И снова всё не так

Зима. Декабрь. Весь город погружён в предрождественское настроение. На окнах многих домов висят гирлянды, словно тысяча маленьких светлячков освещают путь тем, кто заблудился и забрёл не на ту улицу. Смех и радостные возгласы счастливых людей смешиваются в одно целое, смесь из радости, минутного счастья и покоя. Маленький мальчик лет семи, склонив голову набок, стоит перед витриной, украшенной к Рождеству. Его большие голубые глаза с надеждой смотрят на игрушки, выставленные к празднику. Он может стоять тут часами, затаив дыхание, погружаясь в иной, сказочный мир сродни тех, в котором живут герои новогодних рассказов. Ожившие образы со страниц знакомых книг в потёпанных старых переплётах, которые когда-то оживали и для некотрых взрослых, когда они были детьми. Он слабо понимает, как это работает — как эти большие и скучные люди могли быть такими же маленькими и живыми, как он? Его фантазии на это не хватает. Знакомый голос обрывает все эти прекрасные образы, возращает обратно в реальность. — Пойдём, Дерек. Если будешь хорошо себя вести, то уже скоро что-то с этой витрины окажется у тебя под ёлкой. Мальчик с неохотой отрывается от прекрасного сказочного мира. Он так и не понял, что значит «вести себя хорошо». Очевидно, он всю жизнь вёл себя не так, как нужно. Чёрт. Удар. Ещё один. И ещё. Гилберт не помнит себя от ярости. Всё, вся боль, всё пережитое, все те огорчения и те разочарования, вся его загубленная жизнь смешались сейчас в одном человеке. В том, кто отнял у него всё. В том, кого он ненавидел больше всего на свете. Нет, он убьёт его. Он никогда никого не убивал, но сейчас сделает это впервые. В первый и последний раз в его жизни. Потому что так дальше продолжаться не может. Не может кошмар длиться вечно. Нет, никогда ещё он не испытывал настоящей, безумной злости. И он не мог никак помешать ей вершить чужую, равно как и собственную судьбу. Гилберт приготовился было ударить последний раз, но вдруг что-то заставило его застыть на месте. Он вдруг вгляделся в лицо того, кого только что готов был убить собственными руками, невзирая ни на какие последующие обстоятельства. И что-то внутри его похолодело, когда он взглянул в его большие голубые глаза. Так испуганно они ещё никогда не смотрели. Взгляд затравлённого человеком животного. Он никогда так не смотрел на него. Его глаза всегда были холодными. Это было нечто более глубокое, чем просто испуг. «А здоров ли он вообще? — мелькнула в его голове странная, никогда доселе не посещавшая его идея. — Не потерял ли рассудок? А я? Я сам точно ли верно поступаю сейчас?» — Не надо… Пожалуйста!.. Эти слова заставили Гилберта опустить поднятую руку и пошатнуться. Тот, кого знал он, никогда бы не умолял бы его остановиться. И вдруг, от осознания, что он только что натворил, от того, что он вдруг счёл себя достойным выбирать между смертью и жизнью, что он чуть не лишил живого человека права на существования, Гилберт медленно опустился на колени рядом с тем, кого больше не ненавидел, закрыл лицо руками и впервые в жизни возненавидел только себя. Плавно и осторжно начинал накрапывать дождь.