Часть 1

Кровавая Графиня Тайны замка "Некоторые замки не разрушаются временем — они кормятся им." — неизвестный хроникёр Миррория Сегодня ночь особенно мрачна. Долгий коридор освещён лишь парой дрожащих свечей, а сквозь тяжёлые витражи пробивается багровый свет кровавой луны, вставшей над древним, словно сам мир, замком семьи Бладмур. Фамилия эта давно стала легендой в городе Миррория — окружённой туманами цитадели, затерянной в горах. Зловещая слава и изысканные, почти театральные балы Бладмуров будоражили умы многих. Несмотря на скрытность, семья изредка устраивала приёмы: — закрытые, на которые допускались лишь потомки их рода, — и открытые, куда съезжалась вся знать Миррория — а нередко и гости из столицы. Их страсть к готике, декадансу и искусству тьмы манила эстетов, словно мотыльков на огонь. Семья Бладмур была уважаема — считалась носителями древней крови, почти священной. Но за тонкой вуалью изящества скрывались века страха и слухов. Кто-то шептал, что их род проклят — и мёртвые Бладмуры никогда не обретают покой. Другие с усмешкой называли их вампирами... или хуже — потомками самого дьявола. Истину знали лишь сами Бладмуры. И стены старого замка, впитавшие боль, кровь и безмолвный ужас, ставший его вечной тенью. И среди всей этой мрачной, изысканной тьмы жила девочка. Наследница древнего графского рода — Элиза Бладмур, ребёнок девяти лет, уже начавший принимать участие в кровавых обрядах своей семьи. В семь лет она впервые увидела смерть. Лицо её — такое юное, невинное — было омыто кровью незнакомца, принесённого в жертву в самой старой комнате замка ,которая веками утопает в крови Но Элиза не плакала. Она не дрожала, не отворачивалась. Её глаза оставались широко раскрытыми — и в них не было ни страха, ни ужаса, ни отвращения. С самых пелёнок её учили, что это — честь. Что кровь — это язык силы. Что избранным дозволено больше, чем простым смертным. Они рассказывали ей, как однажды она станет полноправной хозяйкой этих ритуалов — и сможет приклонить колено и душу перед тем ,кто издавна знает древний род Элиза слушала их с трепетом. В её глазах сияла искра. Она, как и любой ребёнок, жаждала одобрения своих родителей. Она хотела быть достойной их имени. Хотела идти по их следам. Но за этим детским стремлением скрывалось нечто большее — неосознанное, древнее, как сама кровь рода Бладмур. И всё же она оставалась ребёнком. На следующее утро, как будто не было ни крови, ни шёпота мракобесных клятв, Элиза играла в саду за южной стороной замка. Ветер осторожно шевелил рюши на её платье, а шипы роз, окружавшие девочку со всех сторон, казались не опасными — а привычными. Домашними. Сад был её излюбленным местом ,где есть она и ее фантазии,которые никто не сможет разрушить,отвергнуть . Местом, где не было голосов из тени и тяжёлых и хлестких ударов отца ,холодного взгляда небесно голубых глаз матери похожих на льдинки ,может не только в глазах ,но в сердце был лед? Здесь она могла побыть собой — или хотя бы тем, кем ей хотелось быть. прекрасные красные розы, как и она, росли среди холода и железного контроля Тонкие стебли, сплетающиеся в изгороди, прятали её от жестокости ,которая настигла ее в столь ранние года , она растворилась среди алых лепестков и в собственных грезах. В стенах «Некоторые называют это воспитанием. Но у страха нет названия — он просто живёт в стенах, дышит рядом и учит тебя молчать.» — неизвестный дневник из библиотеки Бладмуров — Элиза, — послышался тонкий голос служанки. Девочка резко вынырнула из недр своей фантазии. — Элиза, ваш отец ждёт вас, — произнесла Антуанет с мягкой улыбкой на лице. Элиза не понимала, почему та говорит это с такой мягкостью. Почему не с грустью? Антуанет ведь знала: отец позволял ей играть в саду лишь до обеда. А если звал раньше — это всегда значило наказание. Или одно из его "наставлений", жестоких и холодных, как каменные плиты внизу лестницы. Так почему же служанка улыбается? Почему не сочувствует, не жалеет? Разве она не понимает, что Элизе сейчас будет больно? Молча поднявшись с мягкой травы, девочка отряхнула подол платья и, взглянув Антуанет прямо в глаза, тихо произнесла: — Я боюсь идти. Несмотря на суровое воспитание, она всё ещё была ребёнком — ребёнком, который жаждал тепла и заботы. Пусть не знала их с рождения и думала, что все дети растут в такой же холодной строгости, — но в глубине души всё равно надеялась, что однажды получит ту самую, настоящую, родительскую любовь. Но отец говорил иначе. Он твердил, что, чтобы стать достойной графиней, она должна пройти через боль. Что он "вылепит" из неё великую, сильную, безупречную. И она верила. Верила, потому что больше не было никого, кому можно было бы поверить. Антуанет молча развернулась и направилась к замку, а Элиза — не сразу. Она стояла несколько секунд, будто надеялась, что голос служанки ошибся, что она ослышалась, что отец всё же забудет. Но холодный ветер, пробежавший по её тонким плечам, как напоминание, подтолкнул её вперёд. С каждым шагом к замку трава под ногами казалась всё жёстче, воздух тяжелел, а в груди нарастало знакомое ощущение — как будто по телу медленно ползёт ледяная змея. Дубовая дверь зала была приоткрыта. Элиза вошла. Тень отца уже ждала её. Он стоял у огромного окна, залитого светом дня, который, казалось, не мог пробиться сквозь него. Граф Бладмур был как всегда — с суровым, но спокойным лицом. Темные глаза не отражали ни единой эмоции — в них, казалось, пряталась сама тьма. Черные волосы аккуратно зачесаны назад, ни единой непослушной пряди. На пиджаке отца — герб рода Бладмур, холодно поблёскивающий в свете дня. Он никогда не снимал его. Ни в праздник, ни в траур. — Ты понимаешь, в чём твоя вина? — произнёс он ровным голосом. — Отец... прости, я больше так не буду, — дрожащим голосом ответила Элиза. — Молчать, — голос стал ниже, тяжелее. — Я запретил тебе так отвечать. Ты должна понять, за что виновата, и только после — каясь, просить прощения. Серые глаза Элизы затуманились, по щекам побежали первые слёзы. Маленький нос покраснел, ноги задрожали, будто земля под ними вот-вот треснет. Удар. Хлёсткий. Привычный. И всё же — не менее болезненный, чем в первый раз. — Через боль приходит осознание, — холодно сказал он. — Не осознаешь — считай, это профилактика. Элиза не знала, в чём провинилась. Ни тогда, ни позже. Только с годами пришло понимание: была ли она виновата или нет — не имело значения. Побои были неизбежны. Потому что её отец был не просто строгим — он был тираном, садистом, чья любовь измерялась степенью покорности. Когда отец, наконец, закончил своё «воспитание», он холодно произнёс: — Отправляйся к матери. Пусть сотрёт кровь и займётся твоими учениями. Элиза лишь молча кивнула, изящно склонилась в реверансе, как её учили, и вышла из кабинета, стараясь не дрожать при каждом шаге. Слёзы больше не текли — словно испарились в жаре боли и стыда. Прохладный воздух коридора обжигал кожу, но спина продолжала пульсировать в такт сердцу. В груди копилась тяжёлая обида, заглушающая даже страх и злость. Как и велел отец, она направилась в покои матери. Войдя, Элиза застала графиню в её обычной позе — на бархатной кушетке, возле окна. Она была одета в своё любимое бордовое платье, чёрные рюши которого лежали в идеальных складках. Длинные волны угольно-чёрных волос спускались до самой талии. В тонких, почти прозрачных пальцах графини тлела сигара — запах горького дыма наполнял комнату, смешиваясь с ароматом розового масла. — Мама... — несмело произнесла Элиза. Графиня Мариэль не отреагировала сразу, её взгляд оставался прикован к пейзажу за окном. — Отец велел мне прийти к вам, — продолжила девочка чуть громче. — Сказал, вы должны стереть кровь и заняться со мной учениями... Графиня наконец обернулась. В её лице не было ни сочувствия, ни раздражения — только усталость и безразличие, отполированные годами отстранённости. — Иди к служанке. Пусть приведёт тебя в порядок. Потом — в библиотеку. Я зайду. Её голос был спокоен, но колюч. Слова — словно ледяные иглы, вонзающиеся в сердце. Элиза вновь кивнула. Без эмоций. Без слов. И, поклонившись, вышла. Тайны библиотеки Слова матери, отрезанные холодно и точно, больше не тревожили Элизу. Она не ждала от неё ласки — лишь указаний. И получила их. Служанка, та же Антуанет, без слов увела девочку прочь, через коридоры, пропахшие воском и влажным камнем. Словно по отрепетированному сценарию, всё происходило без звука: таз с водой, мягкая ткань, запах настойки на травах. Аккуратные движения рук — привычные, почти машинальные. Даже кровь со лба и губ смывали так, будто это обычная пыль с фарфора. Никто ничего не спрашивал. Никто не предлагал утешения. Платье сменили на чистое, спину обвязали шелковыми лентами, чтобы скрыть следы удара, волосы аккуратно расчёсывали, пока те не легли волной на плечи. Лишь в глазах Антуанет что-то мелькнуло — не то жалость, не то привычная усталость. Спустя час Элиза уже стояла перед высокой дверью библиотеки. Её ладони были сложены перед собой, как учили, спина — ровная, взгляд направлен вперёд. Она не дрожала. Не хмурилась. Была — как надо. Как хотели. Взявшись за ледяную ручку, Элиза медленно отворила массивную дверь библиотеки — комнаты, где не одно поколение детей рода Бладмур с трепетом и страхом склоняло головы над древними оккультными манускриптами. Эти книги были не просто страницами с чернилами — они были вратами. Вратами в ад, где тонули юные души графства, изучая тексты, посвящённые поклонению существу, чей возраст превышал не только историю замка, но и самого мира. Имя его — Асмодей. Старший герцог ада. Тот, кто даровал роду Бладмур красоту, власть, роскошь и силу — в обмен на цену, куда выше, чем мог бы дать смертный. Не один десяток, не две — сотни душ были принесены в жертву во имя гневного демона. Их крики и проклятия до сих пор, как шёпот сквозняка, витали между пыльных полок, взывая к тем, кто посмел стать наследником завета. И теперь, следующая душа, предназначенная для обречения, стояла на пороге. Элиза Бладмур — ещё не ведая, что с самого рождения её путь уже проложен в капкан вечного служения. Библиотека встретила юную графиню гробовой тишиной. Только скрип старых половиц под её шагами отзывался эхом, будто сами стены замка узнавали свою наследницу. Сквозь витраж пробивался тёплый свет солнца, но и он, будто побоявшись тревожить мрак, рассыпался в пыли, не достигая книжных полок. В центре зала стоял массивный круглый стол из тёмного, почти чёрного дуба. За ним, в полутени, восседала мать — графиня Мариэль. Изящная, безупречная, как всегда. Её лицо оставалось непроницаемым, словно выточено из фарфора, а взгляд холодным, как сама зима. Только графы и графини рода Бладмур имели право передавать детям знания тьмы. Никому иному не было позволено прикасаться к наследию, в котором хранилось истинное значение древних манускриптов. Мариэль перевела взгляд на дочь и, не поднимая голоса, произнесла: — Садись. У меня мало времени сегодня. Элиза послушно склонилась в лёгком реверансе и села напротив, стараясь не издать ни единого звука. Она знала: графиня не терпела шума. Ни в доме. Ни — тем более — в зале знаний. — Открой Liber Umbrarum, страница шестьдесят шестая, — сказала мать, перелистывая собственный экземпляр. — Сегодня ты начнёшь читать язык, на котором произносят бесовскую молитву. Если справишься — продолжим с Чёрного Псалтыря. Книга, что лежала перед Элизой, была обтянута плотной, грубой кожей. На корешке — символы, от которых болели глаза, стоило задержать взгляд. Казалось, они шевелились, перестраивались, будто дышали. Дрожащими руками от предвкушения девочка раскрыла страницу. Бурые чернила — густые, почти как кровь — впитывались в жёлтую бумагу, будто продолжали жить в ней. она любила занятия ,ей нравился оккультизм ,ей нравились ритуалы ,писания ,узучать нечто сокровенное ,скрытое от людей ,то что навеки останется в ее памяти и в стенках родного замка — Прочти вслух первое предложение, — прозвучал холодный голос матери. Элиза глубоко вдохнула, будто перед прыжком в чёрную воду. И начала читать. Слова будто царапали язык изнутри, режа слух — чужие, тяжёлые, вязкие. Они шептались сами, изгибались в воздухе, перекликались в её голове. В этот миг библиотека стихла окончательно. Звук исчез. Остался только её голос... и что-то ещё. Что-то притаилось между буквами и тенями. Её голос начал дрожать. Не от страха — от усилия. Он словно становился чужим. Не детским. Шёпот заполнил её сознание. Где-то в глубине — будто далеко, но всё ближе — раздался смех. Сухой, безумный. А затем — глухой, размеренный стук копыт. Наследие крови «Когда цветок раскрывается среди яда — он не становится менее ядовитым. Он становится красивее.» — из дневника Графини Мариэль Бладмур ⸻ Огромные хрустальные люстры отбрасывали блики на стены древнего бального зала, где позолота потолков чередовалась с паутиной веков. Горели сотни свечей, отражаясь в старинных зеркалах, день рождения был похож на траур ,но в этом и заключалась изюминка этой семьи мрак был им по нраву ,они видели в нем больше чем остальные В центре зала стояла — Элиза. Высокая, изящная, в черном бархатном платье, расшитом серебром. На щеках — лёгкий румянец, в глазах — тот самый дерзкий, почти вызывающий огонь, который в детстве был едва заметным искорками. Ей исполнилось шестнадцать. Но вместо друзей — зал, полный родни: кузены, высокомерные тётушки Все — потомки рода Бладмур. Все — они под бесовским покровом блестели своей красотой и нескончаемой молодостью Элиза стояла прямая, будто сама стала частью архитектуры замка — живой готической скульптурой. будто покойница лежащая в гробу ,то что она жива выдавал лишь стук сердца Служанки поправили складки платья. Музыка смолкла. В зал вошёл её отец. Граф Моррис Бладмур был всё тем же: безупречный, пугающий, с гербом рода на груди. на его лица играла несвойственная ему ухмылка Элиза нахмурилась несвойственным переменам отца Сегодня особенный день ,ты стала почти взрослой и совсем скоро станешь графиней замка Бладмур, будешь хозяйкой своего ритуала . Моя дочь преуспела в учениях ,в ее глазах я вижу огонь к оккультным наукам Произнес он обращаясь к толпе гостей поднимая бокал вина -У тебя будет подарок .Особенный .-Его голос стал тише .-Такой ,какого не получала не одна Бладмур до тебя Потому что ни одна Бладмур не была так глупа и не покорна как ты лицо Элизы не изменилось,но внутри уже начала накатывать тошнота от липкого страха . Она знала: в этом доме слова «особенный подарок» не предвещали ничего обычного. — Ричард, вноси подарок, — молвил граф с той же неизменной ухмылкой, холодной и тяжёлой, как лезвие ножа. Слуга вошёл в зал, неся большую коробку, затянутую в бордовый бархат. Он подошёл к столу и поставил её прямо перед именинницей. — Прошу, открывай. Не томи нас ожиданием, — в голосе отца сквозило удовлетворение. Как будто он заранее знал, какова будет её реакция. Где-то в толпе родственников раздался голос тёти Харис: — Ну, открой уже, милая! Элиза сглотнула. Пальцы дрожали, когда она потянулась к крышке. Казалось, воздух стал гуще, плотнее. Деревянная шкатулка щёлкнула замком, и в следующее мгновение — её жизнь треснула. Внутри лежала голова. Натаниэля. Глаза Элизы расширились от ужаса. Кровь застыла в жилах. Сердце... не билось. Мир — оборвался. Звон в ушах заглушил всё: разговоры, музыку, даже дыхание. Накатила тошнота. Захотелось исчезнуть, стереть себя, провалиться в землю. Но прежде... выжечь этот замок до основания. До камней. До корней. Уничтожить каждого, кто смеялся за этими стенами. Перед её глазами, как вспышка, возникла последняя ночь. ⸻ За день до рождения. Луна висела так низко, будто собиралась рухнуть. Они сидели в саду среди роз — в том самом, где впервые поцеловались. Глупо, неловко. Ей было 14. Ему — 16. — Тебе скоро шестнадцать, — сказал он, глядя в небо. — Скоро станешь настоящей Бладмур. — Я не хочу быть настоящей Бладмур, — шептала она. — Я хочу быть собой. — Собой? — Он усмехнулся. — А кто ты — без их правил, без их тьмы? Ты идёшь по их дороге, не по своей. У тебя даже желания не твои. Она не ответила. Потому что не знала. Где её желания ,а где ее отца . О чем вообще она мечтает? Тогда он резко повернулся к ней. — Убежим. Завтра. До рассвета. Элиза посмотрела на него. Серьёзно, впервые по-настоящему. — Ты правда думаешь, у нас получится? Ты же знаешь, кто они. Он взял её руку — тонкую, холодную, как стебель розы. — Я не боюсь. Ради тебя — нет. Она улыбнулась. Настояще. Без маски. — Тогда приходи. До рассвета. Он кивнул. — Я приду. Даже если будет смерть. Когда он уходил, она смотрела ему вслед. А потом — на звёзды. Те же, что в ту первую ночь, когда она шептала в пустоту: Пусть хоть кто-то любит меня за то что я есть Смех. Это было первое, что вырвало меня из воспоминаний. Смех — и аплодисменты. Я медленно подняла взгляд, полный слёз, на отца. На моём лице застыл немой, отчаянный вопрос: — За что? — Элиза, дочь семьи Бладмур... — с насмешкой произнёс граф. — Спуталась с каким-то сыном рыцаря. Это, по меньшей мере, забавно. Толпа за моей спиной снова засмеялась. Кто-то искренне. Кто-то — из страха. — Твоего будущего мужа мы с Мариэль уже выбрали, — продолжал он. — И знай: такая участь ждёт каждого, с кем ты попытаешься сбежать. Каждого, кто посмеет потянуться к тому, что принадлежит дому Бладмур. Я повернулась к залу. Лица родственников — как мраморные маски. Никто не сочувствовал. Никто даже не моргнул. И тут голос тети Мари послышался сзади Элизы — Милая, ты разве не рада? Если ты действительно любила этого мальчика — теперь его голова останется с тобой навсегда. Ты сможешь любить его, даже выйдя замуж. А если не хочешь с ним расставаться... — она сделала лёгкий глоток вина, — твои повара могут приготовить его плоть. Съев его, ты станешь его частью. Навеки. Тишина. Мир оборвался снова. — Ты ведь не хочешь его потерять, правда? Она безумна. — пронеслось в моей голове. Они все безумны. И я поняла это слишком поздно. Натаниэль был первым, кто показал мне другой мир. Мир, где можно было смеяться — не прячась. Где прикосновение не означало боль, а слова — приказ. После него я впервые осознала, насколько больна моя семья. Насколько несчастлива я. И как глубоко я — безвольная игрушка в руках отца и матери. Без имени. Без права. Без будущего. Девушка выбежала из бального зала, не оглядываясь. Её дыхание сбивалось, платье цеплялось за мраморные углы, сердце колотилось в груди, будто хотело вырваться наружу. Но музыка осталась за спиной. Смех, звон бокалов — всё продолжалось, будто ничего не случилось. Именинница ушла — и что с того? Праздник рода Бладмур не зависит от чувств. Элиза ворвалась в свои покои, захлопнула дверь и, споткнувшись, упала лицом в подушки. Она не кричала. Она выла беззвучно, вжимаясь в шелковую ткань, пока не стало трудно дышать. Смысла больше не было. Ни в бегстве. Ни в сопротивлении. Ни в самой себе. Где бы она ни скрылась — её всё равно найдут. Вернут. И снова заставят делать «как положено». Стук. Тихий. Размеренный. Элиза даже не успела удивиться — в дверь вошла мать. Мариэль подошла молча, села на край кровати. Простыня чуть смялась под её весом. Она не взглянула на дочь. Лишь смотрела вперёд, сквозь комнату, как будто говорила в пустоту. — Съешь его останки, — спокойно произнесла она. — Так будет правильно. Элиза резко села. Красные глаза, испачканные тушью щёки. — Что?.. Что ты сказала?.. — Это семейная традиция, — продолжила графиня всё тем же ровным, почти убаюкивающим голосом. — Я тоже ела. Мой первый возлюбленный. Мы не могли быть вместе. Я знала это. Он тоже. Поэтому я сама... — она на мгновение замолчала. — Я сделала всё, как велит кровь. — Вы... вы безумны... — голос Элизы дрогнул. — Все вы... ненормальные... — Кто-то убивал сам. Кто-то — поручал отцу. Но суть одна: мы не оставляем чувства незавершёнными. Плоть — это память. Вкус любви, который больше не повторится. — Мама, — голос Элизы сорвался. — Это больное, это безумие! Я не буду этого делать! Она вскочила, отступая, будто мать могла броситься на неё прямо сейчас с подносом. — Вы... вы нелюди. Вы чудовища. Я ненавижу вас всех! Крик сотрясал стены, дрожал в груди. Но Мариэль даже не дёрнулась. Она лишь встала и, поправив платье, направилась к выходу. Уже на пороге, не оборачиваясь, произнесла: — его тело в картере ,если надумаешь скажи поварам что б его достали и приготовили ,пока он не начал гнить Подумай. Темный пир Смех. Гул голосов. Мерцание свечей за дверями, что когда-то были её миром. А теперь — за ними остались только маски. Элиза стояла у входа в винтовую лестницу, что вела вниз — в старые хранилища, в картер, где хранили мясо. И тела. Туда, куда не ходили дети. Туда, где остался он. Она спустилась. Воздух был холоден и пах солью, железом и сыростью веков. Факелы не горели — лишь лунный свет пробивался сквозь решётки в потолке, рассыпаясь по камню, как пепел. Он лежал на столе. Обнажённый. Бледный. Словно мрамор. Натаниэль. Её Натаниэль. Тот, кто сказал: "Я приду. Даже если будет смерть." И он пришёл. Но теперь он был тише любого шёпота. Никогда больше не скажет «ты — не Бладмур, ты — ты». Никогда больше не поцелует. Не подаст руку. Не вытащит из этого ада. Он был просто мясо. Элиза подошла ближе. Стояла над телом, как над алтарём. «Если ты любила этого мальчика — его голова останется навеки с тобой... ...а если не хочешь расставаться, твои повара могут приготовить его плоть...» Слова матери. Голос тёти. Они звучали по-новому. Это была не шутка. Не издевка. Это был ритуал. Жестокий. Животный. Древний. Но — настоящий. Она провела пальцами по его груди. Тёплая. Ещё не остыла. "Ты сказал, что придёшь. Даже если смерть." Голова Элизы опустилась. — Так будь во мне. Стань мной. Раз ты ушёл из этого мира — стань моей плотью. Я не отдам тебя ни матери, ни отцу. Ни смерти. Ты навеки будешь моим Она опустилась на колени. И впилась зубами в его руку. В кожу. В мясо. Горькое. Солёное. Тёплое. Не приготовленное. Не осквернённое поварами. Чистое. Натаниэля И с каждым рвущим укусом, с каждым потоком крови, что стекал по подбородку — в ней что-то менялось. Это была настоящая Элиза ,которая не остановится не перед чем ,если что то принадлежит ей -она заберет она не будет делиться даже с самой смертью ,готова пойти на любые безумия и в тот момент она поняла суть своей семьи . эгоистичной ,жестокой семьи ,каждый исполнял свое желание-желание семьи бладмур была власть и раскошь желание элизы стало -царствовать ,иметь куда большую силу чем имеет семья бладмур отобрав у нее единственное личное и скромное желание ,она захотела большего -господства ,абсолюта Она жевала его плоть, словно читала прощальное письмо. И с каждой каплей — он становился частью её. — Теперь ты не в аду. Теперь ты во мне. И никто, никто больше не отнимет тебя. И с каждым рвущим укусом, с каждым потоком крови, что стекал по подбородку — рождалось, нет не рождалось -раскрывалось Теплая плоть — сырая, живая, будто сердце ещё билось внутри. Зубы хрустели о сухожилия, язык ощущал вкус соли, железа и страха, которого больше не было. Она ела его — и не плакала. Она ела его — и больше не любила. Теперь в груди пылал совсем другой огонь. Это была настоящая Элиза. Та, которую запирали годами. Та, которую вбивали в землю, растаптывали, приучали к тишине и покорности. Та, чьё сердце вырвали — и она съела его сама. «Если ты что-то любишь — ты не отдаёшь это смерти. Ты отнимаешь это у смерти. У всех.» Она не собиралась делиться. Ни с отцом. Ни с матерью. Ни с дьяволом Ни с адом. То, что принадлежало ей — будет её. Навсегда. Она вгрызалась в его грудную клетку, пальцы судорожно вонзались в ещё тёплую кожу. Кровь текла по платью, по ногам, стекала в каменные трещины пола — словно земля сама хотела испить часть этого акта. Она не траурила — она пировала. В этот миг она поняла суть своей семьи. Не проклятие. Не жертву. А выгоду. Все в роду Бладмур исполняли своё собственное желание. Эгоистичное, мрачное, скользкое. И Элиза поняла: она не станет исключением. Она тоже будет жрать. Но не крохи с их пиршеств. А мир. Теперь её желание — не любовь. Не свобода. Не месть. Царствование. Абсолют. Господство. Божественное право без богов. И в её животе, в её венах, уже бродило мясо Натаниэля. Он стал её плотью. А значит — её началом. Она подняла голову, кровь капала с подбородка, с губ, с ресниц. Глаза были пустыми, как чаша после обряда. Но в их глубине уже рождалось что-то иное. Безумие. Сила. Смысл. "Теперь я не просто Бладмур. Я — их венец. Я не продолжу род ,создам свой ,который будет куда сильнее " Поглощение «Кто проглотит тьму, тот станет её повелителем.» — Древняя Клятва Темных Закончив безумную трапезу, Элиза встала, вытирая кистью рот и расправляя подол платья. Именинница завершила свой праздник. В картер вошла служанка. Как всегда, Антуанет была спокойна, а на её лице играла мягкая улыбка. Элиза мельком взглянула на неё и вышла из помещения — этот миг навсегда отпечатается в памяти шестнадцатилетней девушки. Натаниэль. Это имя больше не жгло её в груди. Она вновь и вновь прокручивала в голове воспоминания о нём: — как каждое утро наблюдала за ним из окна замка; — как он перелезал через забор, чтобы угостить её яблоком — ведь ему казалось, что она бледна от голода; — как они вместе просидели до рассвета в саду среди роз; — как впервые поцеловались в этом же саду. Натаниэль был её спасательным кругом в почти немом и мрачном мире замка. Он был тем, кто любил её просто за то, что она есть. Тем, кто рассказывал ей, что происходит за стенами замка. Он был её первым другом и любовью — лучиком света среди бесконечных туч. Он дарил ей желание быть с ним, удовольствие от смеха, трепет от любви — эмоции, которых никто ей не давал, — заботу. Но его отняли. Отобрали единственное желание за всю жизнь — быть с любимым, с которым казалось, что всё возможно, если захотеть. Он был её укрытием, спасением, побегом. В детстве Элиза спасалась от мрака мира мечтами, а позже — в объятиях Натаниэля. Ей помогал уйти от реальности незаурядный сын простого рыцаря. Мечты юноши были до смеха просты: он хотел стать рыцарем, как отец, иметь семью и сад. Он любил громкий смех, был остёр на язык, но в душе мечтатель и наивен; рядом с графиней был заботлив и любящ — тем, кто всегда подаст ей руку помощи. Элиза хотела исполнить с ним его мечту: создать семью, родить детей, иметь дом с садом, как он мечтал, — вечерами вместе смотреть на луну. Но она знала: он уйдёт раньше неё. Он не слуга демона, как она. Она будет жить, пока её потомство не убьёт её ради власти. Уже тогда Элизу мучили мысли о потере любимого. Но всё случилось гораздо раньше, гораздо больнее. И лишь когда страх потерять даже его тело — навсегда закопать в холодной сырой земле — растоптал и без того раненное сердце Элизы, она поняла, что мать и тётя были правы: Если любишь — нельзя оставлять его червям на корм. Оставь его в себе. Как бы безумно это ни звучало — это был высший акт любви. Полное слияние. Отказ отдавать его сырой земле смерти. Он продолжит жить, скитаясь в её желудке, гоняя кровь по венам. Натаниэль останется с ней. Навеки. Но какое же теперь истинное желание Элизы? рухнув на кровать, тело её тяжело от безумной трапезы, но разум — словно заточённый клинок — не знал покоя. В груди пульсировала тьма, холодная и беспощадная, пронизывающая каждую жилу. Ночь медленно сгущалась за окнами замка, но сон не приходил. Внутри неё жил он — Натаниэль — теперь навеки слитый с ней, тлеющий уголь в её крови, что горел и жёг, заставляя сердце биться сильнее. Когда наконец рассвет едва коснулся шпилей, Элиза уже сидела в библиотеке — среди пыльных томов и древних рукописей, где свет тускло мерцал сквозь витражи. Она разбирала свои мысли, словно разбирала сложный узел — постепенно вырисовывалась новая цель, жгучая и истинная. Мечта о тихой жизни с Натаниэлем теперь казалась далёкой и невозможной. Она осознала это без остатка. Но в этой жестокой правде было нечто успокаивающее — теперь она знала истину рода своего и обрела покой. Она сожрала свою прошлую любовь, и вместе с этим поглотила ту часть себя, которая мечтала о простой нежности. Теперь перед ней открывался иной путь — путь власти, бессмертия и абсолютного господства. Её глаза, всего за один роковой день стали блеклыми ,смотрели в тёмный зал библиотеки — там зарождался новый рассвет также как и цель Элизы Выбор за других За учениями время летело неизбежно быстро. Но сколько юная графиня ни старалась отогнать мысли — они возвращались. Липкие, тёмные, как болотная тина, вгрызались в сознание, не давая покоя. Из этой вязкой трясины её вырвал только голос отца — резкий, металлический, беспощадный. Он всё так же требовал от неё большего. Всё так же бил — с поводом или без. Даже граф Миросс, чья душа давно стала сухой и безжизненной пустошью, наконец заметил: глаза дочери потускнели. В них больше не было света. С юных лет Элиза тянулась к запретному. Оккультные тома, ритуалы, запах крови, тела жертв — не вызывали страха. Напротив. В её лице можно было заметить тень восторга, когда древние символы загорались на полу чертогов, когда острое лезвие разрезало плоть. Ритуал был для неё игрой, в которой она чувствовала себя живой. Отец знал: его дочь не улыбалась ему с тех пор, как перестала быть младенцем. Всё, что она получала от него — приказы и шрамы. Он видел её улыбку лишь издали, как редкий призрак. Он наблюдал, как дочь бесшумно скользит среди алых роз в саду. Она играла одна. Служанки к ней не приближались. Мать — тем более. Мир был вымышленным, как сказка, в которой она сама была принцессой и ведьмой одновременно. Однажды ночью, Граф случайно заметил рядом с Элизой еще одну фигуру ,чужую Натаниэля. И вновь — улыбка. Живая. Тёплая. Настоящая. Такая же, как когда-то, в саду алых роз. И он стёр её. Разорвал в клочья этот призрачный свет. Так, как делали до него. Так, как требовал долг. Жалость? Её не было. Он был пуст. Как склеп. Живший слишком долго, граф Миросс уже не знал вкуса страсти. Он выполнил всё, что должен был перед предками. Осталась последняя цель — подготовить Элизу к трону, научить, запечатать в ней силу рода, переложить бремя, которое он сам больше не мог нести. Но ненависть копилась. К роду. К себе. К ней. Он срывался — не потому что Элиза заслуживала наказания, а потому что не знал, как иначе жить. Он стал глухим эхом поколения, не спрашивающим, не чувствующим, лишь повторяющим: «Так надо. Так заведено.» И она смирилась. Не прятала лицо от ударов. Не плакала вслух. Привыкла. Боль стала для неё столь же обыденной, как завтрак. Но тлеющая обида не исчезла. Слёзы высохли, но внутри осталась одна фраза: «Я стану выше. Я разорву цепь.» Для чего? Ради кого? Ответа она не знала. Но в её крови звучал зов. Жажда власти. Жажда контроля. Жажда крови. И с каждым годом она росла. Не просто в теле — в тени. Она читала быстрее, ритуалы исполняла точнее, заклинания запоминала с одного взгляда. Она жила в книгах и пентаграммах. Мариэль больше не принимала участия в её обучении. Уроки прекратились давно — как будто в матери что-то отмерло. Теперь Элиза справлялась сама. И больше не считала мать учителем. Бесы, а не демоны, шептали ей по ночам. Тихо, вкрадчиво, с обещаниями. Они были настойчивыми, будто ласковыми, но под их речами всегда чувствовался хищный голод. Они не просили, не уговаривали. Они призывали. А высоко на балконах старого замка за ней наблюдала Мариэль — как тень, как эхо. Мать. Графиня. Стала далёкой, как звезда в холодном небе. Усталая. Слишком долго жившая, слишком многое понявшая. Она смотрела на дочь с ледяной отстранённостью. Без тепла. Без веры. Без желания вмешаться. Элиза была для неё не радостью, не чудом, а ошибкой повторения. Ещё одна нитка в бесконечном узоре, что Мариэль давно хотела оборвать. Она наблюдала, как дочь всё глубже уходит в силу. Как её жесты становятся точнее. Как в глазах появляется то же безумие, что однажды свело с ума предков. Разочарование росло. Она не увидела в Элизе свободы. Только отблеск той же алчности, того же тлена, что отравлял её саму. Но Элиза не замечала взгляда матери. Не нуждалась в нём. Она шла к своему. Шаг за шагом, заклятие за заклятием. И на этом пути холод лишь закалял её кровь. Войдя в покои матери, Элиза не поздоровалась. — Где хранятся скрытые манускрипты? — резко потребовала она. Графиня Мариэль — почти олицетворение вековой усталости и безразличия — впервые за долгое время ухмыльнулась. Это движение могло бы показаться естественным, если бы не было настолько чуждым её лицу. Улыбка вышла кривой, уродливой — насмешливой. То была насмешка над Элизой. Над её аппетитами, её дерзостью, её желанием прыгнуть выше не только своей головы — выше самого рода. Глупое, глупое дитя. Не ведает, в какой огонь рвётся с голыми руками. В глубине кристальных глаз Мариэль вспыхнула ещё одна, почти забытая, но болезненная эмоция — разочарование. — Писания не у нас, — спокойно ответила она. — Они хранятся у герцогини Элеоноры. В личной библиотеке Тейта. — Почему? Мы — прямые наследники. Герцогини не имеют на них права. — Так распорядился Древнейший. Слово повисло в воздухе с тяжестью заклятия. «Древнейший» — имя, которое каждый из рода Бладмур произносил с равной долей благоговения, страха и отвращения. Первый Бладмур. Гениальный безумец, создатель формулы призыва Асмодея. Первый, кто получил его дары. И первый, кто продал своё потомство в рабство — на века вперёд. — Я хочу туда отправиться, — упрямо произнесла Элиза. Мариэль мягко, почти устало качнула головой. — Не стоит. Скоро библиотека Тейта станет твоей. Его слуги сами принесут тебе всё, что потребуется. Ведь вы с ним обручитесь. Это тот жених, которого мы с твоим отцом тебе выбрали. «Мы с отцом выбрали». Фраза ударила сильнее пощёчины. Судьба по-прежнему не принадлежала ей. Ею распоряжались другие. Выбирали, решали, подписывали за неё. К внутреннему жару добавилась ещё одна головная боль: жених. Его нужно будет устранить. Элиза никогда не видела Тейта. Но она знала: порядочного, доброго человека ждать не стоит — он переплетён с семьёй Бладмур, и этого было достаточно. Она нахмурилась и бросила взгляд на мать. Лицо Мариэль снова стало каменным. Невыразительным. Как застывшие мраморные статуи во дворе замка. Сдержав дыхание, Элиза выполнила короткий, холодный реверанс — и вышла. Мариэль не шелохнулась. Продолжала смотреть в пустоту. Мысли медленно разрастались в её голове, как плесень на старых стенах. Она породила не дитя — новую ветвь несчастья. Наивную, алчную. Не подозревающую, насколько тяжким станет груз проклятия, которое та сама на себя взваливает. Чем сильнее желание, тем выше цена. Мариэль поняла это слишком поздно. Когда уже по горло увязла в крови, в замкнутом круге ритуалов. Когда уже прожила не один век взаперти — в холодных, удушающих стенах замка. С нелюбимым мужчиной. С Мироссом. Он тоже исполнял свой долг. Так же гас, так же платилась за желания, как и она. Они никогда не были близки. Интимность между ними была механической. Не от страсти — от необходимости. Ритуал зачатия, а не любви. Долг, отмеренный, как жертвоприношение. Может, если бы они поженились раньше, когда ещё могли сосчитать свои годы... Когда их души не были выпотрошены временем... Может, смогли бы стать ближе. Но всё случилось иначе. Теперь они просто тени, привязанные к своим ролям. Возможно, Элизе повезёт. Если они отдадут её рано. Если она и Тейт притрутся, смирятся друг с другом... Мариэль горько усмехнулась про себя. Кого она обманывает? Она отдаёт дочь в лапы чудовища. Жестокого. Холодного. Такого же, как весь этот род. Но даже от этих мыслей Мариэль не дрогнула. Её сердце окаменело давным-давно. Жалость ушла вместе с надеждой. Даже к той, кого она когда-то родила. Она слишком устала. С неё — хватит. Элиза шла по коридору молча, не глядя на слуг, не замечая холодных сквозняков. Разговор с матерью оставил внутри осадок — густой и вязкий, как кровь, не застывшая после ритуала. «Мы с отцом выбрали». Слова звучали, как удар. Глухо, но точно. Она с детства знала, что её жизнь — это чей-то план. Сначала отец. Потом книги. Теперь — жених. Но теперь... теперь она знала достаточно, чтобы начать распутывать этот клубок с другого конца. Тейт. Имя резалось в мыслях, как нож по шёлку. Она его никогда не видела. Но многое могла представить. Если он часть рода Бладмур — значит, унаследовал ту же гниль. Значит, он будет требовать покорности. Значит, посчитает её вещью. Значит, захочет сломать — как когда-то хотел её отец. Только не теперь. Теперь у неё был опыт. Боли. Манипуляции. Магии. Он не станет господином. Он станет задачей. Сначала — наблюдать. Присмотреться к нему, как к жертве: изучить движения, слабости, желания. Войти в доверие — если понадобится. Дать поверить в своё послушание. А потом... медленно подорвать его опору. Сильных ломают не криком — молчанием. Не кнутом — взглядом. Она знала это. Она чувствовала в себе что-то новое — острое, хищное, неотвратимое. Это даже не было жаждой мести. Скорее, жаждой господства. Если он действительно будет чудовищем — она приручит его. Если окажется зверем — она наденет на него ошейник. А если посмеет подчинить её — она вырвет его сердце голыми руками и принесёт его в жертву Асмодею. Но где-то в глубине, под слоями ярости и воли, в ней всё же жило нечто... слабое. Страх. Не за себя — за неизвестность. Будущее. Тейт. Он мог оказаться хуже отца. Хуже всех, кого она знала. И эта мысль, неуловимая, как тень в зеркале, порой заставляла кожу покрываться мурашками. Она ненавидела это. Слабость. Сомнение. Нет. Она справится. Если придётся — оторвёт ему голову собственными руками. Если понадобится — перережет ему горло кинжалом во сне. Но этого мало. Просто выжить — мало. Чтобы править — одной, без цепей, без фамильного ярма — ей нужна сила. Много силы. И ещё больше знаний. Она должна стать умнее. Хитрее. Холоднее. Писания помогут. Если придётся — перевернёт всю библиотеку Тейта вверх дном. Каждую страницу впитает. Каждое слово — сделает своим. Ужин Сегодня Элизе исполнилось девятнадцать. Но в этом доме, в этом теле, в этой жизни не было места праздникам. День рождения — лишь отметина на грубом камне, у подножия которого покоятся воспоминания. Самое яркое из них — мёртвое лицо Натаниэля. Тепло, которое не вернётся. Улыбка, которую больше никто, кроме неё, не помнит. Он умер в день её шестнадцатилетия. Его голову преподнесли ей как подарок. А потом... потом они слились в одно целое. С каждым куском плоти, с каждой каплей крови она впитывала его силу, его храбрость, его суть. Это был перелом. Момент рождения новой Элизы. С того дня она наполнилась тёплой кровью Натаниэля и диким, жгучим желанием взять в руки не только свою судьбу, но и судьбу рода. Мира. Стать совершенством. Второе, но подлинное желание Элизы. С тех пор каждый её день рождения пах не свечами, а трупным холодом. Не вином — а кровью. ⸻ Проснувшись, она лениво потянулась. Тело ломило, шея ныла после долгих часов, проведённых над древними фолиантами. Снился Натаниэль. Он снова был жив. Она гладила его золотистые волосы, ловила на себе лисьи зелёные глаза — дерзкие, заботливые, тёплые. Мягкие руки укрывали её от ночного холода. Руки, которые она больше никогда не ощутит. Элиза резко села, тряхнула головой, прогоняя сон, будто призрак. Сегодня был важный день — но вовсе не из-за дня рождения. Сегодня семья Бладмуров отправлялась на званый ужин к герцогине Элеоноре. Сегодня Элиза впервые должна была встретиться лицом к лицу со своим женихом — Тейтом. Мужчиной, которого она ещё не видела, но уже прокляла тысячу раз. Служанка принесла таз с водой. Завершив утренние приготовления, девушку начали одевать. Роскошное чёрное платье обтягивало её фигуру, подчёркивая тонкую талию. Глубокое декольте подчёркивало юную грудь, а мягкий бархат — болезненную бледность кожи. Корсет был затянут туго — как петля, как напоминание: ты пока жива, но не свободна. ⸻ У ворот замка герцогини семью встретил мужчина средних лет. Он провёл их в главный зал. — Только она? — с удивлением подумала Элиза. Она ожидала званый ужин с множеством гостей, музыкой, шумом, пышностью. Но в огромном зале было тихо. Слишком тихо. Посреди помещения стоял длинный стол, накрытый угольно-чёрной скатертью. На ней — серебряная посуда, бокалы, холодные закуски. В центре — череп козла с горящей в нём свечой. Было много свечей. Луна не пробивалась сквозь плотные бархатные шторы. На высоких потолках висела старая паутина, как занавес веков. Комната дышала тьмой. И это не удивляло. Все, кто был связан с Бладмурами, жили во мраке. Они и были этим мраком. — Рада вас видеть, — раздался мелодичный голос. — Присаживайтесь. Мои повара весь день трудились, чтобы угостить вас лучшим. Элеонора улыбалась широко, почти радушно. Высокая, стройная, с разными глазами — один зелёный, как дубовые листья весной, второй — глубокий, как морская бездна. Она напоминала изысканную фарфоровую статуэтку. Тонкие черты лица, пухлые губы, изящный нос. Её пышная грудь казалась нелепо объёмной на фоне осиной талии, но герцогиня подчёркивала её с гордостью — вырез на её алом атласном платье был вызывающим. — Благодарю за тёплый приём, — ровным тоном произнёс отец. Он галантно отодвинул стул для Мариэль, а затем — для Элизы. Когда все сели, графиня Мариэль заговорила: — Сегодняшний ужин ради наших детей. Чтобы они смогли познакомиться. Где же Тейт? Элеонора улыбнулась снова. На этот раз — с оттенком насмешки: — Он немного задерживается. Нервничает перед встречей с невестой. Думаю, скоро присоединится. Элиза едва заметно усмехнулась. Наигранная чушь. Нервничает? Пусть кто-нибудь другой и поверит. Она — нет. Всем нутром чувствовала: в этом доме живёт зверь. Элеонора — змея. Холодная, ядовитая, хитрая. Но он, Тейт — был зверем. Настоящим. Послышался скрип деревянных ступеней. Зверь шёл посмотреть на свою будущую жертву. Так думали они. Элеонора, её родители. Тяжёлый, размеренный стук мужских каблуков по старому дереву эхом отдавался в зале Элиза не двигалась. Она сидела с прямой спиной, сложив руки в замок на коленях. Глаза — полуприкрытые, лицо — маска невозмутимости. Внутри — пульсировало, звенело, натягивалось, как струна. Он вошёл. Высокий. Статный. Словно сошёл с портрета какого-то проклятого полководца: идеальная осанка, крепкие плечи белые волосы как первый снег были заплетены в короткий хвост ,лишь пара прядей выбивший из прически обрамляли точенное лицо и надменный изгиб бровей. Улыбка — неоткрытая, но ощущаемая. Угрожающая, как полутень под ножом. но были в нем что то неправильное -глаза они были разного цвета как и у матери,зеленый и синий . непростительный изъян в идеальной внешности ,который делал его загадочнее ,красивее ,притягательнее Он окинул всех взглядом. Задержался на Элизе. Ни удивления, ни смущения. Только интерес. Похожий на тот, с каким палач рассматривает новое лезвие. — Рад, наконец, познакомиться, — произнёс он, поклонившись с издевательской вежливостью. — Леди Элиза. — Честь взаимна, — ответила она, почти не двигая губами. Голоса их звучали тихо, обманчиво ровно, как шелест шелка перед ударом клинка. Тейт подошёл ближе и, не спрашивая разрешения, взял её руку. Его пальцы были холодны. Не от температуры — от внутренней пустоты. Он чуть наклонился и коснулся её костяшек губами. — Вы куда прекраснее, чем я ожидал. — Значит плохо ожидали Ни один мускул не дрогнулся на его лице от колкости Элизы ,будто он не услышал ,что она сказала девушка же отвела взгляд и убрала руку ,потупив взгляд куда то в даль зала ,будто он ей наскучил . Но мужчина не собирался присоединяться к ужину ,он продолжил свой спектакль Тейт (медленно обходит Элизу, наклоняясь ближе, чем нужно): — Знаете, юная Герцогиня ,я пытался представить, какой вы окажетесь ... (взгляд скользит по её плечам, задерживается на шее) — Но реальность оказалась... оказалось скучноватой (чуть тише) — Ты всегда носишь чёрное? Или специально для меня — как вдова по своему будущему мужу? Элиза подняла равнодушный взгляд,показывая ,что этим ее не заинтересовать и тем более не задеть Ответила улыбкой больше похожей на оскал . Тейт (ухмыляется, опираясь ладонью на спинку её стула): — Кусучий взгляд (наклоняется ближе к уху) — Надеюсь, ночью ты тоже так колешься. Я люблю острых. Элиза (плавно отстраняется, поворачивая голову к нему): -Манерам вас никто не учил,вижу мне придется этим заняться . Ужин продолжился. Элеонора увлечённо говорила об искусстве, погоде, политике при дворе. Родители улыбались, бросали благожелательные фразы. А между Тейтом и Элизой натягивалась незримая нить. Из колючек, подозрений и двусмысленных взглядов. Он наблюдал за ней — слишком внимательно, слишком долго. Пытался пробить её оболочку. Но натыкался лишь на лёд. ⸻ В какой-то момент, между вторым и третьим блюдом, Элиза ощутила — он играет. Он проверяет её: будет ли смущение от прикосновения, вздрогнет ли она от намёка, поддастся ли в диалоге. Он пытался вывернуть её изнутри. Разобрать, как часы. И взломать, как сейф. Но ей было достаточно одной мысли, чтобы держать лицо: «Издевками не охладить пыл моих намерений ». Только вот... Демон Тейта Когда ужин почти завершился, Мариэль, едва пригубив вино, произнесла: — Думаю, теперь, когда они познакомились, мы можем перейти к сути. Свадьба состоится через месяц. Элиза не изменилась в лице. Но внутри всё встало на дыбы. Месяц. Смехотворно мало. Слишком мало, чтобы собрать всё необходимое. Чтобы найти манускрипты. Чтобы подготовить план. Чтобы разрушить Тейта. Я не успею... Месяца слишком мало. Недостаточно, чтобы уговорить отдать манускрипт. Недостаточно, чтобы выкрасть его. Недостаточно, чтобы сломать замки и остаться незамеченной. Элиза знала — времени катастрофически не хватало. Ужин подошёл к концу. Семейства прощались, поднимались из-за стола. Элиза осталась последней. Она уже почти вышла за порог, когда чья-то рука резко, но без грубости, отдёрнула её за локоть. Тейт. Он стоял слишком близко. В его взгляде — почти нежность. Почти. Улыбка мягко коснулась её кожи, как шелковая перчатка с ядом под тканью. Он убрал выбившуюся из причёски тёмную прядь с её шеи, наклонился к самому уху и прошептал: — Всё это холодное величие — маска. Ты просто испуганная девочка, которой некуда бежать. Элиза попыталась отстраниться, но он перехватил её за талию, приблизив ещё ближе. Его голос стал тише, но каждое слово звучало как укол: — Ты можешь врать всем. Даже себе. Но когда я стану твоим мужем... (пауза, дыхание почти касалось её кожи) ...ты поймёшь, что не ты держишь поводок. Ты — на нём. На долю секунды в её туманных глазах вспыхнуло пламя. Огонь — тихий, ледяной. Разящий. Элиза медленно повернулась к нему лицом. Её губы дрогнули в ядовито-игривой улыбке. Пальцы легко скользнули по его груди — не как ласка, как предупреждение. — Ты прав. Поводок нужен. Чтобы пристегнуть собаку к клетке. Чтобы не лаяла по ночам. Я... не люблю шумных собачек. Она развернулась — медленно, грациозно — и удалилась из зала. Тейт больше не пытался её удержать. Только стоял, провожая взглядом её спину. В его глазах пылала ненависть. Он жаждал разорвать её маску уверенности. Сломать этот холодный панцирь. Стереть ухмылку с лица и подчинить, как всех остальных. Элиза вела себя так, будто ловушка принадлежала ей. Как будто именно он — добыча. А Тейт не терпел непокорности. Он жил, чтобы подавлять. Чтобы вызывать страх, унижать, ломать. Это питало демона внутри. Ключ силы Элиза распахнула двери своей библиотеки, влетая внутрь, словно ураган. Всё, что попадалось на её пути, с грохотом падало на пол — книги, свитки, бумаги. Злость, копившаяся весь вечер, наконец прорвалась наружу, как накипь из слишком долго закипавшего котла. Тейт. Он был первым хищником, которого ей предстояло одолеть. И всё же судьба, словно в насмешку, будто не просто отвернулась от девушки — она решила открыто вставать у неё на пути. Элиза знала: если этот мужчина решит применить силу — настоящую, грубую, мужскую силу, — она не сможет сопротивляться. Если он закроет ей рот... ни одна молитва не сорвётся с её уст. Никто не услышит. Никто не спасёт. Она уже поняла: древний манускрипт ей не достанется мирным путём. Тейт не отдаст его. Это было очевидно, как белый день. Она чувствовала себя в ловушке, и каждый шаг делал эту клетку всё теснее. С досады она смахнула со стола книги и старинные рукописи, но взгляд зацепился за иллюстрацию на одной из страниц. Это был ритуал призыва — нерабочий, теоретический, как пример. И всё же в нём было нечто... важное. Знакомое. Элиза замерла. Злость отступила, как волна, катящаяся назад в море. Разум прояснился. Она взяла книгу в руки и опустилась на кресло, изучая рисунок. И тут в памяти всплыло забытое. Ей было четырнадцать, когда мать рассказывала ей о бесах — теневых существах, помощниках демонов. Асмодей. Один из древних. Его заветы гласили: его слуги не смеют обращаться к другим бесам — это считалось изменой. Но... а что, если не вызывать чужого беса? А обратиться к фамильяру самого Асмодея? Это ведь не предательство, верно? Тогда, возможно, его гнев не падёт на неё. Элиза никогда не слышала, чтобы кто-то из её рода пытался сделать нечто подобное. Возможно, никто не осмеливался. А если и осмеливался — держал это в строжайшем секрете. Она взяла перо. Знания, копившиеся годами, вспыхнули в её разуме, словно звёзды на чёрном небе. Строка за строкой, символ за символом, формула за формулой — она творила ритуал. Не копию. Не адаптацию. Свой. Её собственное заклинание. Реальность, а не фантазия. Осязаемая сила, созданная руками будущей графини. Полночь застала Элизу в библиотеке, склонившуюся над столом, сверяющей расчёты, исправляющей начертания, перечитывающей древние тексты. И когда последняя линия была выведена — она подняла голову. Её рукопись была готова. Настало время воззвать. Сделка Собрав в охапку рукописи, свечи, нож, яблоки, мёд, древние кристаллы и прочие оккультные принадлежности, Элиза поспешила в самую дальнюю комнату замка — в свою личную ритуальную обитель. Как только она распахнула дверь, в нос ударил затхлый, плесневелый запах. Здесь не ступала нога человека уже много десятилетий, а может, и столетий. Но это её не остановило. Сейчас не было важнее цели, чем призыв. Торопливо, но аккуратно Элиза расставляла свечи, выцарапывая на их воске замысловатые сигилы. Комната наполнялась напряжением, как перед грозой. И вот — всё готово. Она выпрямилась, держа в одной руке своё собственное писание, в другой — ритуальный нож. Губы её начали шевелиться, произнося древние, неведомые слова. Язык был грубым, будто выдолбленным из камня — рычащие звуки, шипящие слоги, скрежет, словно металл скребёт по стеклу. Элиза вкладывала в каждое слово силу, уверенность, решимость. Страху она не позволяла поселиться внутри. Она знала: сущности чувствуют его, как акулы кровь. И всегда используют. Почти выкрикнув последнее заклятие, она резким движением ножа рассекла воздух — но на самом деле разрезала ткань реальности. Пространство дрогнуло. В центре комнаты начала сгущаться тьма. Из этой тьмы донёсся ритмичный стук копыт: цок... цок... цок. А за ним — мерзкий, поднимающий кожу мурашками смешок. Он становился всё громче. Всё ближе. Или он и правда приближался? ЦОК! — стук прозвучал совсем рядом, и тьма расступилась. Перед Элизой возник он. — Чего желаешь, графиня? — прохрипел голос. Элиза подняла глаза. Сначала она увидела острые копыта, затем — небольшие рога, козлиные глаза, горящие дьявольским блеском. — Назови своё имя, бес. — Я... Асмодей, — протянул он с ехидной ухмылкой. — Не лги мне, — холодно бросила Элиза. — Ты не он. Ты всего лишь один из его слуг. Не высокого чина, скорее всего. Существо усмехнулось, обнажая острые, неровные зубы. — Верно говоришь, графиня. Я младший дьявол. Управляю легионом бесов и духов. Имя моё — Сатор. Он назвал своё имя — значит, готов подчиниться. Облегчение кольнуло грудь Элизы, но она не выдала ни эмоции. Всё ещё можно было закрепить контракт. Нужно лишь заточить духа в камень. Она потянулась за ним, но Сатор был быстрее. Он резко схватил её за запястье. — Убери свои игрушки, — прошипел он. — Я слышал зов фамильяра. И пришёл добровольно. Но не навсегда. Я останусь, пока ты интересна мне. Плату возьму в конце нашего пути. Элиза замерла. Всё пошло не по плану. Если бы она успела запереть его в камне — никакой платы не потребовалось бы. Теперь же, если она откажется, он может стать опасен. Или исчезнуть. — Душу свою я не отдам, — спокойно произнесла она. — Она уготована твоему хозяину. — Я бы и не посмел посягнуть на то, что принадлежит Господину. Моё желание будет иным, — усмехнулся Сатор, протягивая руку. Элиза немного поколебалась, но всё же вложила свою ладонь в его. Сделка заключена. Теперь он — её фамильяр. С ней был младший дьявол. И с ним — легион. Между ними возникла незримая нить, недоступная человеческому глазу. Связь, не кровная, но древняя и могущественная, заключённая на ином, нечеловеческом уровне. Элиза оглядела пришельца из Преисподней. Хвост — как у льва. Кожа — алая, будто соткана из пламени. Массивное тело возвышалось над ней, ростом не меньше метра девяносто. Рога, мускулы, излучающая жар мощь. — Сатор, у меня есть первое задание для тебя. — Слушаю, графиня, — раздался глухой, рычащий бас. — Герцог Тейт. Он — мой будущий супруг. Я должна сломать его. Он должен быть моим. Моим псом, одержимым мной. Подчинённым. — С этим поможет справиться суккуб, — спокойно ответил Сатор. — Он примет ваш облик и будет являться герцогу во снах. Каждую ночь. Как наваждение. — Этого мало. — Доверьтесь мне. Я знаю, как сводить людей с ума... лучше, чем кто-либо в этом мире. Элиза кивнула. И уже в ту же ночь суккуб явился во снах Тейта — в её теле, в её голосе, в её взгляде. Что именно происходило в том сне — одному дьяволу ведомо. Тейт проснулся в холодном поту. Лоб был влажным, дыхание сбивчивым. Образ Элизы ещё пульсировал у него в голове, живой, сладкий, опасный. Он сжал кулаки. Лицо его стало жёстким, брови сдвинулись. Что она с ним сделала? Брак С того самого кошмара Тейт стал мучеником собственной одержимости. Каждую ночь, словно в яви, к нему приходила графиня. Она издевалась, унижала, ломала. Сначала он злился. Хотел стереть с её надменного лица самодовольную улыбку. Пытался забыться с другими женщинами — но даже в их объятиях чувствовал её прикосновение, слышал её насмешливый смех. Она жила в нём, глухо стучала в висках, как яд в крови. Он жаждал встречи. Реальной. Настоящей. Может, тогда всё закончится? Может, увидев её — он поймёт, что перед ним всего лишь женщина, а не дьяволица из ночных кошмаров? Он ждал дня свадьбы с нетерпением. ⸻ Элиза стояла у алтаря в мрачном зале фамильного поместья Беладоров. Каменные стены поднимались ввысь, образуя своды, где звучал низкий, гулкий голос органа. В зале мерцали тысячи свечей, воздух был густ и тяжёл. Гости смеялись, будто на балу духов. Невеста в этот день была бледна, как мраморный истукан. Белое платье лишь подчеркивало её смертельную бледность, кружевная фата давила на голову, а алые рубины, подарок Элеонор, будто обжигали кожу. Граф Миросс, сдержанный и величественный, стоял у алтаря, готовый соединить судьбы молодожёнов. Но Тейт всё не приходил. Элеонор беспокойно оглядывала зал, в то время как Элиза с досадой закатывала глаза. Её раздражение к будущему супругу не угасло. И тут — стук каблуков. Такой же, как в их первую встречу. Но в шаге слышалась поспешность. Неужели он торопится увидеть её? Тейт вошёл в залу — уверенный, красивый, гордый. Его улыбка ослепила присутствующих. Но когда его взгляд скрестился со взглядом невесты, в нём что-то дрогнуло. Это была не злость. Жажда. Он хотел обратить её муку в её же судьбу. Хотел, чтобы она знала, каково это — изнемогать от одного лишь прикосновения, искать взгляд, умолять о внимании. Он хотел подчинить. Разрушить. Сделать своей. Он подошёл к алтарю. Церемония началась. — Готов ли ты, Тейт Беладор, взять в законные жёны Элизу Бладмур? — Готов. — Готова ли ты, Элиза Бладмур, взять в законные мужья Тейта Беладора? Элиза подняла взгляд. В её глазах не было улыбки. Только холод. — Готова. — Отныне вы муж и жена. Да хранит ваш союз Асмодей, и да служит ваш брак во славу его. Жених может поцеловать невесту. Тейт стоял, глядя на неё. Хотел ли он её поцеловать? Или овладеть? Хотел ли он прижаться к её губам или втоптать в них свою власть? Он желал быть первым, кто вторгнется в её личное пространство, первый, кто увидит в её глазах не силу — подчинение. Он подошёл, резко притянул её к себе и впился в губы. Грубо. Хищно. Словно говорил: Ты теперь моя. И я буду твоей карой. Но Элиза не ответила на поцелуй. Она не закрыла глаза. Замерла. Внутри была пустота. Она не чувствовала отвращения. Не чувствовала ничего. Поздравления, музыка, танцы. Всё рассыпалось вокруг неё, как декорации сна. Элиза смотрела в окно. На луну. Одинокую и далёкую. Она чувствовала себя такой же. Одна среди праздника. ⸻ На балконе к ней вышла Элеонор. — Милая, почему ты одна? Не с мужем? Элиза с трудом подавила раздражение. — Захотелось подышать свежим воздухом, — ровно ответила она. — Не оставляй Тейта надолго. Он всегда был окружён девушками. Не стоит провоцировать судьбу. Элеонор боготворила сына. Он был её отражением, её гордостью, её продолжением. Она была бы готова привести к его ногам любую женщину, если бы он захотел. ⸻ Элиза вернулась. Тейт, сидя рядом, не удостоил её даже взглядом. Но внутри он был, как натянутый канат. Готовый порваться. Он хотел подчинения. Власти. Жаждал увидеть, как её ангельское лицо исказится под его прикосновениями — от боли или от страха. Под столом он положил ладонь на её бедро, задрав ткань платья. Её кожа напряглась. Её пальцы вцепились в подлокотник. Она хотела вонзить вилку ему в руку. Но нельзя. Эмоции — слабость. Она знала: он воспользуется этим. Элиза мысленно воззвала Сатора. придуши его не желаю терпеть хамские прикосновения — Нежнейшая, — ответил с усмешкой демон. — А в брачную ночь что же собираетесь делать ? Тейт резко захрипел. Воздух исчез. Он лихорадочно вертел головой, не видя нападавшего. Пальцы стиснули горло. Он задохнулся. Но через секунды всё прекратилось. Он вдохнул резко, шумно, оглянулся... и увидел её. Элиза смотрела на него. Безмолвно. Улыбаясь. Едва-едва. Тейт вспыхнул от ярости. Ведьма! Тварь! Он вскочил, схватил девушку за руку, потащил прочь. — Похоже, молодожёны не могут ждать, — произнесла Элеонор, успокаивая гостей. — Молодая кровь... — раздался весёлый отклик. Лишь граф Миросс мрачно смотрел на пустой стул дочери. ⸻ Тейт распахнул двери спальни с такой яростью, что петли застонали. Он втолкнул Элизу внутрь, словно вещь, бросил, как собственность, швырнул на кровать, не давая ей ни секунды опомниться. — Думаешь, ты сможешь сделать из меня своего личного шута ?— прорычал он, захлопывая за собой двери. Он не слушал ответа — она ему была не нужна. Ответа не существовало. Сейчас она была вещью. Куклой. Призом. И он собирался растоптать её гордость. Элиза медленно села на постели, откинула с плеча выбившуюся прядь. Ее взгляд ничего не выражал ,он будто был скучающим . Это окончательно сорвало с него маску. Он подскочил, в один рывок оказался рядом, схватил её за волосы, оттянул голову назад, заставляя смотреть прямо в его глаза. — Посмотри на меня, — зарычал Тейт. — Я — твой муж. С этого дня ты принадлежишь мне. Он впился в её губы, будто желал не целовать, а поглотить. Поцелуй был требовательным, жестоким, почти насильственным. Он кусал, впивался, вторгался. Рука сдавила шею — ровно настолько, чтобы напомнить: дышать она будет, когда он позволит. Элиза не шелохнулась. И это бесило его ещё больше. Она не сопротивлялась — и это было хуже удара. Он хотел, чтобы она кричала. Плакала. Просила. А она смотрела на него, как будто высмеивала каждое его движение. — Ты и правда думаешь, что можешь смотреть на меня так? Безнаказанно? — прошипел он, опускаясь на кровать, грубо раздвигая ей ноги коленом. Он впился в её шею, оставляя ссадины, будто хотел выцарапать на коже своё имя. Рука сорвала корсет, разодрала ткань на груди — без нежности, без разрешения, как хищник, рвущий мясо. Он взял пространство. Захватил. Он дышал тяжело, хрипло, как загнанный зверь, не контролируя себя. Каждое его прикосновение было публичной казнью её достоинства, актом власти. Он хотел вывернуть её изнутри, сломать, подчинить. — Ты моя безделушка ,слышишь? — рявкнул он, снова хватая за волосы, откидывая голову назад. — Моя кукла .Моя собственность. Но Элиза... молчала. Она не плакала. Не дрожала. Только холод в её глазах становился всё глубже. Она смотрела в него — и через него, будто его не существовало. И это начало пугать. Он вдруг почувствовал, что теряет контроль. Не над ней — над собой. Одержимость стала тяжёлой, как кандалы. Он хотел доказать, что властвует — но сам становился её рабом. — Чёрт... — прошептал он и, впервые за всё время, отпрянул. Он смотрел на неё. Полураскрытое платье, бледная кожа, следы от его прикосновений. На лице играла ухмылка ,она насмехалась над ним ,следа страха и вовсе не было Его дыхание сбилось. Грудь ходила ходуном. Он отступил назад, уткнулся лбом в прохладную стену. А она просто встала и открыла шкаф ища замену испорченому платью ,будто незнакомец всего лишь разлил бокал на белосжный кусок ткани Тейт чувствовал, как внутри нарастают непонятные чувства .Неуверенность. Ярость, смазанная... стыдом? Он проигрывал. Несмотря на силу. Несмотря на власть. Он оказался эмоциональнее чем -ни то живая ни то мертвая Элиза И это сводило его с ума. последняя фраза Элизы была унизительной ,он хотел бы забыть ее ,но она впилась в мозг и навсегда запечается в его памяти. -Это было жалко, Тейт. Расчеты Ткань платья была порвана, кожа покрыта багровыми следами. На кровати — скомканная вуаль, как сброшенная маска. В комнате витал запах пота, гнева и неумелого вожделения. Элиза стояла у трюмо, приглаживая волосы. Её лицо — спокойно. Не было ни смущения, ни боли, ни унижения. Она взглянула на себя в зеркало: губы припухли от грубого поцелуя, на шее — синяк от его пальцев. — Физика, — прошептала она лениво. — Плоть реагирует, а душа... ее будто не было Платье упало с плеч. Она накинула ночной пеньюар, словно обсуждала погоду. Всё, что произошло, было для неё не более значимым, чем дождь за окном. Омерзительно — но неважно. ⸻ Воздух сгустился. Из теней вышел Сатор — вальяжный, гладкий, как чернильное пятно, живущее собственной волей. — Ну что, госпожа? Супружеская ночь состоялась. Или не очень? — Он старался, — усмехнулась Элиза, не отрывая взгляда от зеркала. — Правда, больше походил на придворного шута ,чем на победителя. Жалкий спектакль. — Колючая ты Элиза ,становишься также же холодной как твоя мать — подметил дьявол -Она опустела от долгой и серой жизни, а я закаляюсь . Сатор кивнул. Его голос стал ниже. — Он опасен, Элиза. И не только потому, что груб. Он... живой. А живые — способны на сюрпризы. Ты видела: он безумен как и вся твоя семья , не будь у тебя силы ,ты проиграла не начав. Если не подчинишь — сломает сам себя, а потом и тебя заодно потащит в бездну. Элиза провела пальцем по шее, где ещё горели следы. — Да, он тянет. Как магнит — из тех, что рвут металл. Он будет либо моей побрякушкой либо пролетая сразу устранить при удобном случае . Но я сломаю его раньше, чем он себя разрушит. Дверь хлопнула за спиной. Тейт вышел —ему нужно перетасовать карты. Он стоял в коридоре, спокоен, как хищник, облизнувший кровь с клыков. Его дыхание выровнялось быстро. Удар сердца замедлился. Вся сцена в спальне — резкая, агрессивная, почти истеричная — растворялась в нём, как туман. Он отбросил её так же легко, как мог бы отбросить пустой бокал. — Слишком показательно, Тейт. Ты дал ей зрелище. Не внушил страх .Ошибся. Он опёрся плечом о стену, глядя на собственную тень, вытянутую на полу. «Я ожидал надлома. Удовольствия от победы. Но она не дала никакой реакции . Хороший самоконтроль или живой мертвец ?» Тейт усмехнулся. — Но в этом есть... даже вкус. Даже вызов. В глазах появился холодный блеск. Уверенность. Хищная стратегия. Элиза — пробудила азарт. Интерес. Голод. — Так ты хочешь в охотника поиграть ?-Прелестно Он усмехнулся самому себе и прошептал: — Посмотрим, кто кого . Он вспомнил, как она смотрела на него — ровно, тихо, как на пса, забежавшего в зал по ошибке. — Так. Значит, ты уверена в себе? Думаешь, контролируешь? Полагаешь, что управы на тебя не найду ? Он провёл языком по зубам, лицо стало спокойным, даже насмешливым. — Это меня не отталкивает. Это — возбуждает. По настоящему Психопат внутри него встал на дыбы — но уже с холодной головой. — Мне даже любопытно. Кто ты под этим спокойствием? Что сдерживает тебя — сила или пустота? Он посмотрел в окно. Луна скрылась за облаком. — Что же ты хочешь вылепить из этого всего Он почувствовал этот вопрос на уровне костей, почти трепет — не от страха, от предвкушения. «Ты не будешь моей женой, Элиза. Я слеплю из твоего ледяной формы саму покорность» Он пригладил волосы, пошёл прочь, выпрямив спину. Улыбка была тонкой, губы почти не дрогнули. Но она уже означала приговор. Мясник Для Тейта всё это было игрой. Её воля — трофей. Её сопротивление — вызов. А её слом — неизбежность. С самых первых дней он жил, купаясь в обожании. Мать боготворила его. Слуги преклонялись. Подруги герцогини шептались о его красоте и «особом даре». Но ему этого было мало. Аппетит рос. Началось с малого. Он подслушивал. Манипулировал. Если кто-то из прислуги позволял себе нелестные слова о герцогине, Тейт шантажировал. А если не находил повода — создавал. Кому поверят: любимому сыну герцогини или безымянной служанке? Он заставлял их лизать его сапоги. Спать в псарне. Есть с пола. Ему нравилось ломать чужое достоинство. Но детские игры быстро наскучили. Душа Тейта темнела, как медленно гниющий плод. Проститутки исчезали одна за другой. Их крики, мольбы, страх — он поглощал их как вино. Он заставлял их подруг слизывать кровь с его пальцев, делая это представлением. Когда он выкрал дочь пастуха, она ещё улыбалась. Влюблённая, наивная, готовая ради него на всё. Её сердце билось от счастья, когда он пригласил её в замок. Но счастье — не то, что дарил Тейт. Он лишил её волос, разума и веры Когда наскучила — убил. Без тени колебания. А остатки... скормил свиньям. Он наблюдал за этим, как за пьесой, не моргнув глазом. Да, всё повторялось. Крики. Визги. Мольбы. Как пластинка, заевшая на одном треке. Женщины падали к его ногам. Капкан захлопывался сразу, стоило Тейту уделить внимание. Если не отдавали сердце — он вырывал его сам. В прямом смысле. Но Элиза... Она была другой. Не трепетной. Не покорной. Не влюблённой. Её глаза смотрели сквозь него. Её холод резал. Она росла в другой семье, среди тьмы и крови. Она не боялась его. Может, потому что сама ходила за гранью. Может, потому что её богом был не свет, а Асмодей — тот же, кому тайно молился он? Или потому что для неё жестокость — не угроза, а привычная среда. Но Тейт знал одно: все ломаются. Позже или раньше. Она — не исключение. Просто нужно найти нужную трещину. Первый шаг к Тейту Если бы Тейт был книгой, она бы любовалась обложкой… а содержимое сочла бы недостойным даже беглого взгляда. Он лукаво усмехнулся, вальяжно поднялся со стула и приблизился. Провёл пальцем вдоль её лица — медленно, будто смакуя прикосновение. Элиза устало вздохнула. Он шёл к ней. Как дикая собака, рвущаяся метить территорию и стать вожаком новой стаи. Привычка к власти у него в крови. — Знаешь, Элиза… ты ведь тоже красива. — Вся наша родословная красива. И мы за это платим. Ты сам знаешь. Но у тебя — другая красота. Внутренняя. Ты холодна, как твоя мать. Но она давно умерла внутри — в ней нет искры. А ты… ты движешься. Не плывёшь по течению. В тени твоих холодных глаз я вижу огонёк, стержень. Что тобой движет? Ты хочешь свободы, графиня? Элиза медленно поднялась со стула и повернулась к нему. Её осанка — безупречна, подбородок гордо вздёрнут. Словно доказывая: она аристократка. Она ему ровня. На её лице расцвела мягкая, почти ледяная улыбка. — Муж мой, не лезь в мою душу. У меня её нет. А если бы и была — ты не тот, кто достоин в неё заглянуть. Он приблизился вплотную и дёрнул её за волосы — демонстрируя своё превосходство. — Милая Элиза… Я на много ступеней выше. Сильнее. Хитрее. Опаснее. Он наклонился так близко, что её кожа ощутила его дыхание. Элиза отвернулась, брезгливо скривив губы. — Обманывай себя, если хочешь. Пытайся верить в своё превосходство, — небрежно, будто кинула в лицо тряпку, молвила девушка. В глазах Тейта вспыхнул огонь — злость. Она не дрогнула. Не испугалась. Как в его кошмарах, которые продолжались, будто никогда не закончатся… Она всегда оставалась выше. Он отпустил её волосы, но остался рядом. В дверь постучали. На пороге появилась служанка — Агнес. Застыла, видя неожиданную сцену. Тейт медленно обернулся. И резко двинулся к ней. — Простите, господин, я… не хотела… — её взгляд метался. Он схватил её за ворот: — Ты прервала разговор с моей женой. Я тебя звал? Голос был сдержан, но лицо отражало гнев. Причина была не в служанке. А в Элизе. — Ваша мать велела вас позвать, — виновато пролепетала Агнес, пряча глаза. Он цокнул языком и отпустил женщину. Подошёл к Элизе, коснулся её лба губами: — Я скоро вернусь. Не скучай. Элиза приблизилась, положила руки на его грудь: — Ах… будь ты хоть немного достоин таких чувств с моей стороны… Она изобразила виноватое лицо — и вдруг тихо, мягко, почти безумно рассмеялась. Смех звучал неуместно. Нарочито. — Я подожду тебя тут. Брови Тейта дрогнули, будто хотели нахмуриться, — но он сдержался. С каменным лицом вышел из комнаты. На лестнице он на минуту задержался, скривился, ударил по перилам — и те виновато задрожали. Ласка зверя Некоторые звери не боятся огня. Они идут на него, считая, что это последняя граница, которую нужно подчинить.” — из заметок Сатора ⸻ Бедная девочка… — пробормотала Агнес, удаляясь на кухню. — Какой зверь ей попался. Тейт рос у неё на глазах. Сначала — как своенравный, гордый мальчишка. Потом — как нечто куда опаснее. С каждым годом его жестокость становилась всё изощрённее, всё кровожаднее. И что теперь ждало несчастную жену герцога?.. Страшно было даже представить. Женщина плотно сжала губы, будто силой старалась сдержать собственные мысли. Ей было жаль юную госпожу. Такая хрупкая, такая тихая… Как она могла защититься от тирана? И никто ведь не мог ей помочь. Напоследок Агнес бросила грустный взгляд на лестницу, за которой скрылась Элиза. ⸻ Дверь за служанкой закрылась. Элиза шумно выдохнула. Закинув ногу на ногу, она по-хозяйски налила вино в бокал и осушила его залпом. На стуле, где недавно восседал Тейт, появился Сатор. Он хихикал, как всегда чуть неуместно: — Тейт ведь не глупый мальчишка. Прирождённый манипулятор. Но даже его острый ум гнётся, когда сталкивается со стеной твоего холода и внушения независимости. Элиза смотрела в бокал, будто надеялась, что в узорах стекла найдутся ответы на всё. — Сатор,мне нужно ускорить события с Тейтом. Мне нужна его книга. Мне нужна информация. Меня и так ждёт слишком много работы после того, как я получу желаемое Она раздражённо нахмурилась, словно слова вышли из уст не в ту сторону. —Мне нужно ускорить события. Я сделаю второй шаг. — Думаешь, сразу после разговора с Элеонор он вернётся, чтобы продолжить с тобой? — Нет. Заставит меня, как дуру, ждать весь вечер. Она резко встала, расправила платье и вышла, не оборачиваясь. — Куда ты? — изумлённо бросил Сатор, вскакивая с кресла. Ответа не было. Элиза уже покинула комнату. Полна решимости. Готова действовать. ⸻ На лестнице Элиза заметила служанку — ту самую, что недавно стояла в их спальне. Та несла поднос с едой. — Госпожа, я решила принести вам ужин. Думала, вы голодны… Агнес радушно улыбнулась, но не заметила, как её нога соскользнула со ступеньки. С грохотом она рухнула вниз, поднос вылетел из рук, горячий суп расплескался, ложка отлетела в сторону, еда — на платье и пол. Женщина сдавленно вскрикнула от боли. Элиза остановилась на ступень выше. Молча. Ни слова. Даже не взглянула в лицо пострадавшей. Плавным движением она стряхнула с платья капли супа и обошла её, не удостоив ни жестом, ни сочувствием. Как будто мимо неё упал не человек — а что-то второстепенное, не стоящее внимания. Для Элизы это была просто помеха на пути. Жужжание мухи в помещении, не более. Служанка, пытаясь подняться, смотрела ей вслед, прижимая локоть и сжав губы, чтобы не застонать. Ей было больно. Физически. Эмоционально. Но госпоже было всё равно. Элиза спустилась вниз и остановилась у дверей покоев Элеонор. Её лицо было безмятежно. Словно и не было ни падения, ни крика, ни чужой боли. У дверей покоев Элеонор она остановилась, и, поддавшись порыву, прижалась к стене. Прислушалась. — Тейт, милый мой мальчик… ты же понимаешь, твоя невеста выше тебя по рангу. Тебе придётся жить в её поместье. Будь с ней аккуратнее… вежливее. Она кажется мне странной. Я волнуюсь за тебя… Голос Элеонор звучал мягко, но с каким-то опасливым тоном. Она теребила прядь своих белоснежных волос, как делала это с детства — когда не знала, что делать дальше. — Матушка, не стоит об этом беспокоиться. Её замок станет моим. Я — мужчина. Я — глава, — холодно отозвался Тейт. Щёлк. Звук рвущихся волос. — Олух! Ты не понимаешь. Ты будешь на её территории. Там её отец и мать. Чёрт знает, что им может взбрести в голову. Что, если они тебя покалечат, чтобы ты не мешал править? Или убьют? А если старый упрямец Миросс решит не отдавать вам с Элизой графство? Женщина почти задыхалась: — А её мать? Она психопатка. Вечно молчит, из комнаты не выходит. Её боятся даже слуги. А ты… ты ведёшь себя как беспечный выродок! Она втянула воздух сквозь зубы, словно хотела закричать. — Я переживаю, Тейт… Рука потянулась к его волосам. Пальцы зарылись в снежную копну. — Всё будет под контролем. Мне нужно идти. Почти выбежав из комнаты, он чуть не сбил Элизу с ног. Его взгляд стал мрачнее. — А ты что тут делаешь? Ты должна ждать меня в комнате. Элиза поняла: вот он, шанс. Он взвинчен. Этим можно воспользоваться. — Идём со мной, — тихо сказала она. Взяла его за руку и потянула. Тейт вырвался: — Чего тебе? Элиза чуть улыбнулась, прикусила губу, отведя взгляд. — Ты зол. Думаю, тебе нужно спустить пар. Он прищурился. Что с ней?.. Заботится? Щедрость? Головой ударилась? Что-то не так. Опасность ощущалась кожей. Но интерес был сильнее. Желание — сильнее страха. Он пошёл за ней. ⸻ Двери за ними закрылись. Элиза резко развернулась и прильнула к его губам. Нежно, осторожно, словно боялась спугнуть. Тейт замер. Что происходит? Она точно больна… Только что едва не плевалась при виде его прикосновений — и вдруг сама целует? Нежно. Невинно. Почти как в юношеских грёзах. Он хотел оттолкнуть её. Закричать. Обругать. Но… Руки легли на её талию. Он притянул её к себе. Отозвался на поцелуй. Он жаждал её — тела, души, этой близости. Он хотел испить её сполна. С тех самых пор, как понял: ни одни чужие женские руки не давали тех ощущений, какие давала она — даже в его снах. Ни одна другая не вызывала таких эмоций, как её ледяная игра в “холодно — горячо”. Она не поддавалась его логике. И именно этим манила. В ней был огонь, которого ему не хватало. Он хотел её. Всей. Некоторые звери не боятся огня. Но что, если он тоже умеет обжигать?