отражение

      тёмный двор освещала ярко-молочная луна, её холодные лучи играли на лице у суки, карие глаза переливались и сверкали на свету каждый раз, как разъярённый майор начинал трясти его за плечи. голова его свободно болталась, словно он тряпичная кукла, словно он больше не живой. но не живым себя ощущал именно гром: такое мерзкое и липкое чувство, как мазут, который обволакивал полицейского с головы до ног. его предали. всё их общение — он был лишь гнусным предателем, лицемером, уродом в погонах. всё, что между ними было — фальшь. улыбался сука, кусал пухлые губы до крови, закатывал глаза не по-настоящему. не было этого всего. ему привиделось.       — тебе отечество и родные улицы должны быть важнее родной матери! долг твой, блять, петя! – по мату, так редко соскальзывающему с его губ, можно было понять, насколько критична ситуация.       — ах, игорь гром. – хазин прикрывает глаза, проводит языком по внутренней стороне впалой щеки, а после и по губам, — а мне вот работа важнее. помнишь ты мне про отца рассказывал? не хочу так жить, я боюсь бедности. я её презираю.       — не смей! – майор срывается на хриплый крик, — не смей ничего говорить про моего отца, скот. – раздаётся глухая пощёчина, пётр падает на блестящий, влажный асфальт, даже не пытаясь встать. на красивом блядском личике остаётся красный след, что жжёт и царапает кожу изнутри, будто давая почувствовать то, что чувствовал гром.       хазин брыкается на асфальте, пытается унять горящую боль, что растекалась по лицу, шее и плечам. пытается встать на колени перед игорем, подняв на него карие, сучьи глаза. чувствует, как что-то холодное до неправильного упирается в его лоб. табельный пистолет.       не отшатывается, принимает всё как есть. и глаза будто бы становятся жальче. по красному лицу пробегает кривая ухмылка — у него 32 белоснежных острых зуба. сука неспешно направляет пистолет прямо себе в рот, покусывая дуло, ощущая горький привкус ружейной смазки на языке. продолжает пялиться на грома, будто ничего не произойдёт. у майора по лицу катятся ледяные капельки пота, острый кадык вздрагивает, когда он нервно сглатывает. рука машинально дрожит, глаза бегают, не знают, за что зацепиться, но продолжают смотреть на петю.       — что ты делаешь? — голос грома сорвался, став чужим даже для него самого. хазин не отвечал. губы, всё ещё обхватывающие дуло, дрогнули в чём-то среднем между усмешкой и гримасой боли. слюна смешалась с металлическим привкусом смазки, тонкой ниточкой стекая по стволу. его пальцы — бледные, тонкие — медленно скользнули вниз, к рукояти, накрывая пальцы грома.       — ты же знаешь, как я это люблю. гром почувствовал, как его собственный палец на спусковом крючке сжимается чуть сильнее. петя видел это. видел и вдыхал глубже, прикрывая глаза, будто ожидая не пули, а чего-то другого.       — стреляй. ***      ему приснилось. рядом спала юля, завалившись на бок, одна рука под щекой, другая — раскинута поверх одеяла, как будто и во сне пыталась удержать неуловимую сенсацию. в круглом окне блестела луна, заливая комнату молочным светом, выхватывая из темноты очертания её обнаженного плеча, беспокойно вздрагивающего при каждом шорохе. во рту было вязко и горько — привкус пороха и чего-то ещё, чего Игорь не мог определить. может, крови.       за окном завыл ветер, и ночное светило спряталось за тучами, словно стыдясь того, что только что увидело. комната погрузилась в полумрак, и только экран телефона, холодный и бездушный, отсвечивал синевой в дрожащих пальцах грома.       он начал набирать знакомый номер.