Лицо в тумане

> "Вечность — не проклятие и не дар, но зеркало, в котором отражается утраченная любовь." — Из библиотеки Графа Дракулы Ночь подползала к земле, как старый, сломанный зверь, хрипя влажным дыханием сквозь ветви обнажённых деревьев. Листья шептали в тревоге — не ветер их колыхал, но что-то иное, древнее, тяжёлое, словно само время двигалось среди них, выцветшее и забытое. В этом заколдованном часе, когда город замирал, дыша светом уличных фонарей и дрожью далёких колёс, в парк ступила она — Элиза. Девочка лет двенадцати, с лицом, что казалось вырезанным из слоновой кости, и глазами — как омуты, в которых отражались не дни, а века. Её пальцы были тонки и напряжены, как струны старинной скрипки, а капюшон чёрной кофты отбрасывал на лицо тень, из которой едва проглядывало безмолвие. Она любила одиночество. Или, быть может, просто привыкла к нему. Ибо в школе она была тенью между лицами, насмешкой для чужих уст, мишенью для тупого веселья тех, кому было дозволено не чувствовать. Но в эту ночь — одиночество обернулось взглядом. На толстом суку древнего вяза сидел Он. Высокий, как готическая арка, окутанный плащом, что тек, как чернильная вода. Его лицо было бледно, как мрамор, и остро, как утёс. Глаза — багряный янтарь на фоне беззвёздного неба — не моргали. Он не дышал. Он ждал. Граф Владислав Дракула. Господин ночи. Тот, кого давно уже не писали в хрониках, чьё имя теперь украшало только страшилки и дешёвые фильмы. Но он был. Не в легендах, но здесь, в парке, в тени над миром, который забыл, кого должен бояться. Он вышел на охоту. Не ради крови — она была давно уже скучна — но ради тишины, которая настигала его после каждого столетия. Он желал утопить своё бессмертие хоть в чём-то… новом. Но когда он увидел девочку — мир дрогнул. Она шла, не слыша шагов. Её движения были как у тех, кто не надеется быть замеченным. Но в её лице… в изгибе губ, в чертах, что ускользали в тумане, он вдруг увидел другое лицо. Лицо, забытое, как старый сон. Мэвис. Дочь. Любимая. Потерянная. Он замер. То, что он чувствовал, было не страхом, не гневом, не голодом. Это было… воспоминание. И вместе с ним — резь, которую не знал даже бессмертный: тоска. Дикая, нечеловеческая тоска, что гнездится под рёбрами, как змей, свернувшийся кольцом. Он спрыгнул с ветки, бесшумно, как тень на снегу. Когда она его увидела — она не закричала. — Кто вы? — спросила она тихо, едва заметным голосом, словно и не удивилась вовсе. Он смотрел на неё, как смотрят на икону в руинах сгоревшего храма. Долго. Не дыша. Не веря. — Элиза, — сказала она. — Просто Элиза. Её глаза… это были не глаза Мэвис. Но душа… была как эхо. И тогда Граф сделал то, чего не делал с тех пор, как солнце последний раз коснулось его сердца: о н протянул руку. И Элиза — взяла её. ---