Крюк

Сара задыхалась, её крик растворился в хриплом стоне, который она тут же попыталась заглушить, прокусив губу до металлического привкуса крови. Верёвки, стягивающие её запястья, впились в кожу, оставляя жгучие багровые полосы, а металлическая цепь, обмотанная вокруг бёдер, царапала плоть, как когти. Заброшенный дом, пропитанный запахом сырости, гнили и ржавчины, дышал холодом, и тени на стенах, казалось, шевелились в такт вою ветра за окнами. Пятница 13-го окутывала всё зловещей тишиной, но Сара чувствовала, как её тело предаёт её, откликаясь на грубость Джен. Стыд, словно кислота, разъедал её изнутри, и она презирала себя за каждый импульс, который пробегал по нервам, за тепло, разливающееся внизу живота, за то, что её разум кричал «нет», а плоть шептала что-то иное. Джен стояла перед ней, высокая, с короткими чёрными волосами, падающими на лоб, и глазами, в которых горела смесь голода и власти. Её кожаная куртка пахла табаком, виски и потом, а шрам над бровью придавал её лицу резкую, почти звериную красоту. В её движениях была грация хищника, готового к прыжку. В руке она держала ржавый металлический крюк — потемневший, с зазубренными краями, от которого веяло землёй и гнилью, будто его вырвали из старого сарая. — Ты такая упрямая, малышка, — сказала Джен, её голос был низким, бархатным, но с острой, как лезвие, насмешкой. — Кричишь, бьёшься, но посмотри на себя… Твои щёки пылают, глаза блестят, как у загнанной лани. Ты ждала этой ночи, даже если не признаёшься. — Замолчи! — выкрикнула Сара, её голос сорвался, и слёзы хлынули по щекам, оставляя горячие дорожки на холодной коже. Она дёрнулась в верёвках, но узлы впились глубже, заставляя её шипеть от боли. — Ты больная! Я не хочу… я никогда… — Она задохнулась, её гнев смешался с отчаянием, и в глубине сознания всплыли тёмные фантазии — ночи, когда она, листая запретные книги, представляла грубость и власть, но гнала эти мысли прочь, стыдясь их. Это было неправильно, отвратительно, но её тело содрогалось не только от ужаса. Джен рассмеялась, и её смех был как удар хлыста — резкий, но завораживающий. Она шагнула ближе, так близко, что Сара почувствовала жар её тела, смешанный с холодом кожаной куртки. Ржавый крюк в её руке скользнул по бедру Сары, не надавливая, но оставляя ледяной, шершавый след. Запах ржавчины ударил в ноздри, и Сара задрожала, её кожа покрылась мурашками. Она ненавидела этот предмет, его грязь, его уродство, но её плоть, её предательская плоть, отзывалась на его прикосновение, и это пугало её больше, чем сама Джен. — Лжёшь, — прошептала Джен, её губы замерли у уха Сары, и горячее дыхание обожгло кожу. — Эта ночь — моя, Сара. И ты — моя. Ты пришла сюда, потому что хотела узнать, что за гранью. Я лишь даю тебе это. Сара замотала головой, её светлые волосы прилипли к мокрым щекам. — Ты маньячка! — выпалила она, её голос дрожал, но в нём горел гнев. — Ты чудовище! Отпусти меня! Джен улыбнулась, и в этой улыбке было что-то дьявольское, как будто ночь пятницы 13-го питала её. Она схватила Сару за волосы, резко потянув назад, и девушка вскрикнула, её шея выгнулась, обнажая бледную кожу. Боль была острой, как вспышка, но в ней было что-то электрическое, что заставило Сару закусить губу, чтобы не застонать. Она презирала себя за это, за каждый импульс, который пробегал по её нервам, за жар, разливающийся внизу живота. Джен отпустила её волосы и отступила, её глаза блестели, как у хищника, почуявшего слабость. — Чудовище? — переспросила она, её голос стал ниже, почти рычащим. — Может быть. Но ты хочешь этого чудовища, малышка. Пятница 13-го раскрывает правду, и твоя правда — в твоих стонах. Она направилась к столу, где лежала её сумка, и вытащила новый предмет — грязную, пропитанную сыростью ткань, пахнущую плесенью и землёй, будто её вырвали из-под пола этого дома. Сара задохнулась, её желудок сжался от отвращения, но Джен не дала ей времени на протест. Она шагнула к Саре и завязала ткань вокруг её глаз, затягивая узел так, чтобы грубая материя царапала кожу. Запах плесени заполнил ноздри Сары, и она задрожала, её гнев смешался с паникой. — Что ты делаешь?! — выкрикнула она, её голос сорвался, и она дёрнулась, пытаясь вырваться. — Сними это! Я не хочу! Джен не ответила. Она прижала ржавый крюк к животу Сары, медленно проводя им по коже, и ржавчина осыпалась, оставляя грязные следы. Сара вскрикнула, её тело выгнулось, и боль, смешанная с отвращением, была такой острой, что она на мгновение затмила всё остальное. Но за этой болью, как тень, следовало тепло, запретное и предательское, и Сара проклинала себя за то, как её плоть отзывалась на него. Джен наклонилась ближе, её губы коснулись шеи Сары, и она укусила её, сильнее, чем прежде, оставляя багровый след. Сара вскрикнула, её крик смешался со стоном, и она ненавидела себя за это, за то, как её тело дрожало, выдавая её. — Ты чувствуешь это, — прошептала Джен, её голос был полон тёмного триумфа. — Боль становится чем-то большим… она делает тебя живой. Сара зажмурилась под повязкой, её слёзы впитались в грубую ткань, и она выдохнула, её голос был едва слышен: — Нет… я не хочу… ты ошибаешься… Но её слова звучали неубедительно, и Джен знала это. Она сорвала остатки белья Сары, обнажая её полностью, и девушка задрожала, её щёки вспыхнули от унижения. Джен схватила цепь, всё ещё обмотанную вокруг бёдер Сары, и резко потянула, заставляя звенья впиться глубже в кожу. Сара закричала, её тело выгнулось, и боль была такой жгучей, что она потеряла дыхание. Но за этой болью следовало тепло, которое она не могла отрицать, и её стоны, хриплые и отчаянные, вырывались против её воли. Джен опустилась ниже, её губы и язык скользнули по внутренней стороне бедра Сары, грубо, но с пугающей точностью. Сара задохнулась, её дыхание стало рваным, и она пыталась отгородиться от этого чувства, но повязка на глазах усиливала всё — каждый звук, каждый шорох, каждый жаркий след, оставленный Джен. Её пальцы, горячие и безжалостные, двигались с уверенностью хищника, и каждый жест был как удар, который Сара не могла остановить. Она кричала, стонала, сопротивлялась, но её плоть уже не принадлежала ей. Она принадлежала Джен, этой ночи, этому дому, этой пятнице 13-го. Джен поднялась, её глаза горели тёмным огнём, и она снова взяла ржавый крюк. Она провела им по груди Сары, медленно, почти мучительно, и ржавчина царапала кожу, оставляя грязные следы. Сара содрогнулась, её желудок сжался от отвращения, но её тело дрожало от чего-то, чему она не могла дать имени. Джен наклонилась, её губы почти коснулись губ Сары, и она прошептала: — Ты моя, Сара. И ты будешь умолять меня не останавливаться. Сара задохнулась, её слёзы пропитали повязку, и она выкрикнула, её голос был полон гнева и отчаяния: — Никогда! Я ненавижу тебя! Но её тело говорило другое, и Джен знала это. Она прижалась к Саре, её руки, губы, цепь и ржавый крюк смешались в вихре боли и удовольствия, и Сара потеряла себя в этом вихре, её крики и стоны слились в одно, и она проклинала себя за каждый из них.