Вернутся к фанфику

Контрольный выстрел

12 марта 2026, 07:50
Прошла уже пара недель с момента моего прибытия. Сегодня я проснулась рано из-за холода. Лара не спала. Она сидела за столом, спиной ко мне, и пила чай. В камере пахло утром — тем особенным тюремным утром, когда сквозь запах сырости и дезинфекции пробивается горьковатая свежесть первого чая и табака. Я лежала на своей полке, не шевелясь, наблюдая за ней сквозь прищуренные веки. Училась смотреть. Не пялиться, не бросать вызов, а именно наблюдать — как она двигается, как держит кружку, как поворачивает голову на звук шагов в коридоре. Она чувствовала мой взгляд, и я знала об этом. Лара допила чай, встала, поправила форму. И только тогда, уже у двери, бросила через плечо: — Сегодня без прогулки. Останешься здесь. Будет разговор. Дверь закрылась. Я осталась одна в камере, и это одиночество было другим, не таким, как пытка игнорированием. Теперь я знала: она вернётся. Было любопытно, что за разговор, но я решила сильно об этом не думать. Она вернулась через час. В руках был свёрток, перевязанный бечёвкой. Не казённый, а явно с воли. Села за стол, положила свёрток перед собой, но не открыла. Смотрела на меня. Я сидела на своей полке, свесив ноги, стараясь не ёрзать под этим взглядом. — Спускайся, – сказала она. Я сползла вниз. Встала перед столом, как школьница перед строгой учительницей. Руки сами собой сложились за спиной. Лара кивнула на второй табурет. — Садись. Я села. За всё это время, пока я жила с ней, я научилась выполнять её приказы без лишних слов. Между нами на столе лежал свёрток и стояли две кружки с чаем, которые она уже успела заварить. Одна — её, вторая — моя. Всё еще не могу привыкнуть к этому ритуалу. К тому, что меня здесь поят. Это было странно — получать что-то без видимой причины. Правда, я уже начинала понимать, что просто так здесь ничего не бывает. За всё нужно платить, даже если через время. — Сегодня, — начала Лара, помешивая ложечкой в своей кружке, — ты получишь первое задание. Она сделала паузу, давая мне осознать вес сказанного. До этого мне доводилось выполнять мелкие поручения, но теперь будет задание? Значит, в этот раз будет что-то посложнее. — В соседнем блоке, в камере 47, сидит женщина. Надя. Ей нужно передать вот это. — Она положила руку на свёрток. — Ты отнесёшь. Одна. Без меня, без Жени, без прикрытия. Просто подойдёшь к нужной двери, постучишь условленным стуком, отдашь и уйдёшь. Вопросы? Вопросов было много. Целая лавина. Но я уже усвоила первый урок: слова здесь — оружие. Им нужна точность. — Кто она? — спросила я. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. Лара чуть приподняла бровь. Одобрение? — Не твоего ума дело. — ответила она. — Но для общего развития: она одна из наших. Попала в изолятор временного содержания по ложному обвинению — якобы пронесла телефон. Сидит на голодном режиме третьи сутки. Это передача: еда, лекарства, письмо. — Какие последствия? — спросила я, чувствуя, как внутри завязывается холодный узел. — Для Нади? ШИЗО ещё на неделю. Для меня? Потеря авторитета и человека. Для тебя... — она поставила кружку на стол, и звук этот прозвучал как точка. — Для тебя, Соколова, последствия будут лично от меня. А я, поверь, умею делать их незабываемыми. Я сглотнула. Горло пересохло, хотя чай стоял рядом. — Идти прямо сейчас? Лара пододвинула свёрток ко мне. — Сейчас придёт Женя, выведет тебя под предлогом уборки территории. У неё договорённость с надзирательницей. Ты пойдёшь за ней. В корпусе "Б" свернёшь налево, дойдёшь до конца коридора. Камера 47 — последняя справа. Постучишь три раза: два коротких, пауза, один длинный. Дождись ответа — один короткий. Тогда откроешь окошко для передачи, сунешь свёрток внутрь. И уйдёшь. Не оглядываясь. Не разговаривая. Даже если она что-то скажет — молчи. Поняла? Я кивнула. Потом сказала вслух: — Поняла. — Повтори. Я повторила инструкцию дословно. Лара слушала, чуть склонив голову. Когда я закончила, она кивнула. — Хорошо. И ещё... — она на секунду замялась, что было на неё совсем не похоже. — В свёртке, кроме еды, письмо. Если попадёшься и обыщут — скажешь, что не знаешь, что внутри. Тебя просили передать — ты передала. Имя моё не называй. Даже под пытками. — Здесь пытают? — вырвалось у меня. Лара невесело усмехнулась. — Здесь, Соколова, пытают каждый день. Просто по-разному. Голодом, холодом, одиночеством, страхом за близких. У нас тут свои методы, и физическая боль далеко не самая страшная. Так что запомни: если что-то пойдёт не так — ты ничего не знаешь. Ты просто дура, которую подставили. Сыграешь убедительно — выживешь, не сыграешь... — Она не закончила. В этом не было необходимости. Женя пришла через полчаса. Короткий кивок Ларе, короткий взгляд на меня. — Пошли, — бросила она. Я встала и двинулась в сторону двери, но на пороге обернулась. Лара сидела спиной ко мне, снова глядя в окно. Не попрощалась. Не пожелала удачи. Всё, что было нужно, она уже сказала.

***

Коридор встретил меня гулкой тишиной. Женя шла впереди, не оглядываясь. Я старалась ступать так же бесшумно, как она, но мои полудохлые ботинки всё равно выдавали каждый шаг противным скрипом. У развилки Женя остановилась. — Дальше сама. Налево, до конца. Там будет дверь с номером 47. Стучи, как учили. Жди ответа. Передашь — возвращайся той же дорогой. Я буду ждать здесь пять минут. Если не вернёшься — уйду, будешь сама выпутываться. Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Я сделала шаг в левый коридор, и он тут же поглотил меня своей холодной, сырой пустотой. Здесь было тише, чем в нашем блоке. Тишина — вообще отдельный персонаж в тюрьме. Она бывает разной: гулкой, давящей, настороженной, злой. Здесь она была… пустой? Как будто все звуки умирали, не долетев до стен. Я считала шаги. Пятьдесят три... пятьдесят четыре... пятьдесят пять. Дверь с номером 47 возникла передо мной внезапно, хотя я ждала её каждую секунду. Старая, облупившаяся краска, маленькое зарешеченное окошко на уровне груди, щель для передач внизу. Сердце колотилось где-то в горле. Я подняла руку и постучала. Два коротких. Пауза. Один длинный. Тишина. Такая густая, что я слышала, как кровь шумит в ушах. А вдруг там никого? Вдруг она в ШИЗО? Вдруг это ловушка? И тогда из-за двери раздался стук. Один короткий. Я выдохнула. Опустилась на корточки, открыла задвижку щели, просунула свёрток внутрь. Из темноты показались чьи-то пальцы — тонкие, дрожащие, с обломанными ногтями. Они схватили свёрток и тут же исчезли. Я уже собралась встать и уйти, когда услышала шёпот. Едва различимый, хриплый: — Спасибо... Передай... передай Ларе... я не забуду. Никогда. Я замерла на секунду. Так хотелось ответить, сказать что-то тёплое, ободряющее. Но слова Лары стояли в ушах железным частоколом: "Не разговаривать. Молчи". Я встала и пошла прочь не оглядываясь. Женя ждала там же, где и оставила меня. Увидев моё лицо, коротко кивнула и молча двинулась обратно. Весь путь до нашей камеры мы прошли в тишине. Только у самой двери она бросила: — Не обоссалась? Молодец. Я не поняла, комплимент это или насмешка, но решила считать комплиментом. Лара сидела за столом. Перед ней лежал раскрытый блокнот, в руке дымилась самокрутка. Когда я вошла, она подняла глаза. Казалось, она вот-вот задаст вопрос, но вместо этого сначала с полминуты осматривала меня. — Ну? Я подошла к столу. Села на свой табурет, не дожидаясь приглашения. Налила себе чай из заварника — он ещё был тёплым. Сделала глоток. Только потом ответила: — Передала. Стук был. Она взяла. Сказала... — я запнулась, вспомнив инструкцию. — Сказала спасибо и просила передать, что не забудет. — Я знаю, что она сказала, — перебила Лара. Её голос был ровным, но в глазах мелькнуло что-то... тепло? Или мне показалось? — Она всегда так говорит. Эмоции через край. Но ты... — Она сделала паузу, затянулась дымом. — Ты справилась. Не разговаривала? — Нет. — Не оглядывалась? — Нет. Лара чуть заметно кивнула. Одобрение. Настоящее, хоть и скупое. — Пей, — сказала она. — Ты хорошо поработала. Я снова взяла кружку. Руки слегка дрожали — адреналин ещё не отпустил. Но внутри разрасталось что-то тёплое, почти забытое. Гордость? Я сделала это. Я прошла первое испытание. — А что теперь? — спросила я, отхлебнув чай. — Она выйдет? Надя? Лара вновь взяла самокрутку, затянулась, выпустила дым в потолок. — Завтра. Если ничего не случится. — Она помолчала. — Ты ей жизнь спасла. Не в переносном смысле. На голодном режиме третьи сутки — это почти предел. Ещё день, и начались бы необратимые последствия. Она бы вышла овощем. Я сглотнула. Осознание того, что я только что сделала, накрыло меня с головой. Не просто передала свёрток. Я реально, по-настоящему, спасла человека. — Почему вы не пошли сами или не отправили Женю? Или Яну? — вырвалось у меня. — Вы же можете всё. У вас же везде связи. Лара посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я уже почти пожалела, что спросила. Но она ответила: — Потому что за ними следят. Каждый их шаг, каждый чих — под микроскопом. Если бы пошёл кто-то из них, Надю бы тут же перевели в другое место. А ты — ты чистая. Ты никто. Пока. Именно поэтому ты — идеальный инструмент. Инструмент. Кажется, начинаю привыкать к этому. К этим странным обозначениям. В этом мире все были чьими-то инструментами. Главное — чьим именно. А ещё, на какой срок. — Я не против, — сказала я тихо. — Быть вашим инструментом. Лара усмехнулась. Усмешка вышла странной — не насмешливой, а какой-то... усталой, что ли. — Глупая, — сказала она. — Ты не представляешь, что говоришь. — Представляю. Я сама не знала, откуда во мне взялась эта смелость. Может быть, от адреналина, который ещё бурлил в крови. Может быть, от чая. А может быть, от того, как она смотрела на меня сейчас — не как на пустое место. Я поставила кружку на стол и посмотрела ей прямо в глаза. В тёмно-карие, почти чёрные, с крапинками золота у зрачков. В них было столько всего: усталость, сила, холод и... что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри всё сжималось в тугой узел. — Я знаю, что говорю, — сказала я твёрже, чем ожидала. — Вы дали мне шанс. Вы научили меня молчать, смотреть, думать. Вы... — я запнулась, подбирая слово. — Вы единственная, кто вообще обратил на меня внимание. Ну, не так, как остальные, когда я несла чушь в столовой. — Не путай внимание с интересом, — отрезала Лара. Но взгляд не отвела. Наоборот, в нём появилось что-то новое — изучающее, острое, как лезвие. — Интерес — это игра. Я играю с тобой. Проверяю, на что ты способна. Не строй иллюзий. — А если не строю? — спросила я. — Если мне всё равно, игра это или нет? Если мне просто... — я снова запнулась, чувствуя, как щёки начинает жечь. — Если мне просто нравится, как вы на меня смотрите? Тишина повисла между нами такая густая, что можно было резать ножом. Лара смотрела на меня, и я видела, как в её глазах что-то меняется. Холод отступал, уступая место чему-то другому — тёмному и опасному. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? — спросила она тихо. — Понимаю. Она встала. Медленно, как хищник, готовящийся к прыжку. Обогнула стол, остановилась прямо передо мной. Я сидела на табурете, задрав голову, и смотрела на неё снизу вверх. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. — Встань, — приказала она. Я встала. Мы оказались лицом к лицу. Она была выше — всего на пару сантиметров, но сейчас эта разница казалась пропастью. Она смотрела на меня сверху вниз, и в её взгляде не осталось ничего, кроме того самого голодного, тёмного огня. — Ты дрожишь, — сказала она. — Да. — Страшно? Я кивнула. Врать было бессмысленно. — Хорошо, — сказала она. — Страх — это правильно. Она подняла руку и медленно, почти невесомо, провела пальцем по моей скуле, от виска до подбородка. Я замерла, боясь дышать. — Но знаешь, что ещё я вижу в твоих глазах? Я не могла ответить. Горло перехватило спазмом. — Желание, — сказала она. — Только ты ещё не знаешь, что с ним делать. Её палец скользнул ниже, к шее, к ключице, к воротнику робы. Остановился на первой пуговице. — Ты хочешь этого? — спросила она. Голос звучал ровно, но в глазах полыхало пламя. — Скажи честно. Если нет — иди на свою полку и спи. Забудем этот разговор. Выбор. Она дала мне выбор. Впервые с тех пор, как я попала сюда. Я смотрела в её глаза и видела в них не только опасность, но и что-то другое. Что-то, чему я не могла подобрать названия. Уязвимость? Одиночество? Тоску по живому прикосновению в этом мёртвом мире? Я сделала шаг вперёд. Сократила расстояние между нами до нуля. — Хочу, — сказала я. Тихо, но твёрдо. И тогда она меня поцеловала. Это не был нежный поцелуй. Её губы впились в мои с такой силой, что я почувствовала вкус крови — своей или её, непонятно. Её руки вцепились в мои волосы, запрокидывая голову, открывая шею для укуса. Я задохнулась, застонала — и тут же её язык оказался у меня во рту, требовательный, властный, не оставляющий шанса на сопротивление. Но я и не хотела сопротивляться. Я вцепилась в её плечи, впиваясь ногтями в ткань спортивного костюма, прижимаясь к ней всем телом, чувствуя жар, исходящий от неё, как от печи. Она оторвалась от моих губ только для того, чтобы сказать: — Предупреждаю сразу. Нежно не будет. Слабости и жалости тоже. Если хочешь — получишь по-честному. Всё, что я умею, всё, что во мне есть. Согласна? Я смотрела в её бездонные глаза, и чувствовала, как внутри меня разгорается такой же пожар. — Да, — выдохнула я. — Всё, что угодно. Она усмехнулась — хищно, жутко, восхитительно. И толкнула меня на свою полку. Я упала спиной на жёсткий матрас, она нависла сверху, тяжёлая, горячая, пахнущая табаком и чем-то ещё — острым, животным, невероятно возбуждающим. Её руки рвали мою одежду — не раздевали, а именно рвали, с треском пуговиц и швов. Я отвечала тем же, срывая с неё кофту, царапая кожу, кусая плечи. Её пальцы врывались в меня без предупреждения, грубо, глубоко, заставляя выгибаться дугой и вскрикивать. Она зажимала мне рот ладонью: — Тихо. Если не хочешь, чтобы кто-то услышал. Я кусала её ладонь, чтобы не закричать, и чувствовала солёный вкус пота и крови. Её движения были ритмичными, безжалостными, доводящими до исступления. Она не спрашивала, нравится ли мне — она брала. Брала так, будто имела на это полное право. Будто моё тело всегда принадлежало ей, просто я об этом не знала. Я никогда не думала, что это может быть так. С парнями — ну, с тем единственным, с кем я пыталась, в девятом классе, по пьяни, в чужой квартире — было скучно, больно и стыдно. Я лежала и смотрела в потолок, считая трещины, и думала: "И это всё? Это то, из-за чего все сходят с ума?" После того раза я решила, что со мной что-то не так. Что оргазм — это миф, который придумали, чтобы продавать журналы и фильмы. Каждое грубое движение отзывалось во мне взрывом. Каждая царапина горела огнём. Каждый укус заставлял сердце пропускать удар. Я тонула в ней, в этом водовороте боли и наслаждения, страха и дикого, первобытного восторга. И мне это нравилось. Боже, как мне это нравилось. Она перевернула меня на живот, прижала лицом к матрасу, входя сзади, глубоко, до предела. Я задыхалась, скулила, впивалась зубами в ткань, чтобы не заорать в голос. Её шёпот над ухом, хриплый, прерывистый: — Ты моя. Слышишь? Моя. Теперь везде, всегда, до самого конца. Я не могла ответить — только мычать и кивать, захлёбываясь слезами, потом чем-то ещё, чему нет названия. Меня трясло. Всё тело трясло, как в лихорадке, хотя было жарко — жарко от её тела, прижатого к моему боку, жарко от крови, которая всё ещё бурлила где-то под кожей, не желая успокаиваться. Я умерла. Наверное, именно так чувствуют себя те, кого разрывают на части дикие звери. Я рассыпалась на атомы, утонула в океане собственного крика, который она заглушила поцелуем. Когда мир перестал вращаться, я лежала, глядя в потолок. Лара лежала рядом, тяжело дыша, уткнувшись носом мне в плечо. Её рука больно сжимала мою, будто опасаясь, что я исчезну. — Я предупреждала, — выдохнула она спустя вечность. — Да, — ответила я. Голос звучал чуждо, хрипло, будто я неделю не пила. — Спасибо. Она хрипло рассмеялась. Смех вышел странным — не злым, а каким-то... удивлённым? Будто она сама не ожидала от себя такого. — Дура, — сказала она беззлобно. — Спасибо говорят за подарки. А это не подарок. Это клеймо. — Знаю, — ответила я. — И что? Она долго смотрела на меня. Потом вдруг улыбнулась — впервые настоящей, тёплой улыбкой. — И ничего, — сказала она. — Спи. Завтра будет новый день. И новые уроки. Она не отправила меня на свою полку. Осталась рядом, прижимаясь горячим телом к моему боку. Я закрыла глаза и провалилась в сон — чёрный, без сновидений, словно в пропасть.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!