Вернутся к фанфику

Часть 19

13 августа 2025, 16:55
Голос госпожи Демирташ все еще звучал в голове Мерта, даже три недели спустя. Это что-то всколыхнуло в нем. Не облегчение, не решение проблемы — просто проблеск возможности. Глоток надежды в давно закрытой комнате. Ведь ничего не изменилось. Между ним и Миной по-прежнему была невозможная, мучительная пропасть. Ее любовь к нему не исчезла, он чувствовал ее, как призрак, в каждом незаконченном предложении между ними, но она была замурована обидой. И эта обида была оправдана. Он сделал выбор без нее. Выбор, призванный защитить ее, но замаскированный под молчание. Она этого не простила. И все же он хотел попробовать. Он не мог постоянно прокручивать в памяти последние слова, которые они произнесли. Не мог выносить тишину. Отсутствие Мины было слишком громким. Несколько недель он ломал голову, пытаясь придумать, как связаться с ней. Не через сообщение, не через что-то обычное. Это должно было что-то значить. Это должно быть не просто извинение — это должно быть символично. Что-то, что поймет только она. Что-то их. И тут его осенило — ее собственная шалость. Как они встретились. Как она украла его очки много лет назад — трюк, который перерос в историю любви, которой никто из них не ожидал. Тогда он смеялся. Она была безрассудной и незрелой, но, несомненно, дерзкой, удивительной, настоящей. Это было началом. Может быть, им нужно отражение этого начала? Сначала эта идея показалась ему абсурдной, даже жестокой. Но чем больше он думал об этом, тем больше это казалось… правильным. Послание на языке, которым они оба когда-то свободно владели. Он не мог сделать это в одиночку. Ахмед был категорически против, когда он впервые объяснил ему план за кофе. — Ты хочешь инсценировать похищение ее собаки? Ты хочешь, чтобы тебя зарезали? Потому что будь уверен, она тебя зарежет. И меня за одно. — Я его даже не трону. Она меня знает. Да и кошки ему нравятся. Ты просто должен привести его ко мне. Ахмед прищурился. — И под каким же предлогом ты втянул меня в эту катастрофу? — Тебе нужен подарок для Симге, верно? Вот и все. Ахмед вздохнул, ущипнул себя за переносицу и пробормотал: — Ты ублюдок. Но ладно. Она все равно уже злится на меня. Побудем безумцами вместе. К обеду Санни была в безопасности и уютно устроилась в маленьком дворике Мерта, немного растерянная, но счастливая. Коты снова приняли его, особенно Афи, который любил воровать его пищащий мячик. Мерт достал из кладовки коробку со старыми собачьими игрушками, которые они с Миной купили вместе в дождливый вторник, когда еще верили в такие вещи, как «вместе навсегда». Он присел в саду вместе с Санни и сделал фотографии. Продуманные кадры. Мягкое освещение. Игрушка в кадре. Он не сделал к ним подписи. Просто отправил их ей, одну за другой, в нарочитом молчании. Он знал, что она поймет. Он ждал. Он не мог есть, не мог думать. Фотографии лежали в чате, обозначенные как «просмотрено».

***

Поздним вечером в воздухе висела густая жара, застоявшаяся и тяжелая, давящая в слегка приоткрытое окно дома Мерта. Коты спали во дворе, свернувшись в солнечные клубочки, не обращая внимания на напряжение внутри. Мерт стоял в прихожей, застыв на полпути между вышагиванием и замиранием, в одной руке он сжимал телефон, в другой — недопитую чашку горького кофе. Он не ел. План сработал — по крайней мере, первая его часть. Санни был найден, накормлен и сфотографирован играющим среди бегоний и травы, усыпанной игрушками, с маленьким красным шариком, зажатым между зубами в качестве мирного подношения. А теперь — тишина. Он отправил ее больше часа назад. Потом зазвонил звонок. Три быстрых звонка. Резко. Панические. Сердце Мерта заколотилось. Он бросился к двери и распахнул ее, уже представляя, как спадет напряжение, как раздастся осторожный смех и слезы облегчения сладость воссоединения. Она поймет, что он никогда не хотел причинить ей боль. Что это его способ преодолеть пропасть. Но его встретило не облегчение. Мина ворвалась в дверь как пуля, выражение ее лица исказилось от паники и ярости. Ее щеки раскраснелись, тушь размазалась по лицу двойными линиями, куртка была наполовину застегнута на скомканной футболке. Поводок бесполезно болтался в ее сжатом кулаке. — Мина… — Да что с тобой такое не так! — закричала она, звук был рваный, надтреснутый. — Ты думаешь, это смешно?! Ты думаешь, это какой-то грандиозный жест?! Голос ее надломился, и слезы снова хлынули по подбородку, толкаясь мимо него в дом. — Мина, послушай… — Не надо… не надо Мины! — она обернулась, тяжело дыша, с трясущимися руками. — Я чуть с ума не сошла! Я думала, что он мертв, похищен, подвергается пыткам — бог знает чему! И это были вы? Ты и этот идиот Ахмед? Вам что обоим по двенадцать? Меня тошнило от беспокойства. Я плакала на улице, на глазах у трех незнакомых людей и малыша. Я накричала на свою мать. Я чуть не вызвала полицию. Мерт тихонько прикрыл за ней дверь, стараясь не нагнетать обстановку. — Он никогда не был в опасности. Он просто был во дворе. Я его кормил, он играл, он… — Как мило с твоей стороны, — огрызнулась она. — Ты его кормил, видишь ли, какой святой. А зубы ты ему тоже почистил или приберег это для второго акта своей тупой психодрамы? Ее слова прозвучали резко и озлоблено. — Я, понимаю что ты злишься, но я не делал это что бы напугать тебя, это… — Нет, ты сделал это, чтобы разыграть меня! — она сделала два шага ближе, голос дрожал. — Ты точно знал, что делаешь. Ты запомнил, как я запаниковала, когда он сбежал в тот раз. Ты использовал это. Воспользовался этим. Для чего? Для какого-то дурацкого момента примирения? — Это не было глупостью. Это должно было быть символично, — отчаянно пытался оправдаться Мерт. Ситуация выходила из-под контроля. — Ты начала всю нашу историю с того, что обманула меня, помнишь? Мои очки…. Мина рассмеялась — коротким, безрадостным смехом неверия. — Ты серьезно думаешь, что это одно и то же? Мне было семнадцать, Мерт! Я была несмышленая, да, но я не была жестокой. А что натворил ты? Твой поступок жестокий. Ты заставил меня страдать и не только из-за собаки. Руки Мерта сжались в кулаки по бокам. — Я… Я пытался воссоздать что-то. То, что было только у нас. Я думал, что если мы… — Ты думал, что если достаточно сильно травмируешь меня, то я приползу к тебе в объятия? — огрызнулась она. — Ты думал, что это исправит нанесенный тобой ущерб? Молчание? Месяцы, которые я провела, гадая, почему человек, которого я любила, который обещал мне что мы все преодолеем, но слился при первых настоящих сложностях? И ради чего? Ради прогулки по дорожке памяти?! — Я поступил правильно! — внезапно заорал он в ответ, выйдя из себя, его голос был достаточно громким, чтобы потрясти их обоих. — Я ушел, потому что это было то, что тебе нужно, даже если ты это игнорировала. Ты не желала слушать голос разума, быть ответственной и это было единственное что могло тебя заставить уехать учится. Если бы не твоя мать я бы этого даже не узнал! — И ты никогда не позволял мне решать это самой, не так ли? — ее голос дрогнул. — Ты сделал этот выбор в одиночку. Ты оттолкнул меня, а потом успокоил себя, что это было благородно. И теперь ты хочешь получить за это похвалу? Может я готовы была принести эту жертву? Может я считала, что ты был достоин этой жертвы? Он уставился на нее, что-то среднее между неверием и болью сжимало его челюсть. — Ты не можешь вот так переписывать историю. На тебя началась травля, даже не зная ты ли это на той гребаной фотографии, только по подозрениям. Тебя выгнали с агентства, грозили отчислением из университета, словно ты по рукам пошла. А ты хотела, чтобы держались за ручку и притворялись что все хорошо? Не выворачивай все так что я кинул тебя просто так! — А разве нет? — усмехнулась она горько. — Знаешь, что я помню? Я помню, как ты отмалчивался каждый раз, когда я пыталась заговорить о нас. Я помню, как ты смотрел на стену у меня в комнате, а я плакала рядом с тобой. Я помню, как чувствовала себя обузой только за то, что любила тебя. Я надеялась, что вот он, придет и с кажет что я ему дороже всего! Но нет поползли слушки и сразу не у дел! — Я не был готов к тому, что бы твое имя марали в грязи, — категорично заявил он. — А я была. И в этом вся проблема, не так ли? — ее голос стал тише, холоднее. — Я любила тебя больше, чем ты меня. Он моргнул, словно она дала ему пощечину. — Это неправда. — Это правда, — сказала она, прикусив губу, глаза ее потухли. — Ты просто не хочешь этого признать. Наступило долгое молчание. Даже кошки затихли снаружи, чувствуя, что буря внутри достигла своего пика. Мерт подошел ближе, его голос стал низким от несправедливых обвинений. — Я совершал ошибки. Но не смей стоять и притворяться, что ты не причинила мне боль. Она удивленно посмотрела на него. — Ты не можешь быть единственным страдальцем, Мина. Ты давила на меня. Ты относилась ко всему так, будто это была какая-то игра. Ты прекрасно знала, что мне грозило если наши отношения раскрыли бы. Но тебе нравилось иметь надо мной власть. Иметь меня в подчинении прекрасно зная, что я не мог тебе сопротивляться. Я был готов слушать оскорбления и унижения от кого угодно во имя любви к тебе. А когда я предоставил тебе свободу, ты возненавидела меня и за это. Ее губы разошлись от шока, но она ничего не сказала. — Я сделал то, что считал правильным и в первую очередь для тебя. Теперь я понимаю, что этого было недостаточно. Но не надо переписывать историю, чтобы изобразить из себя жертву. Будь умнее. Эти слова ошеломили ее, заставили вздрогнуть. Затем она дала ему пощечину. Резкую. Окончательную. Он не шелохнулся. Рука Мины свисала на боку и слегка дрожала. Ее голос был тихим и дрожащим. — Я любила тебя. Так глупо, так сильно. И вот что я получила за это, я это заслужила и правда мне надо было быть умнее. Она отвернулась, нагнулась и взяла на руки ерзающего Санни и пошла к двери, ее шаги были нетвердыми. Он последовал за ней. — Мина… — позвал он омертвелым голосом. Она сделала паузу, глаза пылали. — Я пришла сюда, потому что думала, что с Санни что-то случилось. И я ухожу, зная, что что-то действительно умерло. Не он. Мы. Теперь окончательно. Она открыла дверь и вышла во влажный воздух, а ее голос словно бритвой полоснул его по сердцу: — Мерт, ты не плохой. Ты просто трус. А это еще хуже. Затем она ушла.

***

После ее ухода что-то в нем умерло. После того как дверь захлопнулась, не было слышно ни звука. Ни последнего хлопка, ни прощального звука — только медленный, оглушительный распад чего-то, что давно вышло из строя. Мерт замер посреди гостиной, и тишина давила ему на ребра, как камень. Он все еще слышал ее голос — резкий, яростный, униженный. «Ты просто трус. А это еще хуже». Правда оказалась невыносимой. Это должно было стать их возвращением. Может быть, не идеальным. Может быть, не радостным. Но хоть что-то. Момент, который давал надежду. Вместо этого все обернулось фиаско. Продуманная ошибка, обернутая в сентиментальность, высокомерие, замаскированное под романтику. И теперь он остался стоять в доме, полном старых собачьих игрушек и призраков. Он опустился на диван, как убитый. Его руки, которые когда-то так нежно обнимали ее, теперь дрожали при мысли о ее взгляде, полном предательства, горя и гнева. Он закрыл лицо обеими ладонями и попытался вздохнуть, но воздух показался ему кислым. Что-то внутри него разболталось и никак не могло прийти в норму. Он уже переживал подобный крах. Годами он переигрывал варианты их истории, альтернативные концовки крутились в его голове, как сломанные катушки кинопленки. Бывали дни, когда он представлял, что они могли бы осторожно выйти на публику, нанять пиарщиков, чтобы смягчить скандал, сказать правильные вещи. Они могли бы заявить, что начали встречаться после окончания проекта. Они могли бы пережить это. Но Мерт не хотел лгать. Более того, он не хотел, чтобы Мина тоже лгала. Он не мог смириться с мыслью, что она будет стоять перед камерами, выкручиваясь перед публикой, чтобы стать чище и убедительнее. Ему была невыносима мысль о том, чтобы втянуть ее в такую историю. Она заслуживала большего. Лучше, чем это. И все же он принял решение в одиночку. Он говорил себе, что это была защита. Что это любовь. Но она была права — это была трусость. Отказ от противостояния, от разговора. Это и стало его гибелью. Не только с Миной, но и со всеми. Потому что в этом была и другая правда: Мерт так и не построил ничего прочного. В то время как его друзья вступали в крепкие браки, длительные отношения, жили в спокойном ритме, исполненном достоинства, он дрейфовал в романах, как человек, идущий задом наперед в потоке машин. Он встречался с актрисами, которые почти не разговаривали с ним. С женщинами, которым было все равно, куда он исчезал на несколько дней. С женщинами, которые заставляли его чувствовать себя пустым, но безопасно оцепеневшим. И каждый раз он принимал это как наказание. У него не осталось гордости. Никакого самоуважения. Да и не было. Мина была последней, когда он позволил себе желать чего-то целостного. И когда судьба снова дала ему этот шанс, он разрушил его своей выходкой. Он вспомнил, как она смотрела на него, когда поняла, что все это было спланировано. Ее лицо исказилось не только от гнева, но и от боли. Настоящая, глубокая, невыразимая боль. Этот образ повторялся как наказание. Ее дрожащий голос. А он все стоял и пытался оправдаться. Боже, какой дурак. Ахмед пытался отговорить его. «Просто позвони ей», — сказал он. «Если тебе есть что сказать, будь мужчиной и скажи. Не играй в драму с эмоциями людей». Но Мерт отмахнулся от него, решив, что Ахмед не понимает символизма. Подумав, что в Мине все еще живет некая версия, которая сочтет это очаровательным, как в старые добрые времена. Как будто травма — это очарование, как будто любовь означает повторение прошлого, а не исцеление от него. Сейчас, в стерильной тишине его дома, он чувствовал себя подавленным этой глупостью. Его коты свернулись у окна, медленно моргая от жары. Одна из них играла с красным шариком, который Санни уронила ранее, мягко катая его по полу, не подозревая, что он теперь радиоактивен. Каждый предмет в доме ощущал прикосновение неудачи. Ему следовало поступить проще. Честнее. Позвонить. Написать сообщение. Пригласить на кофе. Извиниться, не прибегая к стратегии. Но нет. Даже здесь он струсил. Он облек это в ностальгию, спрятался за собакой и камерой. Как ребенок, играющий в искренность. Он долго смотрел в пол, потом медленно потянулся к ноутбуку. Экран ожил. Чат с Миной был все еще открыт. Ее иконка «просмотрено» смотрело на него. Никакого ответа. Ни одного сообщения. Он навел курсор на клавиатуру. Она ни за что не согласилась бы встретиться с ним сейчас — не после этого. Не после того, как она увидела его худшую версию. Манипулирующего, боязливого паренька, который все еще думал, что любовь — это нечто, что можно сыграть. Но, возможно, она заслуживала того, чтобы узнать правду. Не оправдание. Не второй акт. Просто слова. Слова, которые он никогда не мог произнести. Его пальцы начали двигаться.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!