Вернутся к фанфику

Ретроспектива. Зима, 1858 год. Афины, штат Джорджия. Университет Джорджии

26 января 2026, 22:56
В комнате братьев Фонтейн было прохладно и сумрачно. Тяжелые портьеры задернуты против полуденного солнца, и только две красные точки — концы сигар — мерцали в полутьме. Тони непринужденно развалился в кресле, его ноги в начищенных, но уже слегка поношенных сапогах покоились на резном столике из красного дерева, где среди колец от стаканов валялись разрозненные листки с лекциями. — Завтра после последней лекции нужно заехать к старику Баркли, — сказал Алекс, выпуская струйку дыма и внимательно наблюдая, как она клубится в солнечной полосе, пробивавшейся сквозь щель в шторах. — Живет он по соседству с теми самыми Престонами, у которых, помнишь ли, случилась та печальная история с сыном. Тони лениво повернул голову. Его взгляд, обычно живой и насмешливый, сейчас был туманным от безделья. — Какая еще история? Ты говоришь, будто я должен помнить все сплетни округа. Алекс сдержанно вздохнул. — Весь город только об этом и говорил полгода назад. Эштон Престон, единственный сын и наследник, женился на какой-то чарльстонской барышне с хорошими связями. А в брачную ночь, изрядно навеселе, свалился с главной лестницы своего же дома и сломал шею. Теперь молодая вдова живет у стариков Престонов — ни жена, ни дочь, а так, приживалка в трауре. Баркли был душеприказчиком покойного. Так вот, я договорился с ним насчет консультации по тем участкам у реки. Не хочу, чтобы они достались какой-нибудь белой швали. Составишь мне компанию? Тони скривил губы, будто попробовал что-то кислое. — Слушать, как ты и Баркли будете целый час жевать слова о межах и правах наследования? Нет уж, братец. На следующий день после занятий Тони, вместо того чтобы следовать за братом к дому адвоката, свернул в знакомый переулок, где в скромном с виду особняке мистера Бо Уитчера всегда можно было найти компанию, выпивку и азартную игру. Именно там его и отыскал позже Алекс, с лицом, выражавшим смесь скуки и некоторого удовлетворения — дело, кажется, удалось уладить. И теперь по старой студенческой традиции следовало отметить успех. Тони, уже изрядно разогретый вином и атмосферой вседозволенности, звонко рассмеялся, хлопнул брата по плечу так, что тот едва устоял, и потребовал еще бутылку. Карты в его руках будто ожили, шутки лились рекой, а ставки росли с каждой раздачей, пока он не оказался должен Бо Уитчеру сумму, немыслимую для студента. В уплату долга Бо, раскрасневшийся от выпитого, выдвинул условие, от которого компания покатилась со смеху. — Ладно, Фонтейн, черт с тобой! — хрипло провозгласил он. — Деньги можешь не отдавать. Но в воскресенье ты идешь со мной в церковь. Отстоишь всю службу как примерный сын, не зевнешь и не уснешь, и лично представишься моей дражайшей тетушке Мейбл. Она считает тебя исчадием ада и совратителем моего нежного нрава. А мне смертельно хочется посмотреть, как у нее задрожат все три подбородка, когда ты, образец благонравия, поцелуешь ей ручку. Громкий хохот одобрил это предложение. Тони лишь пожал плечами и ухмыльнулся. Денег расплатиться у него не было, а повеселить публику — дело нехитрое. Все проще, чем писать домой просьбы выслать сумму. В воскресное утро Тони Фонтейн предстал в образе, которого от него не ожидал никто, даже собственный брат. Всегда оставаясь франтом, в этот раз юноша превзошел самого себя. Он был безупречно выбрит, его темные волосы аккуратно зачесаны, а сюртук сидел так, будто его только что сняли с манекена у лучшего портного Саванны. В руке он держал не привычную трость с серебряным набалдашником, а строгий черный лакированный зонт, хотя на небе не было ни облачка. Весь облик излучал строгость и благонравие, которых в мистере Энтони Фонтейне отродясь не бывало. Алекс, едва сдерживая смех, сопровождал его, движимый как братской солидарностью, так и непреодолимым желанием наблюдать все представление. Бо Уитчер сиял, как полная луна. Его тетка, миссис Мейбл Уитчер, дама внушительных объемов и столь же внушительных предрассудков, стояла на крыльце церкви, багровея от негодования, в то время как Тони с видом невиннейшего агнца почтительно склонялся над ее пухлой рукой, унизанной старомодными кольцами. Именно в этот момент к церкви подкатил еще один экипаж, запряженный парой смирных гнедых лошадей. Из него вышла пожилая пара — мистер и миссис Престон, лица которых были высечены из гранита светских условностей и скорби. А следом за ними из экипажа вышел призрак. Так показалось Тони. Молодая женщина, нет, девушка, вся в черном, с головы до ног. Глубокий траур. Ее лицо скрывала креповая вуаль, но платье из матового шелка, лишенное даже намека на отделку, обрисовывало фигуру с такой простотой, что у него на мгновение перехватило дыхание. Невероятно тонкая талия, хрупкие плечи… Ее руки в черных лайковых перчатках сжимали четки. Семья Престонов проходила мимо, вежливо кивая Бо и его тетке. И Тони увидел, как большой палец девушки в перчатке водит одну бусину — туда-сюда, туда-сюда — с каким-то яростным ритмом, совершенно не соответствующим мирной церковной атмосфере. Он поднял взгляд и сквозь дымку вуали встретился с ее глазами. В них не было ничего, что он ожидал увидеть: ни стыда за свой трагический статус, ни страха, ни даже подобающей случаю театральной печали. Только прямой, спокойный вызов. И, как ему казалось, глубокая усталость от черного крепа, четок, от согбенных спин свекра и свекрови, от всей этой тягостной пантомимы скорби. Она медленно, с холодным достоинством и без капли смущения, отвела взгляд. — Женевьева Престон, бедняжка, — прошептала тетка Мейбел, наклоняясь к Тони с видом заговорщицы. — Всего семнадцать лет от роду, и такая ужасная трагедия! Потерять мужа в самую брачную ночь! Слова Алекса ожили в памяти Тони, после чего вся служба прошла для него впустую. Он стоял смирно, как и обещал, но взгляд его был прикован к прямой, неподвижной спине в первом ряду, к черному крепу, ниспадавшему на тонкие плечи. Он думал о том, каково это — в семнадцать лет стать вдовой, едва переступив порог брачной спальни. Держать спину столь прямо, когда внутри, должно быть, все клокочет от ярости. Она могла бы сейчас блистать на балу, кружиться в вальсе, заливаться серебристым смехом, может быть, даже над его шутками, ловить восхищенные взгляды. А вместо этого — черная тюрьма, старики рядом и мерный голос священника, вещающего о бренности бытия. Когда прихожане потянулись к выходу, Тони снова увидел, как ее пальцы впиваются в четки, и ему почудилось, что он понимает это немое раздражение, протест против всей этой показной, удушающей благопристойности. Их небольшая компания вышла на крыльцо следом за семьей Престонов. За время службы небо затянулось серыми тучами, и город накрыл мелкий, холодный, весенний дождь. — Боже мой! — воскликнула молодая вдова тихо, но Тони услышал. В ее нежном, чуть хрипловатом от долгого молчания голосе прозвучала не столько досада на непогоду, сколько последняя капля терпения, переполнившая чашу. Негр-слуга в ливрее поспешил с большим зонтом, но — лишь с одним. Старшие Престоны поспешно укрылись под шелковым куполом, оставив невестку одну на ступеньках под мелкой изморосью в ожидании, пока слуга сбегает за вторым зонтом. Тони среагировал прежде, чем успел обдумать действие. Два широких шага — и он оказался рядом, вежливо приподняв свой безупречный цилиндр. — Миссис Престон, позвольте предложить вам укрытие, не то вы совершенно промокнете. Тони раскрыл свой лакированный зонт и жестом указал путь к экипажу. Он держался на почтительной дистанции, но так, чтобы весь назойливый дождь принимал на себя зонт. Они обменялись коротким, как вспышка молнии взглядом. В ее глазах под вуалью, — сдержанная благодарность и легкое удивление. В его — ничего, кроме учтивой, непроницаемой маски хорошо воспитанного молодого человека, исполняющего свой долг перед дамой. У подножки экипажа он подал ей руку, чтобы помочь подняться. Ее пальцы, легкие и холодные даже сквозь лайку, легли на его ладонь. И в этот миг, движимый импульсом, источник которого он и сам не мог бы объяснить, он сжал — не дольше, чем на одно быстрое биение сердца — ее пальцы чуть сильнее, чем того требовал простой этикет. Как молчаливое сообщение, проскользнувшее сквозь все условности: Я вижу тебя. Я вижу эту клетку. Ты не одна. Она не отдернула руку и не ответила на пожатие, но и не вырвалась немедленно с возмущением, что он тоже счел за реакцию. Девушка шагнула на подножку, и ее пальцы выскользнули из его руки. Он отступил на шаг, поклонился, представился старшим Престонам — «Энтони Фонтейн, к вашим услугам». Услышал, как старик Престон, морщась, произносит, что, кажется, знает семейство Фонтейнов из Клейтона, кивнул в ответ, подтверждая, обменялся парой ничего не значащих светских любезностей и распрощался. Все это время молодая вдова сидела, отвернувшись в сторону, не выражая ни единой эмоции. Экипаж тронулся, увозя в своем темном интерьере прямой силуэт у окна. Тони остался стоять под дождем, уже не замечая его. На его ладони, сквозь тонкую кожу перчатки, горел призрачный отпечаток ее пальцев и маленькое, холодное пятно — память о том, где под лайкой уперлось в его ладонь вдовье кольцо. Оно жгло, как лед и огонь одновременно. Бо Уитчер подошел, хлопнул его по мокрому плечу и захохотал. — Ну что, джентльмен! С такими-то изысканными манерами моя тетушка скоро будет ставить тебя в пример всем молодым людям Афин! Считай, наказание отбыто. Долг списан. Идем, выпьем за твое неожиданное обращение к добродетели! Тони будто очнулся от сна. Он взглянул на Бо, на его довольное, сияющее лицо, и заразительно засмеялся в ответ тем беззаботным смехом, который был его визитной карточкой. Но в глубине его посветлевших глаз, обычно таких ясных и насмешливых, на мгновение мелькнула и угасла тень не то растерянности, не то какого-то нового, незнакомого беспокойства. — Идем, — сказал он, надевая цилиндр. — Только, ради всего святого, не в такую дыру, где снова придется играть в благонравие. Мне нужно вино и настоящая игра. Эта комедия меня измотала.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!