Вернутся к фанфику

Часть 8

8 июля 2025, 11:26
Не нужно было быть гением, чтобы понять, что это ловушка, расставленная с точностью до мелочей, и он с широко раскрытыми глазами и без всякого сопротивления пошел прямо в нее. Первой появилась мать Мины, вошедшая в гостиную с театральным спокойствием, как королева, ожидающая своего триумфа. Мерт осторожно последовал за ней, каждый нерв в его теле кричал об отступлении, но сердце - глупое, упрямое сердце - заставляло его двигаться вперед. И тут раздался резкий лай маленькой собачки Мины, пронзивший тишину, как тревожный сигнал. Она побежала к нему, яростно виляя хвостом и скуля, требуя внимания. И тут в комнату вошла Мина. На ней была мягкая домашняя одежда, в руке тряпка для уборки, на шее висели толстые наушники. Ее волосы были убраны назад в свободный пучок, а на лице, когда она подняла голову, застыл ужас. Не растерянность. Ужас. Она медленно сняла наушники, и ее губы разошлись в поисках слов. Но ее мать действовала быстрее. Не говоря ни слова, она шагнула вперед и положила на низкий кофейный столик единственную фотографию. Это была та самая фотография - с заброшенной виллы. Поцелуй, слишком нежный, чтобы его отрицать. Доказательство того, что никто не должен был видеть. Снимок лежал между ними, как заряженное оружие. В комнате воцарилась тишина, словно плесень, плотная, удушливая, неотвратимая. Его нарушил голос матери. - Объяснитесь. Но как они могли? Какие слова могут сказать два трепещущих сердца, чтобы мать поверила, что это не грех, а нечто сокровенное? Мина все равно пыталась, но голос трещал под тяжестью всего происходящего. - Мама, я знаю, как это выглядит, но я клянусь... - Помолчи, Мина! - Голос матери прозвучал как раскат грома. - Я разберусь с тобой позже. Сейчас я хочу услышать от этого ублюдка, который соблазнил мою дочь, - она повернулась к Мерту, как направленное лезвие. - Ей восемнадцать. Едва исполнилось. А ты? Ты взрослый мужчина. Какой порядочный мужчина прикоснется к девочке, от которой все еще пахнет детством? Как давно ты затащил ее в постель? Слово «соблазнил» прозвучало как пощечина. Мерт резко вдохнул, его челюсть дернулась. Но он устоял на месте. - Я знаю, как это выглядит. Поверьте, вы не можете сказать ничего такого, о чем бы я не спрашивал сам. Но клянусь могилой отца - я никогда не относился к ней неуважительно. Мы никогда не переступали черту. Да, мы совершали ошибки. Но я никогда не желал ей зла. И я никогда не проявлял неуважения к ней. Глаза матери сузились. Она подняла фотографию, держа ее так, словно та обжигала ей пальцы. - Я нашла это в ее блокноте. Спрятала как позор. Моя дочь, тайком отправившаяся в старый дом, как уличная девка и ты - ты позволил ей! Ты подстрекал ее! Ты промыл ей мозги! - Нет, - тихо, едва слышно сказал Мерт. Но она не слушала. Она подошла ближе, яд в ее голосе нарастал. - Ты взрослый мужчина. Думаешь, я не знаю, что происходит в заброшенных зданиях? В чем еще ты не признался, а? Куда еще ты ее таскал? Что ты с ней делал?! Говори! — Это не то, что вы думаете... - Не оскорбляй меня своей ложью! - прорычала она. Он успокоился. Или попытался успокоиться. - Вы имеете полное право сердиться, ханым. Я не хотел, чтобы все зашло так далеко. Мне следовало сказать вам раньше. Я пытался найти правильный путь - честный путь. Мы не собирались скрывать это вечно. - Думаешь, теперь это имеет значение? Думаешь, я не позвоню в полицию? Думаешь, я не обращусь к твоей семье? Я так и сделаю. Я уничтожу твое имя, пока от него не останется только пепел. Он тяжело сглотнул. Но его голос оставался спокойным. - Я не пытаюсь избежать наказания. Я пытаюсь заставить вас понять. Я люблю вашу дочь. И я никогда, ни разу не воспользовался ею. - Ты прикасался к ней, она же еще совсем девчонка, - ее голос дрожал - от ярости или боли, он не мог определить. - Ты прикасался к ней. И она позволила тебе. И именно это вызывает у меня наибольшее отвращение. Как ты ее заставил? - Ничего не было, - сказал он. - Мы никогда не пересекали эту черту. Она уставилась на него, как будто не решаясь моргнуть, еле сдерживая слезы ярости. - Я тебе не верю. - А вам и не нужно, - сказал Мерт. - Но это все равно правда. Она сделала шаг ближе. Ее лицо находилось в нескольких сантиметрах от его лица, дыхание было резким от презрения. - Если ты любишь ее, ты уйдешь. Прямо сейчас. На моих глазах. И никогда больше не будешь с ней разговаривать. Последовавшее за этим молчание было более долгим, чем следовало. Его нарушил приглушенный всхлип Мины. - Не надо, пожалуйста... не соглашайся, - умоляла она, ее голос был пропитан горем. Мерт посмотрел на нее. На ее залитое слезами лицо, на девушку, которая стала его миром. Потом на ее мать. И снова на нее. - Я не могу отказаться от тебя, - прошептал он. - Я слишком сильно тебя люблю. Мина рухнула на диван и зарыдала, ее маленькая фигурка затряслась. Она снова встала и, спотыкаясь, направилась к нему, но мать с пугающей быстротой поймала ее, схватила за руку и потащила в дальний конец комнаты. - Хорошо, - ледяным тоном произнесла мать. - Если ты не хочешь по-хорошему, то придется по-плохому. И что же ты скажешь, моя милая девочка, когда твой отец появится в этой двери? - она безжалостно улыбнулась. - Я позвонила ему. Скоро он будет в Стамбуле. Мина разразилась истошным плачем, вцепилась в руку матери, умоляя без слов. Мать повернулась к Мерту с огнем в глазах. - А ты пошел вон из моего дома! Мерт смотрел на них - на безумие, трагедию, любовь, разрывающуюся на куски у него на глазах. Он не двигался. Пока не двигался. - Я уйду, - медленно произнес он. - Но помните: любить кого-то — не значит владеть им. Это значит ждать, даже если на это уйдут годы. Я буду ждать. Он бросил на Мину последний взгляд. Взгляд, который мог бы заполнить тысячу страниц тоской. Затем повернулся, чтобы уйти. Мина вырвалась из хватки матери, как отчаянный зверек, и бросилась в его объятия. Он поймал ее и крепко прижал к себе, шепча слова, которые могла услышать только она. Обещание. Клятва. Но это было недолго. Мать снова вырвала ее, на этот раз со свирепостью, которая говорила о том, что она хочет лишить дочь свободы. Мерт не сопротивлялся. Он просто стоял и смотрел. Когда она вернулась и заперла Мину в спальне, он все еще был там. Ждал. Она с удивлением посмотрела на него. - Когда приедет ваш муж? - спросил он, снова спокойный. Как тишина перед бурей. Она моргнула. - Завтра утром, - неуверенно ответила она. - Хорошо, - кивнул он. -Я буду ждать. А потом повернулся к двери. Он не захлопнул ее. Он закрыл ее, как чей-то склеп. Тихо.

***

Мерт гнал машину, как сбежавший в ночь преступник, и мчался по мокрым улицам Стамбула с яростью человека, которому больше нечего терять. Дождь хлестал по лобовому стеклу, едва сдерживаемый бешеным стуком дворников. Сигарета догорала между пальцами, угли вспыхивали каждый раз, когда ветер завывал в открытые окна, обдавая лицо холодной моросью. Он не мог дышать в тишине закрытой машины - казалось, что он тонет. В голове царил хаос. Каждая секунда прокручивалась в голове: Лицо Мины, искаженное от шока, голос матери, пропитанный ядом, фотография на столе, как кинжал. Ее крики, рыдания - то, как она прижималась к нему, словно утопающая, - отдавались громче, чем шум мотора. Он рискнул позвонить ей, но звонок даже не прозвучал. Номер недоступен. Что они с ней сделали? Он видел, как мать тащила ее за собой в комнату, видел решимость в ее глазах - глазах, которые так жестоко отражали глаза Мины. А потом снова этот голос, отдающийся эхом в его черепе: «Я уже позвонила ее отцу». Руки Мерта так крепко сжали руль, что костяшки пальцев побледнели. Этот человек был бурей, с которой никто не хотел сталкиваться. И вот теперь Мина оказалась одна в этом доме, между двумя разъяренными родителями, один из которых уже настроился на месть, а другой прибудет утром. Все может случиться. Когда он добрался до своего дома, то едва ли помнил, как туда попал. Дом встретил его с тихим презрением: полы натерты до блеска, воздух густой от неподвижности, две раздраженные кошки мяукают у его ног, словно тоже возмущены его отсутствием. Он кормил их на автопилоте, наблюдая, как еда сыплется в их миски, словно песок в песочные часы. Затем он огляделся по сторонам, и осознание этого ударило его в самое нутро. Он подготовил это место для нее. Здесь повсюду были ее следы – кружка которую они купили в сувенирной лавке, шарф, который она как-то забыла у него в машине, лишняя зубная щетка в ванной купленная для нее. Одеяло на кровати было заменено только сегодня утром, распушено и сложено так, как она предпочитала. А теперь? Возможно, она больше никогда его не увидит. Он не мог с этим смириться. Схватив с дивана шерстяной плед, Мерт вышел в сад и завернулся в него, как в погребальный саван. Холодный воздух пронизывал его насквозь, моросящий дождь превратился в сплошной туман, а туман сгустился и скрыл мир за воротами. Городские огни стали приглушенными призраками. Он зажег еще одну сигарету - последнюю в пачке - и уставился в туман. Каждый вздох обжигал его. Это он сделал c ней. Он не смог уйти, когда должен был, не смог устоять, когда она пришла к нему со смехом, очками и бесстрашной любовью. Он должен был провести черту - он был взрослым, защитником. Вместо этого он поцеловал ее и пообещал ей будущее, которое не мог гарантировать. И что самое ужасное? Он не жалел об этом. Ни капельки. Потому что, когда Мина смотрела на него, мир обретал смысл. И на несколько украденных недель он позволил себе поверить, что они могут обойти правила. Но реальность настигла его, обнажив клыки. Ее мать могла погубить его. Она могла вымазать его имя в грязи, назвать насильником, манипулятором. Пресса сожрала бы это. Его карьера, его репутация, его жизнь — все это хрупкое стекло, готовое разбиться. И все же... Сидя в тумане, пуская дым с губ, он с леденящей душу ясностью осознал: Ему было все равно. Пусть приходят. Пусть распнут его. Он будет стоять в буре совершенно обнаженным, если это будет означать, что она в безопасности. Если это будет означать, что она простит его за то, что он не смог защитить ее лучше. Если бы это означало, что когда-нибудь - может быть, не завтра, может быть, даже не через год - она снова войдет в эту дверь. Он потянулся за очередной сигаретой, но обнаружил, что пачка пуста. Пепельница была заполнена до краев - маленькое, молчаливое кладбище нервов и сожалений. Пальцы дрожали от холода, а все тело ныло от многочасового сидения, запертого в этой тюрьме мыслей. Затащив себя внутрь, Мерт двинулся, как приговоренный. Он прошел мимо зеркала в прихожей и мельком взглянул на себя - впалые глаза, промокший, призрак того, кем он был сегодня утром. В душе он позволил воде ошпарить себя, и пар поднялся, как благовония на похоронах. Он не плакал. Печаль была слишком тяжелой, слишком осевшей - как осадок на дне давно забытого колодца. Он подумает обо всем этом завтра. Сегодня же не оставалось ничего, кроме тишины и шума дождя.

***

Мерт проснулся с головной болью, пульсирующей за глазами, тупой и тяжелой, как похмелье, в котором не виноват алкоголь. Во рту пересохло, конечности отяжелели. Сон не принес отдыха - только обрывочные сны, в которых Мину вырывали из его рук безликие незнакомцы, бросали в поезда, идущие в никуда, и ее крики заглушались расстоянием. Он тянулся к ней снова и снова, но чем сильнее он бежал, тем медленнее, казалось, двигалось время, пока он не оказался в ловушке замедленной скорости, захлебываясь от ужаса. Он со стоном сел, прижав пальцы к вискам. Мир казался ему... каким-то не таким. Как будто он двигался под водой. Со странной сосредоточенностью он заправил кровать. Он разгладил каждую складку на одеяле, заправил углы, как подобает солдату. Затем, проявив редкую аккуратность, он отправился на кухню и приготовил себе нормальный завтрак - яйца, тосты, сыр, оливки, даже чай - хотя почти ничего из этого не попробовал. Механический ритм приготовления пищи успокаивал, на время отвлекая от грызущего беспокойства. Он мыл посуду вручную, медленно, тщательно - так, как это делала его мать, как будто мытье посуды могло вернуть ему чувство контроля. Звон посуды, журчание теплой воды — все это заглушало тишину в доме. Мерт снова позвонил Мине. Абонент вне зоны доступа. Он не матерился. Он не бросил телефон. Он просто стоял, держа его в руках, и смотрел на экран, словно что-то могло измениться, если он подождет достаточно долго. Возможно, ее отец уже здесь. От этой мысли у него заныло в животе. Если мать все ему рассказала - а она, конечно, рассказала, с ядом и приукрашиванием, - этот человек придет за ним. Без сомнения. Мерт представил себе разговор, ярость, отвращение. Он надеялся, что придет один. Если полиция окажется замешана... все будет по-другому. Вздохнув, Мерт лег на диван, недопитый чай еще дымился рядом с ним. Коты, почувствовав его состояние покоя, без раздумий забрались на него. Одна свернулась калачиком в его руке, другая прижалась к его ребрам и тихонько мурлыкала, словно сердцебиение. Сон пришел быстро - не спокойный, но глубокий. Его тело достигло предела. Он погрузился в черную тишину без сновидений, где страх на мгновение приостановил свои грызущие движения. Прошел всего час. Но когда он открыл глаза, то на этот раз не почувствовал себя ватным. Он чувствовал себя готовым. Это была странная ясность, словно что-то поселилось в его костях. Он поднялся с дивана, смахнул кошачью шерсть с рубашки и на мгновение замер, прислушиваясь. В квартире все замерло, словно секунды затаили дыхание. Затем раздался звонок в дверь. Не громко. Не резко. Просто однократное *дзинь*, а затем тишина. Мерт не стал вскакивать. Он подошел к окну и заглянул через занавеску. У ворот стоял человек. Без формы. Никаких проблесковых сигналов. Никаких свидетелей. Только он. Широкоплечий. Жесткая осанка. Лицо, высеченное из камня. Отец Мины. Они пришли за его душой. И в этот раз Мерт не дрогнул. Он повернул ручку, открыл дверь и вышел в туман.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!