Глава 18.

      Все они работают через состояние пустоты, кто-то ещё называет его состоянием ноль. Максимальное отрешение от происходящего, когда тебя уже нет, и ты теперь просто проводник силы. Научиться этому не так просто; Владу иногда кажется, что, если бы не Толик, он бы бесконечно сидел над чужими могилами в тщетных попытках его достичь.       Сейчас он целиком и полностью в нём, растворяется в этой пустоте, пытаясь зацепиться за Сашу, отрешается от своего физического тела, из последних сил стараясь ухватить чужое, энергетическое, чтобы силком затащить назад. Но Саши нет. Не любят медиумы появляться после собственной смерти, лучше всех знают, как это выглядит со стороны, и уходят сразу.       — Тихо-тихо. — Максим отцепляет окровавленные руки Влада от Сашиного пальто. — На меня смотри.       Фокусирует взгляд и втягивает Влада обратно в реальность, как ещё совсем недавно делал сам Саша.       — Он вместо меня пошёл, — говорит Влад единственное, что приходит ему на ум.       — Он вместо всех нас пошёл. — Максим поднимает его, старается увести подальше, чтобы изуродованное Сашино тело не попадало в поле зрения. — Кто, если не мы? Знаешь девиз? Вот это и про нас тоже.       Буквально впихивает Влада в руки Ангелины. Снова начинается мелкий снег.       — Уводи его, Гель.       Ангелину саму трясёт, она не понимает, как Саша, не колдун, а медиум, раньше них понял структуру этого сложного колдовства: ничего там не было видно. В том, что он знал, что делает и зачем, она уверена.       — Пошли, Владик.       У Влада кровь на руках, он не плачет, скорее, пребывает в шоке.       — Снег в глаза попадёт, — говорит он спокойно, поворачивается, хочет вернуться обратно к телу.       Ангелина сначала не понимает, о чём он.       — Какой снег?       — Глаза закрыть надо.       Ангелина оборачивается и видит, что Саша так и лежит с открытыми глазами, обращёнными к небу.       — Максим ему закроет. Пошли. Пошли отсюда, Владик.       Потом — звонки, скорая, другие полицейские машины; все суетятся, что-то оформляют, что-то спрашивают. Ангелина оставляет всё это на Максима, несмотря на то, что это именно она заместитель Саши. Она хороша в бумагах и отчётах, хороша в том, чтобы диагностировать и выявлять причины воздействий, но во время ЧП она теряется, рассеивает внимание от дела на горе. Левин прекрасно об этом знает, и ей не надо даже его просить о чём-то, он действует спокойно и профессионально.       Ангелина везёт Влада в отель, в машине он смотрит на свои руки — они красные, кровь под ногтями. Сложно, наверное, будет отмыть. Мысли в голове тупые и медленные.       — А зачем Ожогов дал нам запрос на проверку той девушки? — спрашивает он у Ангелины всё так же спокойно, ровно, просто потому, что надо отвлечься.       — Я не знаю. Проведём допрос, всё выясним. — Ангелина трёт руки друг об друга, чувствует слишком много, не может так сразу переключиться.       За все годы работы в БЭС не было ни одной смерти. Да и дел таких не было, только одна мелочь: проклятые квартиры да родовухи.       — Возьми. — Ангелина протягивает ему пачку влажных салфеток. — Вытри кровь.       Когда машина подъезжает к отелю, снег заканчивается. Влад не помнит, какой у него номер, и не помнит, где ключи от него. Они быстро бросили сумки и сразу уехали, может, ключи вообще у Саши в кармане? Хотя с чего бы им там быть?       В лобби их уже ждёт Олег. Чувствует прекрасно, что не так, но верить не хочет.       — Где Саша?       — Он… — начинает Ангелина, но запинается. Знает, что нельзя так сразу. Но и не знает, как нужно. О таком сообщать ей ещё никогда не приходилось, и она всей душой надеется, что больше никогда не придётся.       — Где он? Он звонил мне, странно разговаривал, почему он с вами не вернулся?       Олег приехал сразу после Сашиного звонка, после того как понял, что ни до кого не может дозвониться. Он паникует и одновременно глушит свои способности, чтобы ничего не знать и не чувствовать, не знать до последнего. Чтобы была вероятность ошибки, а кто-то просто сказал «всё нормально, сейчас приедет».       Произнести это сложно, произнесёшь — и оно станет реальностью. Влад молчит, смотрит сквозь Олега и просто побыстрее хочет уйти.       — Олег, сядь.       Девушки на ресепшене напрягаются, но пока стараются не вмешиваться. Смотрят на них, как на спектакль на сцене. Им чужое горе любопытно, не более, а для Олега рушится целый мир.       — Нет уж, я постою. Мне кто-нибудь на вопрос ответит?! — он уже кричит, паника тисками давит на голову, не даёт сделать вдох.       — Он воронку закрывал. — Влад видит, что Ангелина не справится, она не знает, как рассказать про чужую смерть. Про Сашину смерть. Он тоже этого не знает, но кому-то же надо это сделать?       Олег молчит, в глазах страх и больная надежда.       — Он умер.       — В смысле умер? — Олег подрывается с места, надевает куртку. — Куда ехать, скажите? Что за бред?!       Не мог умереть, конечно, не мог. Что за чушь?       Влад молча достаёт из кармана окровавленный амулет и протягивает Олегу.       — Почему он опять у тебя?! Почему, я у тебя спрашиваю? — Осознание не даёт дышать, лучше злиться, чем чувствовать что-то ещё. Хватает Влада за отвороты куртки.       Влад смотрит в его тёмные глаза отрешённо, он всё ещё оглушён произошедшим, всё ещё не в себе. Слишком много для него за последние сутки.       — Пошёл закрывать, беса моего забрал, вместо меня пошёл, я должен…       — А какого хрена он пошёл вместо тебя?! — буквально трясёт Влада. — А? Какого хрена?!       Горе оборачивается гневом, иногда от этого легче. Влад сам не знает, какого хрена, знает только, что, если бы не Олег, их бы вообще тут не было.       — А какого хрена ты не сказал про икотку? Какого хрена попёрся сюда один, когда было уже поздно? Какого хрена вообще душу в себя подселял?       Гнев красной лавиной застилает глаза, и они с Олегом сцепляются как подростки. Один удар, затем второй, третий: кровь на губах, кровь из носа, разбивают витрину с сувенирами и столик с шампанским для постояльцев, осколки по полу, хрустят под подошвами. Ещё удар и ничком на стекло. Слёзы на глазах у Олега не от боли, а от утраты, и Влад думает, нужно стереть их быстрее, и бьёт его в лицо ещё раз.       — Прекратили! — голос Ангелины оглушающий, эхом под рёбра. — Отошли друг от друга.       Она смотрит на них строго, но не зло. У Олега рассечена скула, у Влада кровь хлещет из носа.       — Ты брата хоронить с разбитой мордой будешь? — обращается к Олегу, и эта её фраза разбивает ему сердце окончательно. Он отпускает Влада, садится прямо на пол в осколки и начинает плакать.       Влад уходит молча, даже не отряхнувшись от битого стекла.       Вспоминает по пути и номер, и что ключи в кармане. Захлопывает за собой дверь, опускается на кровать. За стеной слышен голос Ангелины, и он закрывает уши руками, поджимает колени к груди и так отключается. Даже не засыпает, плавает между сном и бодрствованием, где кровоточит на середине обрубленный красный канат. Приходит в себя ближе к четырём утра и понимает, что задыхается. Нужно на воздух.       Сбитые костяшки саднят, кровь из носа опять потекла, попадает в рот, хотя, возможно, кровь уже и во рту. В четыре утра почти светло, а тишина забивает уши.       Быстрым шагом выходит за территорию отеля и идёт прямо, не разбирая дороги: ни одной машины, двухэтажные дореволюционные здания и чайки над головой. По-тупому кинематографично. Нет сил ни думать, ни жалеть себя, ни сожалеть о потерянном. Сашу он знал чуть меньше двух месяцев, что терять-то? Кого? Он просто случайный попутчик на этом жизненном отрезке. Но если и правда так, то почему так больно?       Не успел даже узнать его нормально: проклятье не давало смотреть, превращало любую эмоцию в гнев и раздражение, делало его серым и незаметным в чужих глазах. Один день знал его настоящего. И этого пиздец как мало.       Просто смешно. Смех рождается где-то в груди, поднимается к горлу и выплёскивается изо рта чем-то отдалённо похожим на рыдания. Влад и сам не знает, смеётся он или плачет, не чувствует разницы.       Чайки выводят его к набережной, где сломанный катерок за забором и закрытый караоке-клуб с бронзовыми скульптурами во дворе. Скульптуры изображают нечто отдалённо похожее на Сирин и Гамаюн, и от этого ещё смешнее.       Влад садится на крыльцо караоке-клуба и продолжает смеяться. Истерика выворачивает его на изнанку, голова болит, кровь из разбитого носа не думает останавливаться.       Он пытается успокоиться, вдыхает и выдыхает, затыкает спустя бесконечность попыток все звуки, рвущиеся наружу, и осознаёт, что остаются только слёзы. Он их остановить уже не может, они просто текут, не давая дышать и норовя снова превратиться в уродливый смех.       Толик, сука, молчит.       Перед Владом перекрёсток: правильный икс-образный, тропинка из сквера пересекает проезжую часть под прямым углом. Место совсем не рабочее, нет тут поблизости ни одного чернушника, кто бы прикормил местных бесов, все на другом берегу остались, но Влад думает, что сейчас и это сойдёт. Что стоит ему попросить, и сбегутся все хоть с другого конца этого маленького светлого города.       Толик молчит. Но и он тоже придёт, тварь. Зацепится за сердце и будет шептать пошлости на ухо, как раньше. Всё будет как раньше.       Влад встаёт, вытирает глаза от слёз, ещё больше размазывая кровь по лицу, и идёт как на эшафот. Кровь капает на землю. Капает на центр перекрёстка, где он стоит.       Непривычно, но ничего не происходит.       — Встану… — наговаривать сложно, истерика снова душит, подбирается к горлу, делая звуки надсадными. — Встану не благословясь, не перекрестясь, позову…       Шёпот разлетается эхом, несётся крикливыми чайками и ветром, зовёт всех, до кого может дозваться. Они приходят также ветром и лаем чужих собак, но не приближаются, Толик тоже не подходит.       — …попрошу… — Истерика накрывает снова. Он не знает, чего просить. Не просят о таком, всегда есть предел возможного. И этот предел ему не доступен.       — Верни, — и сам не знает, что вернуть можно. Нечего возвращать.       Максим с Ангелиной остаются в Новгороде ещё на день. Допрашивают, заполняют бесконечные документы, к вечеру они должны будут повторно проверить и мост, и квартиру Ожогова.       Влада с Олегом отправляют служебной машиной в Москву, в машине за ними, в цинковом гробу — Саша. Олег с Владом не разговаривает, возможно, он считает виноватым Влада, возможно, себя, а, может, и то, и другое.       Солнце слепит глаза, снова тепло, лучше бы снег или дождь.       Первым из машины высаживают Влада, он выходит не прощаясь.       Поднимается как во сне к себе на пятый этаж, замок заедает, дома у него пахнет воском и молоком. Действия все автоматические, неживые. Школьники под окнами кричат матом. Звонит Виктория — звонок сбрасывает. Раз-другой-третий. Не подходит. Идёт в душ, а потом на диван спать. Когда спишь, не можешь ни о чем думать. Лучше бы вообще исчезнуть.       «Ты как?» — приходит смс от Марьяны. Он решает её игнорировать.       «Если хочешь поговорить, я на связи».       Исчезнуть будет лучше всего, не чувствовать ничего. Не думать ни про свою поломанную жизнь до БЭС, ни про отца, ни про собственную неполноценность, ни про мать, ни про беса, для которого он словно марионетка, ни про Олега, ни про Сашу и Сашину смерть.       Верёвка на нижней полке в шкафу лежит незакрытым гештальтом, зовёт каждый раз в моменты отчаяния. Только вот такого отчаяния, как сейчас, Влад, кажется, никогда не испытывал.       Верёвку по-простецки на люстру, петлю затянуть и на шею. В принципе быстро.       «Не смей», — Толик возвращается ударом в затылок на вдохе. Берёт контроль над телом. Верёвка выпадает из рук.       «Ты за медиумом решил пойти? — смеётся. — Я уже говорил, что жить долго будешь. Водку мне давать будешь».       — А можно пойти?       Толик замолкает. Сворачивается клубком вокруг сердца как испуганный пёс.       — Можно же пойти, да?       Саша вместо него пошёл, а он за ним пойдёт.       Берёт телефон, набирает Марьяну.       — Мы можем встретиться?