Глава 22.

      Елена Валерьевна вызывает скорую ещё из такси.       — Мужчина, тридцать восемь лет, повреждения грудной клетки… Вероятно, тяжёлые. Сейчас без сознания… Эпилепсия, — сухо называет необходимую информацию, смотрит в окно. В дождевых капельках отражается свет фонарей, светофоров и автомобильных габаритов. Она постукивает длинным чёрным ногтем по стеклу, прослеживая, как одна из капелек стекает вниз. Называет адрес морга, где лежит Саша, и отключается.       Таксист смотрит на неё косо.       — Там случилось что-то? — в итоге не выдерживает он. — Может, помощь нужна какая?       Она не отвечает, так и продолжает задумчиво водить пальцем по стеклу.       Человеческое любопытство ничем не победить, но остаток пути таксист всё-таки предпочитает молчать. На место назначения они подъезжают одновременно со скорой.       — Где пациент?       Врачей, как обычно, двое: молодой парень и дородная, взрослая женщина. Голунова медлит, сначала хочет их оморочить, внушить по-простому, по-цыгански, чтобы шли за ней, не задавали лишних вопросов и выполняли свою работу, но в последний момент решает этого не делать. Вдруг что. Они ей (всем им) нужны в здравом уме, поэтому она просто показывает им своё удостоверение. Делает это быстро, так чтобы они увидели аббревиатуру ФСБ, но не успели прочитать слово «пенсионное».       Иногда, чтобы люди делали то, что тебе нужно, можно обойтись и без магии. Точно так же, благодаря одной лишь волшебной корочке, их в здание пускает ночная вахтёрша; сначала пучит глаза, говорит: «Да вы что? Куда? Тут же мертвецы одни», а потом всё-таки пускает, предупреждая, что будет звонить начальству.       Ночью в морге, вопреки городским легендам, совсем не жутко. Бояться прежде всего нужно живых, а не мёртвых. Голунова идёт уверенно, стук её каблуков эхом разлетается по помещению.       Когда она наконец подходит к нужной двери, врачи переглядываются.       — Так что случилось у вас, расскажете?       Чувствуют подвох, напрягаются.       — Сейчас увидите, — отвечает Елена Валерьевна и проходит внутрь.       Там включён верхний свет, на середину выдвинута каталка с мужским телом, а прямо на полу, у её изножья, сидит ухоженная женщина средних лет с телефоном в руке. Врачи останавливаются в дверях. Они за свою работу всякое повидали, в том числе глупые розыгрыши, отнимающие у других драгоценное время.       — Елена Валерьевна. — Виктория неловко поднимается, кивает в знак приветствия.       — Пациент где? — дородная женщина-врач повышает голос. Она готова к скандалу и к бою. Готова сказать всё, что думает про их корочки и сегодняшнюю вседозволенность власти.       — Вот он.       Голунова прекрасно понимает, как всё происходящее выглядит со стороны.       Врач только вздыхает в возмущении, будто бы набирает в грудь побольше воздуха для гневной тирады. Она видела множество трупов, и ей даже подходить близко не нужно, чтобы понять, кто, а точнее что лежит на каталке. Её молодой коллега ещё не такой опытный, поэтому именно он делает несколько шагов вперёд, чтобы посмотреть на тело поближе. Видит неумело зашитую красными шерстяными нитями рану.       — Я сейчас вызову полицию. — Женщина пятится к выходу из помещения. — Корочками своими вы трясёте!       — Что случилось с телом? — Парень хочет дотронуться рукой до одной из нитей, но Виктория с Еленой Валерьевной хором его останавливают:       — Не трогай!       Он отдёргивает руку так быстро, как только может. Свет под потолком начинает мигать, а светильники издают характерный хрипящий звук. Всё это напоминает ему кадры из фильма ужасов.       — Ваш пациент уже мёртв, — берёт себя в руки женщина. — И, судя по тому, что вы нас вызвали в морг, давно. Это ложный вызов. Серёга, пойдём.       Ей страшно, Голунова чувствует её страх кончиками пальцев, ощущает, как воздух дрожит вокруг. Поэтому она говорит просто:       — Стоять.       Прекрасно зная, что женщина остановится даже без капли воздействия.       — Ждём до двенадцати, — ровно продолжает она.       — И что случится? — спрашивает парень, снова подходя ближе к телу. Рассматривает красную вязь как заворожённый.       — Надеемся, что чудо, — пожимает плечами Виктория.       Они с Голуновой одного поля ягоды, уверенные и в состоянии отключить эмоции в любой, даже самой накалённой ситуации.       — Его придётся реанимировать, — кивает на Сашу. — Нельзя дать ему ускользнуть обратно. Надо будет продержать здесь как можно дольше.       Свет снова мигает, за окном начинается ливень. Ветер бьёт в стекло.       — «Здесь» — это где?       — В мире живых.       Врачи — обычные люди — при других обстоятельствах вели бы себя по-другому, но сейчас они чувствуют нечто, которое невозможно объяснить: первобытный страх, дышащий тебе в спину и не дающий уйти. Ведь если уйдёшь, можешь пропустить что-то, о чём потом будешь жалеть всю жизнь.       — Десять минут — и мы вызываем полицию.       — Уже семь. И, напоминаю, мы сами полиция.       — Это и пугает больше всего, — выдыхает женщина, но смиряется. Тоже подходит к телу. Смотрит на края раны, цокает языком. — Серёг, готовь набор для интубации, что ли.       — Ирина Константиновна, зачем…       Но она просто разводит руками, щупает пульс на холодном, окоченевшем теле и чувствует себя сумасшедшей.       — И что, думаете, в полночь оживёт красавчик?       Никто ей уже не отвечает, обе женщины смотрят на часы так, будто бы от них зависят их жизни. Сами сливаются со временем, физически ощущая каждую секунду.       — Давай, чернокнижник, не подведи, — шепчет Голунова, когда до полуночи остаётся всего три минуты.       Когда Саша делает первый судорожный вдох, врачи сначала с воплем ужаса отскакивают в сторону, застывают на пару секунд в шоке и начинают работать только после окрика Голуновой.       Она ничего не понимает в медицине, термины, вылетающие из уст врачей, сливаются для неё в один мерный гул; она выхватывает сознанием только знакомые слова: интубация, аспиратор, давление. Но и этого достаточно, чтобы понять, что Саша смог зацепиться за реальность.       К машине скорой его везут прямо на каталке из морга, бегут по коридору, как в дешёвом сериале про медиков. Не обращают внимания ни на вахтёршу, находящуюся в полуобморочном состоянии от ночных происшествий и страха увольнения, ни на дополнительную охрану, которая вдруг откуда-то материализовалась, ни на мерный гул сигнализации.       — Покойника украли! — охает вахтёрша.       — Так не покойник же, Люд, на скорой увозят.       — Отче наш иже еси на небесе…       В машине скорой — тишина, нарушаемая только писком каких-то приборов, хрипом из Сашиной грудины и тяжёлым дыханием врачей.       — Вы кто такие вообще? — спрашивает Ирина Константиновна, когда Сашу удаётся стабилизировать и они почти подъезжают к больнице. Щёки у неё красные, глаза выпучены. Хорошая баба, думает Голунова, и про себя желает ей счастья в жизни.       Наверное, можно было бы как-то пошутить, разрядить обстановку, но Виктория решает сразу перейти к делу:       — Оставляйте данные, будем подписывать бумаги о неразглашении. За нарушение даже не административка, а тюремный срок. Понятно?       Их это не пугает; они уже увидели то, что не укладывается в голове и ломает не только годы в медвузе, но и в принципе представление о мире вокруг.       Влад выныривает из ванной с глубоким вдохом, от которого болят лёгкие. Вокруг только боль и холод. Первые вдохи делает даже не он, а Толик. Именно бес заставляет его сердце биться, запускает органы и дышит вместо него, чтобы тело вспомнило, как это вообще нужно делать.       Марьяна смотрит на него широко раскрытыми глазами. Во взгляде её одновременно и восторг, и страх.       — Вернулся, — радуется она.       Она и правда очень боялась, что ненароком его убила, и облегчение делает её невероятно лёгкой и счастливой.       Влад подтягивается и буквально переваливается на пол через бортик ванны, чудом не ударившись головой о раковину. Откашливается, практические выблёвывает ледяную воду на пол.       — Получилось? — первое, что спрашивает, поворачиваясь к Марьяне.       Она разом скидывает с себя оцепенение и хватается за телефон, набирая Вику. Та сбрасывает.       — Сейчас выясним.       Влад кое-как поднимается. Все мышцы онемели, и невидимые иголки впиваются в каждый миллиметр тела. Марьяна, зажимая телефон между плечом и ухом, хватает первое попавшееся полотенце, накидывает сверху на Влада и помогает подняться.       — Тебе бы погреться.       — Всё гаразд, — переходит на украинский машинально, хотя вроде бы относительно давно отучил себя от этой привычки. — Нормально, — исправляется тут же.       Ноги всё ещё плохо слушаются, дойти до комнаты становится непосильной задачей. Стаскивает с себя мокрую одежду и бельё, не заботясь даже о местонахождении Марьяны, действует на автомате. Одевает первые попавшиеся тёплые вещи, не сразу попадая в штанины и рукава.       «Вернулся, Владик, вернулся. Сохранил тебе тело. Сохранил», — бормочет фоном Толик, но Влад его не слушает.       — Влад! — Марьяна заглядывает в комнату и показывает ему экран телефона, там только «Живой» и адрес больницы. Марьяна смотрит на сообщение как на что-то неземное, Влад её восторг разделяет.       Он не помнит, ни как надевал верхнюю одежду, ни как выскакивал из квартиры, зато Марьяна на всю жизнь запомнит, как вызывала такси, закрывала чужую квартиру с заедающим замком и бежала на высоких каблуках за Владом, чтобы этот дурак на радостях не уехал в больницу без неё.       Влад словно пьяный, в таком состоянии нетрезвого восторга и вседозволенности обычно в клубах танцуют на барных стойках.       — Что там было? — спрашивает Марьяна тихо. В такси играет «Русское радио», Смысловые Галлюцинации жизнеутверждающе попадают в настроение со своим «вечно молодой, вечно пьяный».       — Снег, — также тихо говорит Влад, смотрит на неё как человек, коснувшийся бездны. — Там был снег.       И этого Марьяне пока достаточно.       Таксист подъезжает на нужную точку — там высокий забор, будка охраны и закрытый шлагбаум. Темно. Куда нужно идти, Марьяне абсолютно неясно, зато Влада как будто что-то тянет в нужную сторону, он идёт быстрым шагом, даже не смотря по сторонам, не обращает внимания ни на окрики охраны, ни на закрытые двери на главном входе. Снова начинает моросить дождь; Марьяна забыла свой тёплый платок, и холод неприятно задувает ей в правое ухо, пока они почти бегут по обширной территории больницы. Её корочка сотрудника специальной службы действует на всех встречающихся сотрудников практически магически, и их провожают к корпусу экстренной помощи, где магия всё-таки заканчивается и их оставляют ждать в коридоре, несмотря на уговоры.       Спустя пятнадцать минут туда же, на проходную почти бегом залетает Башаров. Он заспанный, от него пахнет алкоголем, и он в таком немом оцепенении, столько хочет спросить, что не может сформулировать даже простой вопрос. Его хватает только на то, чтобы развести руками в жесте тотального непонимания происходящего.       — Ну что вы, Марат, — улыбается Марьяна.       Потом к нему всё-таки возвращается красноречие, и спустя томик матерных слов и важных фамилий их всё-таки пропускают дальше. Ведут по тихим, ярко освещённым коридорам, в одном из которых они, наконец, встречают Вику и оказываются у нужной палаты.       Вика хлопает Влада по плечу, говорит: «Ну, красава»; Голунова, сжимающая в руках бумажный стаканчик кофе, говорит: «Молодец». Он кивает им, всё ещё находясь в каком-то автоматическом режиме. Воспринимает реальность как во сне, кажется, что мир вокруг может тут же поменяться или рассыпаться на части, и он не знает, как его удержать. Якоря нет.       Потом приходит врач, ругается с Башаровым, просит их всех уйти, долго объясняет что-то про запрет посещений и нарушение ими всех возможных правил, а Башаров в свойственной ему манере начинает давить в ответ. Влад отходит от них подальше, так чтобы не слышать разговоров, но и чтобы дверь в палату к Александру оставалась в поле зрения. Поблизости нет ни стульев, ни лавочки, и он опускается прямо на холодный пол. Хотя разве это холод? Голова кружится, как будто он выпил полбутылки водки. Сфокусировать взгляд не получается.       В какой-то момент, когда он совсем теряется во времени, к нему подходит Голунова, садится рядом и протягивает стаканчик с кофе.       Кофе обжигает нёбо и возвращает его ближе к реальности.       — Рассказывай всё, что помнишь, — достаёт телефон и включает диктофон. — Потом подпишешь бумагу о неразглашении.       — Зачем бумагу?       — Знаешь, с какой надеждой смотрели на нас фельдшеры скорой? Весь мир перевернулся на их глазах. Но мы, вы, — исправляется она, — вы не должны переворачивать мир. Вы должны тихо работать и исправлять чужие ошибки. Вот какой-то идиот по верхам набрался, как с бесовщиной работать, — и сколько людей под удар попало? А если поймут, как со смертью работать, то…       — Я видел её…       — Кого?       — Смерть.       Голунова отвечает не сразу.       — Ну так и хорошо. Когда придёт твоё время, будет не так страшно.       И он рассказывает ей, одновременно как следователю на допросе и как кому-то очень родному, о том, как сначала его пустили на границу, но не пустили его беса, как в Волховой низине он встретил Сашу и людей, которые после смерти там застряли. Что он сначала подумал, что это Навь, а, оказывается, это была даже не она, и он не знает, почему они оба оказались именно в проклятой деревне. Почему этим переходом для них с Сашей стала именно она. Может быть, потому, что Смерть любит медиумов и изначально выбирает их для себя. Ставит их на границу с самого рождения, чтобы они слышали, а значит, и могли помочь её мёртвым. Никто, кроме них с Сашей, больше помочь не мог, по крайней мере, не из мира живых.       — Это борде, — говорит Марьяна. Влад даже не слышал, как она подошла. — Пространство между. Там люди в коме и те, кто умер и застрял. Я понимаю, почему ты попал туда, но почему там был Саша…       Влад кивает короткими, еле видимыми кивками, смотрит на дверь палаты и продолжает рассказывать. Про то, что сказали искать мост, но Саша отказался и захотел сначала попытаться отпустить людей, про то, что Богом отпускали и было тяжело, о том, что видели ведьму и она их задержать в деревне хотела, но не вышло.       — То есть он буквально выбирал между жизнью и мужиком, который ему нравится, и помощью другим? И выбрал других людей? — этой фразой Голунова одномоментно вытаскивает Влада из его медитативного мерного рассказа.       — Ну… — Он запинается. Их с Александром отношения ещё более призрачны, чем сама эта ситуация, но исправлять Голунову даже в таком вопросе немного страшновато. — Фактически.       Она усмехается и больше вопросов не задаёт. Потом будут разбираться с ведьмой, с деревней и мертвецами.       Тем временем по больнице уже разнеслась весть, что специальная служба расселась на третьем этаже у палаты 316 и что лучше их не гонять. Это Башаров дозвонился до главврача.       Через три часа им говорят, что состояние тяжёлое, но стабильное, а в палату заходить строго запрещено.       — Вытянули, — выдыхает Елена Валерьевна и на глазах у Влада из железной леди превращается в усталую женщину в возрасте.       Уходить никто не торопится. Башаров ждёт от них объяснений, в его голове никак не укладывается, как мёртвый человек, которого ещё утром он видел на столе у патологоанатома с раскуроченной грудной клеткой, вдруг оказался в реанимации в стабильно тяжёлом состоянии. А все остальные просто пытаются переварить произошедшее.       — Утром каждый из вас придёт с объяснительной.       — Не только с ней, Марат. — Голунова оглядывается. Смотрит в лицо каждому из них, снова надевая на себя маску холодной, всезнающей начальницы. Башарову её не хватало, Александр хоть и её протеже, но, на его взгляд, слишком мягкий и себялюбивый. Голунова жёстче, а в их работе по-другому нельзя.       — Самое главное — это бумаги о неразглашении.       — В смысле?       — В смысле, что произошедшее сегодня должно быть задокументировано, но максимально засекречено.       — Но это же… — У Марьяны даже слов не хватает.       Они практически продают душу дьяволу, когда идут на эту работу, не в мистическом, а в самом худшем и приземлённом смысле. Смешно. Преодолеть смерть и не преодолеть бюрократию. В любом случае каждый из них понимает, что может начаться, если до начальства Башарова дойдёт, что человека при желании можно достать и с того света. Сколько генералов будет обивать их пороги, сколько допросов и проблем это сулит.       Поэтому уже следующим утром всех, кто имел отношение к делу в Новгороде и видел тело, инструктируют Голунова и Башаров. Ранения были, но средней тяжести. Был в больнице в Новгороде, документы будут, потом перевезли в Москву. В морге? Осматривали труп, проходящий по другому делу. Всё чётко и ясно. Никаких отклонений.       — Не хотите вернуться? — спрашивает Башаров, когда они с Голуновой всех отпускают.       — Нет, — просто и сухо отвечает она.       Все расходятся тихо, не хотят нервировать начальство. Вика с Марьяной уходят первыми, потом Ангелина с Максимом, и Ангелина перед отъездом берёт с Влада обещание, чтобы он рассказал ей всё во всех подробностях. Олег окликает его уже за воротами. У него круги под глазами и вид побитой собаки.       — Елена Валерьевна предлагала мне попробовать, я отказался.       — Попробовать что? — не сразу понимает Влад.       — Вернуть его. А ты, получается, согласился? Почему она пошла к тебе? У вас с Сашей?..       — Алех… — Влад не знает, смеяться ему или плакать. — Он пошёл вместо меня на мост, я пошёл за ним. Сам. Голунова приехала мне морду бить, а меня Марьяна в ванной утопить как раз пыталась. — Даже смешно, когда вспоминаешь. — Ты сделал так, как считал нужным, и я сделал так, как считал нужным. У меня могло не получиться. Я мог сам остаться там или помешать твоему брату уйти спокойно. Всё могло пойти не так…       — Но не пошло же.       — И слава богу! — Влад улыбается.       — Это я всё делаю не так, да? Икотка, Саша, это всё…       — Я-то откуда знаю?       Олег молчит; и правда, откуда Влад знает?       — Спасибо, — в итоге просто говорит он.       Саша находится в реанимации в течение трёх дней. Эти три дня Влад спит плохо, ему снится река, снег и яркое оранжевое солнце. Он провёл там совсем чуть-чуть, но это пространство теперь практически выжжено у него под веками. Река эта называется Смородина. Тогда он и не подумал об этом, воспринимал происходящее как что-то само собой разумеющееся, а на самом деле прикоснулся к вечности. К тому, что все они, каждый колдун и эзотерик, пытаются найти всю жизнь. И это не всегда сила.       Ещё ему хочется зайти на кладбище, пора бы уже поработать, оставить дары, но что-то останавливает его, будто, так близко соприкоснувшись со смертью, ему стало страшно встречаться с ней снова.       Это пройдёт.       Когда Саша приходит в себя, к нему сначала пускают только мать и братьев. Владу звонит Олег, говорит:       — Давай быстро сюда, я тебе пропуск оформил.       Так с удивлением Влад узнаёт, что Олегом и их матерью семья Саши не ограничивается.       С Сашиной матерью он сталкивается в дверях перед палатой, она смотрит на него внимательно, оценивает, но ничего не говорит, просто сухо здоровается и проходит мимо. Влад не уверен, сколько информации выдал ей их начальник и как ей объяснили «ошибочную» смерть сына.       — Он сказал, что не помнит ничего, — тихо говорит ему Олег. — Сказал, Башаров допрашивал полчаса, но не понял почему. Ты, наверное, не говори ничего, да?       — Да, — легко соглашается Влад, хотя в груди будто бы что-то обрывается.       Не помнит. Ну и ладно, в принципе. Он-то помнит. Никогда не забудет ни безвкусные сигареты, ни заброшенную церковь, ни красное солнце на белом снегу.       Заходит не сразу, хотя мог бы, медлит, решает подождать, когда соберутся коллеги. Боится сам не знает чего.       Зайти в палату первым он тоже не стремится, пропускает Марьяну, Ангелину с Максимом и ещё какую-то незнакомую девушку. Пять человек максимум, и то, по большому блату. У всех что-то в руках: мандарины, цветы. Он один этим как-то не озаботился, и от этого ещё более неловко.       Саша сидит на кровати, поджав под себя ноги, растрёпанный и, Владу кажется, даже чуть напуганный таким количеством посетителей и внимания. Какой-то вдруг невероятно маленький и хрупкий, без стали в глазах, тяжёлых перстней и своего фирменного пальто. На нём светлая кофта, мягкие штаны в клетку, а грязные волосы вьются сильнее, чем обычно.       «Господи, во что я ввязался», — думает Влад, когда видит его.       Девушка, которую Влад не знает, обнимает Сашу, говорит ему поправляться и дарит плюшевого медведя, и с этим медведем в руках Александр Шепс — это настоящая катастрофа для нервов Влада.       Все что-то говорят; Максим дарит заговорённую шишку, а Ангелина даёт ему шуточный подзатыльник.       — Нет бы что полезное принёс!       — Это полезно, на здоровье заговаривал, между прочим!       — Спасибо. — Саша улыбается, смотрит на всех ровно и одинаково. Не задерживая ни на ком взгляд дольше положенного, на нём в том числе.       Не помнит, думает Влад, и правда не помнит.       Чувствует себя лишним, стоит чуть поодаль с каким-то тупым ощущением, что хочет уйти. Он не знает, что говорить и как. Зря пришёл, встретились бы на работе как ни в чём не бывало, и всё.       А потом Марьяна практически со всей силы толкает в спину ближе к койке так, что Влад чуть ли не спотыкается об Ангелину и привлекает к себе внимание одновременно всех присутствующих. Незнакомая девушка, которую, видимо, зовут Соня, смотрит на Влада с неподдельным раздражением.       Левин показывает Марьяне большой палец, Ангелина закатывает глаза.       — Александр. — Неловкость практически осязаема.       — Череватый.       — Я вам ничего не принёс, — разводит руками.       Саша чуть усмехается, превращаясь за секунду из милого и хрупкого парня с плюшевым медведем в руках, которого так и хочется пригреть, накормить и выебать, в самоуверенного козла-начальника БЭС.       — Плохо, даже Левин не поленился и шишку заговорил.       — Я шишки заговаривать не умею.       Саша улыбается хитро и широко. Неловкость исчезает, как будто её и не было.       — Ну, шишек ты мне и не обещал, так что переживу.       Или помнит, зараза?       — От других обещаний я не отказываюсь.       — Этого хватит.       Влад не может сдержать улыбку.​