, прежде чем пить французский кофе.

Твой,

Генри”

4 октября, 1914

Когда утром Гарретт задал свой обычный воскресный вопрос, мы лишь рассмеялись. Ни один из наших рассказов о ночном фейерверке его так и не впечатлил. Стефенсон считает, что та часть мозга, которая отвечает за фантазию — у Гарретта отсутствует. «Ксавье, я думал, мы друзья, — сказал Гарретт, дождавшись прекращения смеха. — Вот если бы я услышал хлопки, я бы обязательно…» «Вылетел из казармы с голой задницей», — перебил его Стефенсон. «Разбудил бы вас! — крикнул Гарретт. — А после бы вылетел из казармы с голой задницей. Одному выбегать на звук хлопков глупо». «Скажи это Ксавье, — Стефенсон кивнул на меня. — Если бы мы не столкнулись в проходе…» Тут уже перебил его я: «То Стефенсон бы первым вылетел из казармы». «Выходит, как минимум двое из двадцати пяти будущих офицеров — самоубийцы, — подытожил Скотт. — И что делаем, раз латрины заняты новобранцами?» Весь взвод выкрикнул одновременно: «Черитон!» Единственным, кто промолчал, был я. Скотт с Гарреттом посмотрели на меня и потянулись к своим ботинкам. «В другой раз», — сказал я. «Ты просто не видел девчонок у входа в церковь», — парировал Стефенсон. «Все три из тех, что раньше были за права», — подтвердил Скотт. «А теперь собирают на нужды армии и шьют носки», — закончил Гарретт. Я хотел ответить, что они и сейчас за права, но не стал. Просто повторил свой ответ и принялся собираться на утреннее построение. «Я тоже останусь», — сказал Лайсон. Парни назвали нас придурками, но в Черитон они так и не пошли. Мы провели полдня, наблюдая за новобранцами, чистящими латрины, а вечером Гарретт достал из сарая пару бутылок сидра и последнюю банку тушеного мяса. Интересно, Рэйвен теперь тоже собирает на нужды армии возле какой-нибудь церкви и шьет носки?

7 октября, 1914

На стрельбище я спросил сержанта Уилсона о гранатах. «А что с ними?» — ответил он. Я едва не повторил слова Генри, но вовремя прикусил язык. «Будем ли мы с ними работать, сержант?» — уточнил я. «Мистер Ксавье, вы считаете, что у вас есть лишние пальцы?» «А сколько пальцев нужно для использования гранаты?» — спросил Лайсон, стоявший рядом. До конца занятия мы с Лайсоном бегали вокруг плаца при полном обмундировании.

9 октября, 1914

Сегодня уехали ребята из соседней казармы. Мы иногда обменивались табаком и едой. Без них как-то тихо.

11 октября, 1914

Кент одержал победу над Лайсоном. Он простудился, да так, что стал храпеть хуже пьяного Маккоя. Я половину ночи вертелся с боку на бок, пока окончательно не сдался и не ушел на улицу, захватив с собой сигареты. Я прикуривал, когда Стефенсон вышел из казармы. Он похлопал меня по плечу и попросил сигарету. «А по Оксбриджу и не скажешь, что в нем помещается целый орга́н», — сказал он. Я тихо рассмеялся и кивнул. Моросил дождь. Вдалеке слышались звуки ночных учений. Мы молча пускали дым к небу, а потом Стефенсон повернулся ко мне и сказал: «Знаешь, Чарльз, а я ведь в ту ночь тоже подумал про немцев, — он замолчал на секунду. — Просто когда работаешь с совсем мелкими, в первую очередь учишься их успокаивать». «Сержант Уилсон бы одобрил», — ответил я. «Да… — согласился Стефенсон. — Как там было? Настоящий офицер должен придавать уверенности своим солдатам». «Точно». Тогда Стефенсон спросил, как я вообще оказался в Шорклифе. Сначала я хотел пошутить, что приехал поездом, но решил ответить иначе: «Так же, как и ты, Эндрю». «Нет, Чарльз, это неправда. Я пошел в добровольцы, чтобы вернуться героем. Для Уилтшира это кое-что да значит. А ты, уж прости, вряд ли хочешь того же». Я улыбнулся, хмыкнул и прикурил вторую сигарету. А потом рассказал Стефенсону об Оксфорде, о Генри с его вступлением в военный корпус, немного о Рэйвен. И о том, как хотел попасть в обычные рядовые, пока рекрут в Лондоне не переубедил меня. «Британская Империя должна тому парнишке как минимум прибавку к жалованью», — сказал Стефенсон, дослушав мой рассказ. «Думаешь?» — спросил я. «Ага, — ответил он. — Армия бы многое потеряла. Чего только стоит один твой снобизм». Я пихнул его в плечо. Прикончив еще по одной сигарете, мы вернулись в казарму, договорившись сбросить Лайсона с койки, если он продолжит так громко храпеть.

13 октября, 1914

Вчера в соседнюю казарму прибыли новобранцы. Вечером, после учений, Гарретт вооружился бутылкой сидра и отправился на разведку. Его не было примерно полчаса, и мы, не выдержав ожидания, отправились следом за ним. Гарретта, окруженного новобранцами, мы застали возле печки. Он жевал мясной пирог и с набитым ртом рассказывал о сушке патронов после дождя. Скотт конфисковал остатки пирога, Стефенсон схватил Гарретта за воротник и потащил на выход, а мы с Лайсоном остались объяснять новобранцам, что патроны не нужно сушить. «Мне кажется, они нам не поверили», — сказал Лайсон, когда мы наконец вышли из соседней казармы. Мне тоже так показалось.

15 октября, 1914

На днях Гарретт опять провалил командование. «Мистер Гарретт, как вы собираетесь вести в бой взвод, если не способны найти на карте собственную задницу?» — спросил сержант Уилсон, когда он в очередной раз промазал на три квадрата. «Ногами, сержант!» — ответил Гарретт. Все могло бы на этом и закончиться, если бы не Стефенсон. И я. Он в очередной раз сказал, что Гарретт тычет в карту наугад, а я в очередной раз принялся с ним спорить. Я утверждал, что топографический талант можно развить даже у собаки, Стефенсон же считал, что всему виной Гарреттовское патологическое отсутствие фантазии. Нас прервал сержант Уилсон. «Джентльмены, — сказал он. — Вероятно, вы позабыли, что здесь не дискуссионный клуб. Тем лучше. У вас появился отличный шанс продемонстрировать ваши преподавательские способности. Если к концу следующей недели мистер Гарретт так и не научится читать карты, мне придется признать, что я напрасно потратил на вас последние два месяца». Стефенсон умыл руки в тот же вечер, когда после пятой попытки объяснить наше местоположение Гарретту чуть не порвал карту. «Ты находишь выпивку по запаху и с первого взгляда понимаешь, с какого двора можно стащить гуся! Так какого черта не можешь найти этот самый двор на карте?!» — крикнул он. В ответ Гарретт пожал плечами и сказал, что всю жизнь обходился без этого. У меня есть полторы недели. Примерно столько же потребовалось Лайсону, чтобы совладать с трубкой.

18 октября, 1914

Утром Скотт присоединился к взводу, идущему в Черитон. Я, Лайсон, Гарретт и Стефенсон остались в Шорклифе. Мы подумали, что ему стоит побыть одному. Вчера он нашел в газете имя своего друга из Лондона. Лайсон после обеда притащил целую стопку газет за последние несколько недель и принялся выискивать знакомые фамилии в списках потерь. Все кончилось тем, что он в раздражении отбросил от себя газеты. «Да какого черта, — сказал он. — Еще две недели назад писали о скорой победе, потом о позициях, успешно занятых союзниками, а теперь между немцами и Ла-Маншем всего один хороший марш-бросок?» Стефенсон сказал, что Лайсон преувеличивает. «Мы в сентябре ходили по двадцать миль, — возразил Лайсон. — До пролива им около тридцати». Стефенсон покачал головой и сказал: «Ты не понял, Льюис. С той скоростью, с которой в последние дни движется фронт, гунны и до Рождества…» «Я вообще не понимаю, зачем нас перебросили на север, — перебил его Лайсон. — Особенно после Марны». «Потому-то ты до сих пор мистер Оксбридж, а не офицер Британской Империи», — ответил Стефенсон. Лайсон бросил в него газетами и вышел из казармы. Вечером я написал всем письма. Маккою, Генри и даже Рэйвен, хоть она и запретила мне писать. Почему-то весь Шорклиф уместился всего в пару строк.

21 октября, 1914

Сержант Уилсон напомнил, что до комиссии осталось чуть больше недели, и спросил о наших успехах в обучении Гарретта. Я отчитался о планомерной победе практического интеллекта над полным отсутствием способности к абстракционизму, что бы это ни значило.

23 октября, 1914

Копаем третью ночь подряд. Гарретт говорит, что наелся земли на несколько лет вперед. Стефенсон, что надо было увольняться после первых латрин, теперь как-то жалко. Скотт и Лайсон копают молча. Оба даже днем умудряются задевать друг друга лопатами, не то что ночью. «Помнится, когда нам только выдали лопаты, кто-то спрашивал, зачем они будущим офицерам», — после очередного глухого ругательства Скотта сказал Стефенсон. «Даже не знаю, кто бы это мог быть», — ответил я. Лайсон пробубнил что-то про своего деда, который бы точно удивился новым методам подготовки офицеров, бросил лопату, вылез из траншеи и закурил. Я поднимал на него глаза после каждой отброшенной кучи земли. В глухой темноте не было видно даже конца лопаты, и Лайсона тоже не должно было быть видно, а я видел. Не целиком, конечно, но благодаря маленькому красному огоньку я точно знал, где он стоит. И это знание меня нервировало. «Льюис», — я позвал его. «Что?» — спросил он из темноты. «Прикрой сигарету ладонью», — сказал я. «Зачем?» «Раздражает», — ответил я. Лайсон шмыгнул носом и прикрыл сигарету. Снова стало темно. «А ведь точно, — сказал Стефенсон. — Ксавье, тебе кто-нибудь говорил, что ты чертовски умный сноб?» Гарретт спросил, в чем дело, Скотт тоже прекратил копать. Уверен, они уставились на Лайсона. «Джентльмены, мистер Ксавье только что спас своего рядового от немецкого стрелка», — откуда-то сбоку сказал сержант Уилсон.

25 октября, 1914

В честь последнего воскресенья перед комиссией сержант Уилсон благодушно даровал нам увольнительные до заката. Было решено воспользоваться этим шансом в полной мере и отправиться в Фолкстон. Единственной заминкой стало посещение латрин. Заглянуть к ним и перекурить, пока новобранцы драят сортиры, показалось нам вопросом чести. «Знаешь, в чем неоспоримое преимущество офицеров?» — спросил Стефенсон у Лайсона. «Отдельная колонка в списках потерь», — ответил Скотт. Стефенсон махнул на него рукой и сказал: «На передовой они не копают ямы под сортиры». Лайсон кивнул так, будто это было само собой разумеющимся. Мы покинули Шорклиф в обед, а вернулись заполночь. Решили, что последняя увольнительная стоит любого наряда, и мы не вернемся, пока не испробуем сидр во всех пабах Фолкстона. Самый лучший оказался на набережной, в «Джордже». Самый худший — в «Лорде Нельсоне», возле центральной площади. Лайсона до койки пришлось тащить Стефенсону. Так уж вышло, что он был самым большим и самым трезвым.

27 октября, 1914

Командовать взводом в последний учебный день выпало мне. Сержант Уилсон поставил несколько простых задач: дойти до одной из мельниц возле лагеря, укрепить позиции и продемонстрировать успехи Гарретта в чтении карт. Я справился со всеми. Помню, когда только приехал в Шорклиф, эти мельницы утопали в море пожухлой травы. Теперь же вокруг них столько траншей, что травы почти не осталось.

29 октября, 1914

Вчера мы стали младшими офицерами Британской Империи. Лайсону не понравилась приписка «временный», стоящая перед званием второго лейтенанта. Стефенсон убедил его, что лучше быть временным вторым лейтенантом, нежели постоянным рядовым. Сегодня пришел приказ о назначениях. Нас пятерых направили в Северо-Стаффордширский полк.

31 октября, 1914

Мне снова приснился Фогельштейн. Едва дождавшись рассвета, я ушел в Черитон. В церкви я был один, если не считать преподобного. Он протирал скамейки, когда я вошел. Поздоровавшись со мной, преподобный вернулся к своему занятию. Тишина, стоявшая в церкви, была непривычной и оглушающей. Я давно не слышал тишины.

1 ноября, 1914

Сегодня мы отправляемся во Францию.

2 ноября, 1914

Когда мы спустились с парома, я сказал Скотту, что он ошибался. Вчера он говорил, что дорога до Саутгемптона и переправа через Ла-Манш не займет больше дня. Гарретту и Лайсону Ла-Манш не понравился. Стефенсон уверен, чувства между ними и Ла-Маншем взаимны. Столько еды, сколько они отправили в пролив за переправу, хватило бы на небольшой взвод. Офицер в порту долго разглядывал наши назначения и, судя по всему, так и не определившись с нашей судьбой, отправил нас в лагерь. В лагере ситуация повторилась. Мы несколько часов просидели на вещмешках под стенами штаба. Гарретт даже успел раздобыть французского табака у кого-то из возвращающихся. Если французский кофе на вкус похож на французский табак, то Генри был прав, когда советовал несколько раз подумать. В конце концов, так и не разобравшись с назначениями, штабные отослали нас дожидаться дальнейших распоряжений в гостиницу неподалеку от порта. «Видимо, потери не такие уж серьезные, как пишут в газетах», — сказал Стефенсон, когда штабной оставил нас одних. Когда мы добрались до указанного «Метрополя», Лайсон первым делом сказал, что в штабе как-то преувеличили. Я проследил за его взглядом и кивнул: «Явно не пансионат». Обустроившись и умывшись, Гарретт со Стефенсоном потребовали устроить им краткий, но полный курс французского и, удовлетворившись тремя общими фразами, ушли исследовать Булонь. Скотт, сославшись на дела, отправился обратно в лагерь. Мы с Лайсоном остались в «Метрополе». Я — писать письма Генри и Рэйвен, а Лайсон — чистить свой новый револьвер. Лайсон с ним закончил, когда я дописывал второе письмо. Он посмотрел на меня. «Чарльз, — сказал он. — Ты ведь так и не научился справляться со штыком? Уилсон, вроде, даже грозился не рекомендовать тебя к комиссии из-за этого. Почему?» Я бросил на Лайсона быстрый взгляд, пожал плечами и вернулся к письму. «Кроме штыка у тебя ни с чем не было проблем…» «Льюис, — ответил я. — Офицеры не носят винтовок». «Ага, — согласился он. — Только это не помешало тебе научиться отлично стрелять из Ли-Энфилда». Я раздраженно поставил точку и отложил перо. Лайсон не спускал с меня глаз. Тогда я спросил, что именно он хочет от меня услышать. «Просто ты как-то рассказывал про друга из Германии, вот я и подумал…» «Неправильно, — перебил я его. — Ты подумал неправильно, Льюис. И размахивать винтовкой как лопатой, целясь в соломенные чучела, тоже неправильно». «Хорошо». Мы какое-то время молча смотрели друг на друга. Потом Лайсон принялся перебирать свой вещмешок, а я сел за дневник. «Я просто… — сказал он, достав шинель. — Не знаю. Наверное, просто не хочу стать еще одним именем в списке потерь». Я поднял на него глаза. Перед отправкой Лайсон коротко подстригся. Мы все коротко подстриглись, впечатлившись чьим-то фронтовым письмом о вшах. А еще за два месяца Лайсон раздался в плечах и почти перестал надевать очки. Теперь он носил их только при работе с картой и при стрельбе. «Не станешь», — сказал я. «Ты можешь мне это пообещать?» «Нет. Но имени Льюиса Лайсона там не будет».

3 ноября, 1914

Мы позавтракали в каком-то ресторане неподалеку от «Метрополя» и отправились на штурм штаба. Гарретт сказал, что если не успеем протиснуться утром — придется либо бродить по Булони до вечера, либо несколько часов торчать в толпе новоприбывших. Прогнозы Гарретта были весьма оптимистичными. В очереди мы простояли три часа, а затем узнали, что «Метрополь» останется нашим домом еще как минимум на одну ночь. «Джентльмены, новых распоряжений пока не поступало, — сказал штабной после сверки документов. — Как только будут новости, мы вас известим». Намекать дважды не пришлось. Гарретт, конечно, попытался выбить нам место в вечерней очереди, желательно поближе ко входу, но штабной убедил его, что толпа у штаба не ускорит появление приказов. «Мы сами вас найдем», — повторил он и скрылся за дверью. «И что мы будем делать?» — спросил Лайсон. Стефенсон сказал, что у них с Гарреттом есть идея. Вчера они разузнали, что в соседней с нами комнате ожидали распоряжений капитан с лейтенантом, уже успевшие освоиться в Булони. Было решено предложить им простую сделку: с них — экскурсия по самым запоминающимся ресторанам и тавернам города, с нас — обед и ужин. Они согласились. За обедом выяснилось, что капитан, Тейлор Мортон, возвращается на фронт после ранения на Эне, а лейтенант, Джон Хейг, такой же новоприбывший, как и мы. «Подожди, — сказал Лайсон, услышав его имя. — А я ведь где-то слышал эту фамилию». «Еще бы, — ответил ему Хейг. — Хейгов нынче как грязи». «В колледже я учился с одним Хейгом, — согласился Скотт. — Он был тем еще засранцем». «Да нет же! — Лайсон чуть не вскочил из-за стола. — Среди командующих». «Точно, — кивнул Мортон. — Генерал Дуглас Хейг, командующий первым корпусом». Лайсон уставился на Хейга с широко раскрытыми глазами. «Так ты?..» — спросил он. Тот пожал плечами. Лайсон уже было открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, но его перебил Стефенсон с предложением отправиться дальше. К вечеру на нашем счету было с десяток булонских таверн, в большинстве которых английская речь звучала чаще французской. И как бы ни хотелось Гарретту это признавать, местное вино переплюнуло лучший сидр из «Джорджа». Особенно в «Мотыльке», где мы столкнулись с еще одной компанией возвращающихся. У всех при себе были трофеи. Кто-то нес с собой пикельхельм, кто-то штык, а один приземистый рядовой таскал на себе немецкий ремень. «Подарю его племяннику на Рождество», — сказал он, заметив наши взгляды. На пряжке ремня было выбито: «Gott mit uns».

4 ноября, 1914

После обеда отправляемся в Азбрук. Нас с Гарреттом, Скоттом и Лайсоном направили в распоряжение 6-й дивизии. Стефенсон остался в Булони, его временно прикомандировали к 1-му батальону Южного-Стаффордширского полка.

5 ноября, 1914

Ночевали в Азбруке. Нам выделили по шерстяному одеялу на каждого и отправили в казарму. Скотт лишь хмыкнул, увидев коридоры, заставленные партами. Хмыкнул и я. Когда мы высадились из поезда, я подумал, что вряд ли смогу уснуть под этот бесконечный далекий грохот. Потом подумал, что не усну на соломенных тюфяках в бывших учебных классах. Оба раза ошибся. Через полчаса отправляемся поездом в штаб дивизии, в район Армантьера. Скотт спросил, зачем я все записываю. Я ответил, что записываю далеко не все. А потом, подумав с минуту, сказал, чтобы они отправили этот дневник Рэйвен в Оксфорд, если вдруг придется. Скотт похлопал меня по плечу и спросил, описывал ли я в дневнике наши наряды на латрины. Я кивнул. «Тогда, Ксавье, я вынужден сделать все возможное, чтобы не позволить твоей даме это прочитать».

5 ноября, 1914. Вечер

Оказалось, что при 6-й дивизии всего один батальон Северо-Стаффордширского полка. В него нас и направили. В штабе батальона капитан распределил нас по четырем ротам. «Кто-то еще думает, что в газетах преувеличивают?» — спросил Скотт, когда мы вышли из землянки дожидаться сержанта, обещавшего выдать нам винтовки. Мы ничего не ответили, только Гарретт посмотрел на Лайсона и сказал: «Оксбридж, теряешь хватку». Тот послал Гарретта в задницу и пнул доску возле штаба. Где-то громыхнуло. Со стены траншеи осыпалась земля. Мы вжались в землю. Оглядеться решились только минуты через две. «Нет, правда, — продолжил Гарретт. — Стоило спросить капитана, куда он дел предыдущих четверых лейтенантов. Или, на худой конец, узнать, зачем нам снимать свои портупеи и получать винтовки».

6 ноября, 1914

Я потерялся в утреннем тумане. Он здесь как молоко. Меррилл, сержант моего взвода, ушел на обход постов, оставив меня один на один с крысами, засевшими в моих вещах. Когда я с ними покончил, то отправился на его поиски, но каким-то образом пересек границу и забрел в траншеи соседней роты. Сержант Меррилл сказал, что мне повезло встретить хорошего часового. Плохой, сказал он, в таком тумане мог бы и не разобраться. Тут очень сыро и громко.

7 ноября, 1914

Сержант Меррилл лично представил меня каждому рядовому. В моем взводе сорок шесть солдат, и он знает, кого дома ждет жена с ребенком, а кого — временно закрытая сапожная лавка. А еще он знает, что у одного из рядовых, Маркса, огромное доброе сердце, просто лейтенант Бергер, погибший в недавнем бою, был его близким другом. Маркс при знакомстве отдал мне честь, но, когда мы уходили, я услышал, как он сказал кому-то из солдат, что сержант Меррилл зря старается. «Какой смысл его запоминать? Повезет, если продержится дольше недели». Я остановился и уже собрался обернуться, но сержант Меррилл мне не позволил. «А теперь, лейтенант, я должен показать вам, где хранятся боеприпасы», — сказал он и пошел дальше. Не знаю, что я хотел сказать Марксу. Возможно, я бы просто посмотрел в его глаза и промолчал.

9 ноября, 1914

Оказалось, что окопные вши живут далеко не в волосах. Даже немного обидно за роскошную гриву Гарретта, которую он состриг перед отправкой. Думаю, с усами он тоже скоро попрощается. Утром рядовой Брэдли, увидев, как я почесываю шею, предложил мне бутылек уксуса. Я не отказался, хоть и не понял, чем он должен мне помочь. Брэдли попытался объяснить, но из всего сказанного на чистом йоркширском я понял только слово «уксус».

10 ноября, 1914

Как-то читал, что крысы обучаются не хуже собак. Конечно, вряд ли это работает с дикими крысами, но наши явно обучаемые. Иначе я попросту не знаю, как объяснить их патологическую любовь ко мне при полном игнорировании существования Маркса. Сегодня они утащили мои чернила. Пол-утра провозился, обыскивая блиндаж, чтобы приняться за бумаги, но чернила так и не нашел. Пришлось брать карандаш у сержанта Меррилла. Он носит с собой пять штук, разной степени обгрызанности. Я выбрал самый целый.

12 ноября, 1914

Сержант Меррилл говорит, что такое иногда случается. Особенно в Рю-дю-Буа. Вероятно, он прав, но я все равно с этим не согласен. Второй день поливает дождем и снарядами. Поначалу я не понимал, как они отличают одно от другого. Теперь слышу этот свист даже в ливне, но все равно не знаю, какой именно снаряд летит. Ламберт различает их на подлете и даже придумал прозвища, которые перенял весь взвод: свистун, сапожник, толстяк и пастор. Я несколько раз спрашивал, почему Ламберт прозвал фугас пастором, но никто мне не ответил. Прошедшей ночью я узнал ответ. Прошедшей ночью я вообще много чего узнал. Узнал, что наши траншеи, в отличие от нашего духа, готовы пасть от непогоды скорее, чем от немца. И узнал, что по ночам во Франции бывает чертовски светло. Пожалуй, стоит написать письмо сержанту Уилсону и предложить ему ввести в программу обучения осветительные ракеты. Если он примет мое замечание к сведению, то явно облегчит жизнь некоторым фронтовым сержантам и избавит их от необходимости спасать задницы неудачливых вторых лейтенантов, едва обжившихся в окопах. Возможно, только возможно, тогда и вторые лейтенанты начнут оставаться на своих местах чуть дольше отведенного Марксом срока. Да и рядовые, быть может, перестанут погибать. Черт. Сержант Меррилл совершенно точно прав, а я просто тупой болван, который не может с этим смириться. Наверное, стоит помолиться.

14 ноября, 1914

Уже успел позабыть, как выглядит чистое небо. Льет который день и не думает прекращаться. Безостановочно возимся в земле, укрепляя траншеи, но помогает мало. Парни в перерывах от работы меряются количеством набранной в ботинки воды. Вчера победил Маркс, набрав почти целое ведро. Ламберт сказал, что будь с нами Риз, Марксу бы досталось почетное второе место. Маркс рассмеялся и ответил, что таким лапищам, какие были у Риза, позавидовали бы даже огры. Я попытался улыбнуться, но у меня не вышло. Сегодня с уверенным отрывом победил Уайльд, фермер из Ланкашира, считающий, что Оскар всего лишь удачливый словоблуд. Я хотел было с ним поспорить, но, посмотрев на его лицо, излучающее безоговорочную убежденность, решил не вмешиваться. Так же, как и не вмешался в их соревнование мокрых ботинок, хотя хотел. Даже снял ботинок и вылил воду в ведро, но взгляд сержанта Меррилла, проходившего мимо, призвал меня к мгновенной капитуляции. На той стороне тихо. Судя по всему, немецкие траншеи ничем не отличаются от британских.

15 ноября, 1914

По батальону прокатился слух о скорой смене. Если верить сержанту Мерриллу, этот слух зародился в соседней роте, в которой, опять-таки судя по слухам, вчера ужинали не консервами и галетами, а самой настоящей кониной. Я пытался вставить хоть слово в эту болтовню и предупредить о ненадежности источника информации, но не успел. Спор о том, брехня ли приближающаяся смена, как-то неожиданно перетек к баням. «Эй, Брэдли, — крикнул Ламберт, укладывая очередную доску в проход. — Что будешь отмывать в первую очередь? Задницу или яйца?» Брэдли ответил, что ноги. «Черт с ними, с ногами, — сказал Маркс. — На них воды может и не хватить. А вот яйца…» «Сколько мы в этом дерьме? Дней двадцать?» — спросил Уайльд. «Девятнадцать», — ответил кто-то из взвода. «Тогда однозначно сначала помою задницу. Вот если бы двадцать, тогда да, яйца были бы важнее», — подытожил Уайльд. Они все рассмеялись. «А вы, сэр, — обратился ко мне Ламберт. — Что выберете?» Я покосился на свои руки, которыми орудовал в земле. От грязи, приросшей к пальцам, на бумаге остаются темные полосы. «Задницу, — ответил я. — Однозначно задницу».

16 ноября, 1914

Утром весь взвод столпился у входа в мой блиндаж. Не знаю, кто им растрепал, что капитан собирал всех ротных офицеров, но слухи по траншеям расходятся чертовски быстро. Ночью нас и правда сменят Западные Йоркширцы.

17 ноября, 1914

Остановились в небольшой деревне в паре миль от передовой. Нам с Вайзом, лейтенантом соседнего взвода, досталась мансарда в фермерском доме. Моим парням повезло заселиться в огромный амбар в двадцати ярдах от нас. А вот парням Вайза пришлось делить курятник, хлев и два сарая. Думаю, Вайз понял положение дел, едва зашел в дом и увидел меня за обеденным столом, распивающим вино с хозяином фермы. «Смею предположить, тот великолепный амбар уже занят?» — спросил Вайз. «Так точно, сэр», — ответил я ему и поднял кружку с вином. Вряд ли хозяин фермы хоть что-то уловил из нашего разговора, но улыбнулся так, будто понял все. Когда Вайз вышел, я спросил у хозяина, почему он до сих пор не перебрался в более тихое место. «Я достаточно верю в британскую армию, чтобы оставаться здесь», — ответил он и предложил выпить за союзников. После обеда хотел отправиться на поиски шорклифского джентльменского клуба, но домашнее вино и десять дней без хорошего отдыха сделали свое дело — стоило мне увидеть кровать на мансарде, я решил ненадолго прилечь. Проснулся заполночь. Это был лучший сон в моей жизни.

18 ноября, 1914

Вечером посыпал снег. Едва я его заметил, сразу вышел на улицу. С минуту стоял, наслаждаясь холодом, а затем заглянул в амбар и отдал приказ построиться на улице. Кажется, в тот момент кто-то пожелал капитану, отдающему такие идиотские приказы, лобковых вшей. Возможно, это послание адресовалось второму временному лейтенанту, я не расслышал. Быть может, звучало оно от Маркса, кто знает. Но когда взвод вывалился наружу и я сказал, что поступил приказ изучить новое вражеское оружие, Маркс беззвучно послал меня в задницу. И все же их рожи того стоили. Через пару минут снег превратился в редкий дождь, и мы разошлись.

21 ноября, 1914

Пару дней назад перешли в Армантьер. Весь батальон расположили в здании лечебницы. С Гарреттом мы столкнулись уже в городе, чистыми, свежими и сухими. Он не выпускал меня из объятий ровно до тех пор, пока я не запротестовал и не сказал, что умирать во Франции готов исключительно от толстяка. «Толстяка?» — переспросил Гарретт, позволив мне вдохнуть. «Именно, — ответил я. — Того, который из пятнадцатисантиметровой». «А, — присвистнул Гарретт. — Ты про Джонсона. Ну и странные у вас названия». Я ударил его по плечу, посмотрел на гладковыбритое лицо, лишенное густых рыжих усов, и снова обнял. Его роту заселили на один этаж с нашей. Роту Скотта отправили в резерв. Рота Лайсона заняла первый этаж лечебницы. Вероятно он сильно насолил удаче. Вторую ночь подряд их гоняют рыть тыловые траншеи возле города.

22 ноября, 1914

Так и не удалось встретиться с Лайсоном. Видел его во время службы, устроенной на первом этаже лечебницы, и хотел подойти по завершению, но сразу после поступил приказ выдвигаться на работы. Вечером получил письма от Стефенсона, Генри и Маккоя. Рэйвен до сих пор молчит. Завтра выходим на позиции возле Армантьера.

24 ноября, 1914

Наконец освоились в новых траншеях. Наши старые, по сравнению с этими, были не хуже мансарды на ферме. Парни тоже вздыхают по просторному амбару, набитому свежей соломой. Даже лечебницу они вспоминают с меньшей теплотой. После обеда сержант Меррилл вывалил ворох писем на мое инженерное изобретение, которое я называю столом. Парочка из них проскользнула в щели бывшего ящика из-под снарядов и упала на землю. Я посмотрел на сержанта Меррилла и спросил, точно ли все они адресованы мне. Он на мгновение задумался, а затем громко рассмеялся. Только когда он закончил, до меня дошло, что все это значит. «Сержант, а это точно обязательно? — без особой надежды спросил я. — Может, письмами займетесь вы?» «Исключено, сэр, — ответил сержант Меррилл. — И совершенно точно обязательно». «Даже если условный второй лейтенант какого-нибудь условного взвода поручит своему условному взводному сержанту проверить письма условных рядовых перед отправкой?» «К сожалению, сэр, все еще исключено», — сказал совершенно не условный сержант Меррилл и вышел из моей землянки. Я остался один на один с тридцатью девятью письмами своих солдат. Взял наугад первое. Конечно же, оно было от Маркса и адресовалось его жене. Стрелки на часах приближались к семи, когда я покончил с проверкой. Не знаю, кого стоит благодарить за то, что почти все письма были написаны одним и тем же аккуратным почерком, но он точно сэкономил мне уйму времени.

25 ноября, 1914

Во время утреннего обхода заметил Уайльда, отлынивающего от работы. Пока все остальные махали лопатами, он сидел на ящике и читал какую-то французскую газету. «Тут говорят, что недавно сто сорок гуннов померли от голода в траншеях, оставленных французами», — зачитал он вслух. «А я слышал, что французы закусывают консервы сыром вместо галет, — ответил ему Ламберт. — Так что это вряд ли». «Им там, вроде, и вино в бочках подвозят», — вставил кто-то сбоку. Маркс тут же запротестовал и назвал это брехней собачьей. Брэдли принялся с ним спорить. Маркс почти отправил в него целую лопату влажной земли, когда Уайльд внезапно рассмеялся. «Джентльмены, — просипел он сквозь смех. — Тут пишут, что гунны настолько истощены, что союзные армии со дня на день изгонят их с французских земель. Обещают, что Рождество солдаты будут праздновать дома». «А гунны-то об этом знают?» — спросил Ламберт. «А ты поди и спроси, — сказал Маркс, кивая за колючую проволоку. — Тут напрямую меньше пяти минут». Я улыбнулся, переждал очередной приступ смеха, бросил Уайльду первую попавшуюся лопату и пошел дальше.

27 ноября, 1914

Отправили Ламберта в Армантьер с «рождественским подарком от самой истощенной армии Европы», как выразился Маркс. Ламберт же, когда его укладывали на носилки, сказал, что этот подарок мог лишить его самого ценного, стой он не задницей кверху, а наоборот. При случае обязательно уточню, что он имел в виду.

29 ноября, 1914

Вчера нас сменили. Уайльд очень не хотел расставаться с только обустроенным блиндажом. Всю дорогу до Армантьера он проклинал командование. «Знал бы, что задержимся всего на пару дней, черта с два натаскал бы в блиндаж столько соломы, — сказал он и пнул кусок обугленной деревяхи. — Даже флягу забрать не успел». Брэдли тут же оживился. «Которую?» «Ну ту, с ромом». Сержант Меррилл, шагавший рядом со мной, обернулся и посмотрел на Уайльда. Я тоже обернулся. Раздавали ром мы вместе с сержантом, и я каждое утро видел, как Уайльд одним жадным глотком опрокидывал в себя отведенные ему семьдесят миллилитров. Уайльд примирительно поднял руки и сказал, что этот ром не имел никакого отношения к выдаваемому. Брэдли тут же обозвал его болваном. «Сержант Меррилл, вы знаете, о чем говорит этот джентльмен?» — спросил я. «Никак нет, сэр», — ответил сержант Меррилл. «В таком случае, сержант, перед следующей сменой вы будете проверять фляги всего взвода, — я отвернулся от Уайльда. — И конфисковать любую, содержащую что-то помимо воды или чая». Тихое ругательство, произнесенное сзади, переросло в громкую перепалку. Прекратилась она только после того, как в пятидесяти ярдах от нас громыхнул сапожник. Уже в Армантьере, когда мы остались наедине, сержант Меррилл спросил, действительно ли он должен проверять каждую флягу перед будущей сменой. Я ответил, что хватит фляги одного Уайльда.

1 декабря, 1914

Пока мы были на работах возле города, несколько толстяков угодило в Армантьер. Один из них попал в госпиталь, устроенный в бывшей школе. Весь штаб погиб. С ними погибли сорок раненых. Ламберт был в их числе.

3 декабря, 1914

Снова вышли на позиции возле Армантьера. Перед отходом повидался только с Лайсоном. Мы столкнулись в коридоре лечебницы и успели обменяться лишь объятиями и парой слов. Он окончательно сломал свои очки. А еще чертовски похудел. Хотя, наверное, я не лучше. Глубокая вмятина на ремне, остававшаяся там с первых маршей в Шорклифе, теперь отстает от пряжки на три деления.

5 декабря, 1914

Роты Скотта и Гарретта отправились на передовую, мы остались позади обустраивать землянки и вторую линию траншей. Уайльд, насколько мне известно, в этот раз решил обойтись без ворованной с ближайшей фермы соломы. Утром он поскользнулся на мокрой доске и вывихнул правую руку. Я пытался отправить его обратно в город, но он вцепился левой рукой в лопату и сказал, что с места не сдвинется, пока не поступит соответствующий приказ. Когда я спросил, что он будет делать, если следующим приказом окажется не смена, а атака, Уайльд воинственно поднял лопату. Я долго на него смотрел, мысленно споря сам с собой, а затем все-таки покачал головой и приказал ему вернуться в город. Со дня на день обещают прислать пополнение. Нам для восполнения взвода, принимая во внимание раненых и больных, нужно одиннадцать человек. Тринадцать, если учитывать Риза и Ламберта. Сержант Меррилл уверен, что нам не достанется и пяти. Вечером получил письмо от Генри. Его временно переводят из-за большой нехватки врачей и санитаров. «Куда конкретно, сам знаешь, сказать не могу, но в любом случае считаю необходимым выразить недовольство. Как только я узнал о переводе — сразу подумал о поезде и той прекрасной печке, стоящей в центре. И что ты думаешь, Ксавье? Никого поезда не будет! Единственное, что мне светит — гребаный марш-бросок на двадцать миль. Знаешь, во всех тех трактатах о стоицизме по-моему не хватает одной конкретной статьи, связанной с Фландрией и бесконечными дождями. Ты обязан заняться ею сразу по возвращении в Оксфорд. Не скучай, Чарльз. И всегда хорошо относись к парням с красными крестами на рукавах, они любят хорошее отношение и, несмотря на присущую каждому уважаемому джентльмену злопамятность, стараются быть другом для каждого.

Вымокший до нитки, но все еще несомненно твой,

Генри Х.”

6 декабря, 1914

Должен был пробыть всю ночь на посту, но так расчихался, что Брэдли, стоявший рядом, предложил мне пойти отдохнуть. «Вы не подумайте, сэр, — тихо сказал он. — Просто с тем же успехом мы можем зажечь фонарь и поднять его прямо над головой». Мне нечем было ответить, и я ушел к себе в землянку. Утром на моем ящике-столе обнаружились начатая фляга виски и маленькая записка с криво нацарапанными на ней словами: «Это поможет вам в борьбе с простудой, сэр». Как ни странно, виски и в самом деле помог.

8 декабря, 1914

Поменялись с Лайнстерцами. Все так затянулось, что в город мы пришли уже затемно и пропустили ужин. При передаче позиций сержант Меррилл не досчитался двух ящиков с боеприпасами. Вдвоем мы обыскали все землянки и блиндажи, но ящики так и не нашли. Завтра утром придется писать рапорт о пропаже.

9 декабря, 1914

После обеда получилось вырваться в офицерскую баню. Первым человеком, кого мне повезло там встретить, оказался Скотт. «Неужели я вижу самого лейтенанта Ксавье?» — сказал он с намыленной головой. «И подумать не мог, что встречу самого лейтенанта Скотта в подобной дыре», — парировал я, и мы друг другу кивнули. Обняться мы предпочли уже многим позже, за пределами бани. Скотт предложил выпить по стакану виски где-нибудь в тихом местечке. Я согласился, хоть и не знал ни одного тихого местечка в Армантьере. Мы долго блуждали по городу, заглядывая в закрытые кафе и рестораны, пока не нашли закуток в самой глубине города. По дороге мы умудрились обсудить все свои дела, так что за столом между нами стало непривычно тихо. «Знаешь, я вчера виделся с Лайсоном, — сказал Скотт, когда нам подали виски. — Мне кажется, он на грани». «О чем ты?» — спросил я. «Как бы тебе сказать, Чарльз… — Скотт сделал пару глотков, утер рукавом рот и посмотрел на меня. — Ты выглядишь неплохо для пережитого месяца во Фландрии. Я тоже. Про Гарретта и говорить не стоит, но вот он…» Я ответил, что Лайсону достался тяжелый участок и, вполне возможно, не повезло со взводом. «Ага, — кивнул Скотт. — А мне не повезло отморозить яйца в первую же неделю, но я и не думаю свинтить обратно». Между нами снова повисла тишина. Я смотрел на Скотта и пытался осмыслить его слова. «Это он тебе сказал?» — наконец решился я. «Может, сказал, может, нет, разве имеет значение? — он закурил. — Это неважно, Чарльз. Просто есть дружба, а есть то, о чем стоит доложить, чтобы однажды из-за чьей-то трусости в списках потерь не прибавилось имен целого взвода». Я долго молчал, а затем поднялся. «Я с ним поговорю», — сказал я Скотту и оставил его одного. Не хотел вместе с ним возвращаться обратно на постой.

12 декабря, 1914

Десять минут назад приняли смену, на часах два ночи. Вчера в Армантьер прибыло пополнение, нашему взводу достались двое новобранцев. Один из них по дороге к позициям потерял ботинок. Проторчали на месте почти полчаса, прежде чем отыскали его в грязи. Мы снова в Рю-дю-Буа, а я так и не успел поговорить с Лайсоном.

13 декабря, 1914

Пока все таскали мешки для укрепления насыпи, я вглядывался в незаложенную щель. Поначалу даже схватился за бинокль, но затем прищурился и понял, что в нем нет никакого смысла. Острые пики немецких касок, то и дело выраставшие из разрытой земли, я видел и без него. «Как думаете, сэр, у них там тоже грязи по самые яйца?» — спросил кто-то позади. «Очень на это надеюсь, — ответил я и, тут же спохватившись, повернулся к сержанту Мерриллу. — Так вы смогли найти хоть одно сухое место?» «Почти, — сказал он. — Добавим туда соломы, и боеприпасы будут в порядке». Я ему кивнул и вернулся к наблюдению.

14 декабря, 1914

Утром я спросил у сержанта Меррилла, обратившись к нему как к одному из «старых презренных», можно ли выдать свои позиции противнику, если противник видит эти позиции невооруженным взглядом. «Я и сам не знаю, сэр», — ответил сержант Меррилл. Пожалуй, ответили за него сапожники и толстяки, гремевшие с обеда и до самой поздней ночи. Новобранцы забились в один из блиндажей, и сколько Брэдли ни пытался их оттуда достать, ничего у него не вышло. Мне пришлось вмешаться и вернуть их к работе. Возможно, зря. Последние дожди так разбили землю, что на нашем участке вымыло несколько захоронений.

15 декабря, 1914

Маркс весь вечер топтался возле моей землянки. Я разбирался с бумагами и не обращал на него внимания, но после очередного громкого вздоха не выдержал и приказал ему войти. Он казался потерянным. За все время службы я видел его таким впервые. Я вообще не знал, что Маркс может так выглядеть. «Извините, сэр, — прокашлявшись, начал он. — Понимаете, сэр, тут такое дело… Уайльд…» Нехорошее предчувствие тут же забралось куда-то под ребра. «Что с Уайльдом?» — спросил я. «А? — переспросил Маркс. — А… — протянул он. — Ничего, с ним ничего. Он до сих пор в Армантьере… — он переступил с ноги на ногу. — Дело в том, что маленькому через неделю исполняется шесть лет». Я непонимающе посмотрел на Маркса, но быстро спохватился и поздравил его. «Спасибо, сэр, — тихо сказал он. — Но я к вам пришел не за поздравлениями. Мне стыдно просить вас об этом, но не могли бы вы… — Маркс прерывисто выдохнул. — Написать письмо?» «Письмо?» Он кивнул. Я с изумлением разглядывал покрасневшего Маркса, пока наконец не понял, чего именно он от меня хочет. Первой мыслью было отказать ему и поручить дело сержанту Мерриллу, но отчего-то я догадывался, что сержант Меррилл сам приложил к этому руку. Пришлось писать письмо.

17 декабря, 1914

Скотт ошибался.

19 декабря, 1914

Я сказал сержанту Мерриллу, что готов принять всю ответственность за свой поступок, если он решит доложить командованию. «Вы будете правы в своем решении, — сказал я. — Я не останусь в обиде, сержант». «Лейтенант, кажется, однажды я вам уже говорил, что в жизни случается всякое, тем более на войне. Не вы первый, не вы последний», — ответил он и ушел на обход. Три дня назад я передал ему командование взводом, а сам отправился с раненым в перевязочный пункт в двух милях от нашей позиции. Не знаю, как так вышло, что роты батальона перемешались. Внезапную атаку не ждал никто из нас. Передовую мы отбили почти сразу, но сражение продолжилось на ничейной земле. Сначала я заметил немца, вонзающего штык в британского солдата, и только потом, после того, как нажал на курок, понял, кем был этот солдат. Убедившись, что оставшиеся немцы отступают, я отыскал сержанта Меррилла, отдал ему командование и вернулся к раненому, надеясь найти его живым. Лайсон был жив. Я перевязал его как смог и дотащил до перевязочного пункта в старой ферме. Санитар, оглядев рану, приказал ждать врача. Я сказал, что с таким ранением не ждут. Санитар пожал плечами и ушел в другую комнату. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем врач вышел, но уже стояла глубокая ночь. Посмотрев на Лайсона, он отвел меня в сторону и сказал, что здесь уже не поможешь. Я ответил, что он должен помочь. Хотя бы морфием. «Чарльз, у меня тут полная ферма солдат, которым действительно помогут те остатки морфия, которые у меня есть», — сказал Генри. «Он лейтенант», — выпалил я. «Он умирающий лейтенант и ему осталось не больше получаса, — отрезал он. — А те солдаты, про которых я говорю, будут жить». Я ему врезал. Он, кажется, мне тоже. Нас растащили санитары с теми ранеными, кто мог стоять на ногах, и меня выкинули на улицу. «Я подал прошение об увольнении, Чарльз, — было последним, что сказал мне Лайсон. — Я не могу и не хочу их убивать». Вместо отведенного ему получаса, он продержался три. Лайсон ушел на рассвете семнадцатого декабря.

20 декабря, 1914

К нам вернулся Уайльд. С собой он притащил здоровенный мешок и умудрился доставить его на передовую совершенно чистым. «Это, конечно, не индейка, — сказал он, развязывая горловину. — Но все лучше, чем ничего». Маркс, заглянувший внутрь, громко выругался, махнул рукой и вернулся к работе. Так же поступило еще несколько парней. В конце концов Уайльд, с которым мы остались наедине, непонимающе на меня посмотрел. Я заглянул в мешок, рассмотрел трех неощипанных кур и хмыкнул. «Думаю, тебе стоило зажарить их в Армантьере, — сказал я. — И сожрать самому. Ночью осыпалась последняя землянка с жаровней». Он остался стоять, а я побрел дальше, отвоевывая каждый шаг у воды и грязи.

21 декабря, 1914

Перед рассветом, во время обхода позиций после обстрела, напоролся на что-то острое и порвал ботинок. Провозившись минут десять в грязи, я достал немецкий штык. Черт знает, откуда он тут взялся.

23 декабря, 1914

Прислали еще одно пополнение. На этот раз Меррилл промахнулся — мы получили шестерых солдат. Совсем неплохо, если не брать в расчет тех пятерых, которых мы отправили в госпиталь за прошедшую неделю. Уайльд все-таки умудрился раскопать углубление в насыпи под жаровню и приготовить курицу. Он рыл без малого два дня, и каждый раз, когда я проходил мимо, мне приходилось напоминать ему о моем изначальном приказе — укреплении последнего уцелевшего блиндажа. «Надеюсь, гунны тоже рады этому запашку, — сказал Брэдли, отхватив свою порцию ужина. — Я уверен, эта курятина благоухает на всю округу». «Точно-точно, — подхватил один из новоприбывших. — Если бы знал, что у вас тут так тихо и так вкусно, давно бы сам запросил о переводе». Маркс похлопал его по спине и хрипло рассмеялся. За ним рассмеялись все мы, потому что сегодня и вправду было спокойно. Мне даже повезло немного просушить ботинки.

24 декабря, 1914

Я так и не смог уснуть, настолько тихо было ночью. В какой-то момент даже вскочил и уселся на ящиках, подумав, что оглох. «Лейтенант? — сонно позвал Уайльд, спавший на тех же ящиках. — Тревога? Подъем?» На последнем слове от заспанного голоса не осталось и следа. Уайльд резко вскочил и уселся рядом со мной. В темноте я его почти не видел, но ясно почувствовал, как он придвинулся. «Эти скоты нам и в сочельник выспаться не дадут, да?» «Ты что-нибудь слышишь?» — спросил я. Уайльд прислушался и ответил коротким «нет». «В таком случае, Уайльд, боюсь, что главным скотом, испортившим твое утро сочельника, оказался я». Я закурил. Он тихо рассмеялся и последовал моему примеру. На посту часового стоял Маркс, и мы даже подумали составить ему компанию, но, рассудив, решили не вылезать из-под теплых шинелей и не слезать с нагретых ящиков. После рассвета тишина продолжилась. Мы ходили, как околдованные, оглядываясь по сторонам. «Все, что хорошо обычному смертному, хорошо и гунну? — спросил Брэдли, ни к кому конкретно не обращаясь. — А наши-то чего молчат?» «Как понадобится, так и ответят. Мы ж не гунны, чтоб палить почем зря», — сказал Маркс. К обеду тишина стала настолько невыносимой, что весь взвод столпился у насыпи и принялся выглядывать из-за мешков. У кого-то соскользнула нога и он полетел вниз, а я, не разобравшись, выкрикнул: «Ложись!» «Спасибо, лейтенант», — сказал Маркс, вытирая лицо, измазанное грязью. Пулемет, которого я ожидал, молчал. «Гляньте-ка, — прохрипел Брэдли, вернувшийся к насыпи. — Вон там, в сорока ярдах». В сорока ярдах от нас на земле между линиями стояли пять безоружных немцев. Они о чем-то тихо разговаривали, но я не смог разобрать слов. Затем один из них шагнул вперед и крикнул на своем языке: «Мы хотим поговорить с офицером!» «Мы не говорим на немецком!» — ответил ему Брэдли на своем чудовищном йоркширском. Я покачал головой и посмотрел на сержанта Меррилла. «Сержант, останетесь за командующего?» Он ответил утвердительным кивком. «Они хотят поговорить, — я оглядел взвод и замолчал. Хотел взять с собой кого-нибудь из парней, но передумал. — Я пойду один, остальным оставаться на месте, пока не прикажу обратного. Огонь открывать только если меня ранят». «А если убьют?» — спросил Уайльд. «Лейтенант, я пойду с вами», — перебил его Маркс. «Со мной никто не пойдет. А если меня убьют, то вы уж постарайтесь, чтобы не зря», — сказал я и, набрав в грудь побольше воздуха, перелез через насыпь. Вставать во весь рост на ничейной земле было страшно неправильно, но я встал и пошел к немцам. «Вы говорите по-немецки?» — спросил меня солдат, стоявший впереди. Я разглядел на плечах его шинели по одной звезде. «Да», — ответил я. «Вильгельм Вольф, обер-лейтенант 1-й роты 107-го пехотного полка, — он протянул мне руку. — Мы предлагаем перемирие на нашем участке в честь наступающего Рождества». Я долго всматривался в его молодое бледное лицо, прежде чем пожать ему руку и согласиться прекратить огонь.

26 декабря, 1914

Лайсон сказал, что я самый везучий лейтенант во всей Англии.

27 декабря, 1914

Черт, это был Ламберт, а не Лайсон. Нет. Это был Маркс. Совершенно точно Маркс. Они с Гарреттом… или Генри?.. Закинули меня на носилки, а потом он сказал, что только я мог умудриться схлопотать пулю во время Рождественского перемирия. Гарретт, там был Гарретт. Генри говорит, что сегодня отправит меня дальше и, вроде как, советует чаще вертеться. Я не понимаю, о чем он говорит.

27 декабря, Мервиль, 1914

Очнулся уже на месте, пришлось будить соседа по койке и спрашивать, где мы. Последнее, что помню, как грозился пристрелить санитара, если он тронет мои ботинки. Не понимаю, почему так к ним прицепился. Их на мне все равно нет, я посмотрел. Ботинки… Опять разбудил соседа и попросил посмотреть, стоят ли они под кроватью. Он послал меня к черту, но все-таки посмотрел. Они на месте, слава Богу. Я вспомнил, мои ботинки чинил Эрик.

28 декабря, 1914

После утренней перевязки хирург сказал, что стоит подождать с морфием. Я ему ответил, что не собираюсь умирать, а потому морфий будет весьма кстати. «Здесь никто не собирается умирать, лейтенант, — перебил меня хирург. — Но подождать все-таки придется». «Нет, сэр, вы не понимаете, — сказал я. — Там сорок моих парней, и двое из них еще не добрались до первой смены. Я не собираюсь их бросать». Хирург ничего не ответил. Он занялся рукой моего соседа. Она у него отсутствовала до локтевого сгиба. Не помню, когда хирург все-таки притащил шприц и вколол мне морфий. Мне показалось, что прошла вечность.

29 декабря, 1914

Спросил у хирурга, долго ли они собираются меня здесь держать и ничего не делать с той штуковиной, которую я чувствую каждый раз, когда шевелюсь. «Лейтенант, в вашем случае мы ничего не можем без рентгена», — ответил он. «Тогда почему я до сих пор здесь, а не там, где есть рентген?» «Лейтенант Ксавье, верно? — хирург присел на мою кровать и протянул мне сигарету из своей пачки. — Я Диккенс, Фрэнк Диккенс». «Знаете, Диккенс, одного из моих парней зовут Уайльд», — сказал я ему. Он рассмеялся, а затем помог мне прикурить и прикурил сам. «Надеюсь, нам не доведется с ним познакомиться, — ответил Диккенс. — Так вот, лейтенант, вы вынуждаете меня объяснять вам правила сортировки, хотя, я уверен, знаете их не хуже моего». Я посмотрел в его темные глаза, скрытые за толстыми линзами очков, и сказал: «Я все еще не собираюсь умирать». «Ваше давление хоть и не говорит об обратном, но ваша температура…» «Я две недели провел в воде по колено, а в последние пару дней она была и по самые яйца, — возразил я. — Простуда — это самое малое, что я мог унести с Рю-дю-Буа». Диккенс тяжело выдохнул, докурил свою сигарету и поднялся. «Как только я буду уверен, что оно того стоит — я сразу же отправлю вас дальше, лейтенант Ксавье».

30 декабря, 1914

Райли, моего соседа, раздражают наши разговоры с Диккенсом. Они мешают ему читать газеты, которые один из санитаров приносит в палату за десять сантимов. «Какого черта ты, как упрямый осел, уперся в это возвращение? — спросил он после ужина. — Тебе не хватило этого?» Он кивнул на постель. Возможно, на ноги. Вероятнее — на то, что плавало в траншеях вместе с яйцами. Я хотел ему ответить, а затем наткнулся взглядом на серые бинты, скрывающие обрубок руки, и промолчал. «Дашь почитать, что там пишут?» — я показал на свежий выпуск газеты, лежавший у него на ногах. «Да брехню одну. Говорят, будто на Рождество гунны и наши чуть ли не из миски одной ели». Он протянул мне газету, а я кое-как сдержался, чтобы не вырвать ее из слабой руки. На третьей странице и в самом деле писали про перемирие. Не на нашем участке, но все же. Черт.

31 декабря, 1914

Завтра меня переводят в Булонь. Райли все утро спорил с Диккенсом, что тоже имеет право отправиться дальше, а Диккенс все утро его убеждал, что говорить об этом рано. Когда Диккенс ушел, Райли переключился на меня. «Когда, говоришь, тебя ранили?» — спросил он, отложив газету. Я, кажется, понял к чему он ведет, но все равно ответил. «Ну вот! — закричал Райли. — Я же говорю, брехня! Да быть такого не может, чтобы мы с ними братались!» Я покачал головой и закурил. Не встань я в сочельник в полный рост на ничейной земле, тоже бы никогда в подобное не поверил. Вольф со своими людьми притащили к разведенному костру все запасы шнапса, которые у них были. Брэдли с Уайльдом поступили так же. Оказалось, что неучтенного рома в траншеях в три раза больше, чем выдаваемого в пайках за целую неделю. Поначалу мы разглядывали друг друга как невиданных зверей, а я выступал переводчиком для обеих сторон, но после третьей или четвертой фляги и тепла огня все как-то разрешилось само собой. Один из немцев, кажется, Ганс, хотя, честно говоря, Маркс каждого из них звал Гансом, показал фотографию своей семьи. К нему присоединился Брэдли. Спустя минут десять они наперебой показывали друг другу фотокарточки и бесконечно много говорили, каждый на своем. Костер мы потушили уже в темноте, а песни с обеих сторон звучали до самой полуночи.

1 января, 1915

Ночью ушел Райли. Меня везут в Булонь. Я сказал Эрику, что мог его убить. Не при встрече, нет. Просто… Он мог оказаться тем немцем, вонзившим штык в Лайсона.

2 января, 1915

Они сделали рентген. Решили, что стоит оперировать, но не сказали, когда. Я так и не понял, где находится пуля. Генри наверняка бы понял, но Генри чертовски далеко. Я извинился перед ним. Не помню, когда именно. То ли сразу после того, как меня принесли в перевязочный пункт, то ли после второй или третьей отключки от морфия. Сказал ему, что нельзя было требовать лишать других солдат морфия из-за Лайсона. А потом, когда Генри кивнул, я сказал, что все еще хочу дать ему в рожу. «Говорить такое человеку с крестом на рукаве опрометчиво, Чарльз, — ответил мне тогда Генри. — Тебе просто повезло, что твоим первым врачом оказался совершенно незлопамятный рыжий парень». А потом он сказал, что тоже с удовольствием бы врезал мне, и добавил к морфию стакан рома.

4 января, 1915

Получил письмо от сержанта Меррилла. Они ушли на отдых 31-го, позиции окончательно затопило. Вода местами была по пояс, а Уайльд с Брэдли в последние дни перед сменой устроили массовый спуск бумажных кораблей по траншеям, участвовал весь взвод. «Несмотря на прекращение перемирия из-за вашего ранения, сэр, до самой смены было тихо. Где-то вдали грохотало, но не у нас. Мы вернулись в Армантьер в полном составе. Пополнение обещают через неделю, в том числе офицерский состав. Поправляйтесь, лейтенант.

С уважением,

сержант Альфред Меррилл»

Завтра меня наконец оперируют.

9 января, 1915

Тот лейтенант был совсем молодым. Лет двадцать, наверное, а может и того меньше. Вероятно, тоже бросил учебу посреди второго или третьего года. Почему-то хочется знать о нем хоть немногим больше. Мой лечащий хирург сказал, что улучшений не наблюдается. Он мог бы сказать, что операция была бессмысленна, но нет. Улучшений не наблюдается. Думаю, я изначально знал, что их не будет. С того самого момента, как очнулся на руках Эрика и принялся судорожно раздавать ему приказы, будто он был моим рядовым. Сказал ему найти Гарретта, с которым я разминулся на реке, а самому убираться. Когда Эрик ушел, я подтащил к себе оставленную им винтовку. Даже не подумал, как буду оправдываться, если кто спросит, откуда она у меня, просто смотрел на мертвого молодого немецкого лейтенанта и знал, что у него в голове пуля. Вторая пуля, от его револьвера, была во мне. Кажется, перед выстрелом он прокричал что-то про шпионов. Хотел бы я знать больше, разобраться, может быть, понять, но теперь это вряд ли возможно. Эрик его убил. Хирург сказал, что мои грязные солдатские ботинки больше не понадобятся. Я не буду ходить.