Вернутся к фанфику

Глава 1. Живя днем...

5 февраля 2026, 22:15
      Если когда-нибудь случилось бы так, что квартира двадцатишестилетней Эшли Остин стала бы местом преступления, то вышедший туда полицейский мог сначала подумать, что этой молодой красавице, переехавшей в Нью-Йорк с самой глубинки Техаса, где до сих пор ее родители занимались фермерством, невероятно повезло и она смогла добиться успеха, к которому стремятся все, кто так или иначе рвётся в «Большое яблоко»…        Можно сказать, что об невероятном успехе Эшли в ее двухкомнатной квартире говорило абсолютно все. Дорогая мебель в апельсиновых и зелёных тонах, огромное количество дорогой одежды и, конечно, различные предметы роскоши, что в сущности своей были не более, чем модными дорогими безделушками. Да, Эшли Остин удалось добиться определённого жизненного комфорта, но свою маленькую родительскую ферму девушка никогда не забывала, о чем могли сказать фотографии в рамках, стоявшие на комоде в спальне. Посмотрев на эти фотографии, полицейский мог увидеть семейные праздники, любящих родителей и, конечно, их дочь… Эшли. Красивую девушку с лицом ангелочка и стройным телом, легко позволившим ей блистать если не на модельном подиуме, то уж точно в рекламе нижнего белья. Конечно, вряд ли родители Эшли, наверняка консервативные католики, захотели бы, чтобы полуобнаженное тело их дочери мелькало то тут, то там, но правда…       Что ж, правда о настоящей Эшли Остин, приехавшей когда-то в Нью-Йорк, раскрывалась ровно в тот момент, когда выдвигался второй ящик комода, стоявшего в спальне, на котором были родительские фотографии… Там, внутри, было все то, что помогало Эшли в утолении ее сексуальных аппетитов и вместе с тем немало помогало в заработке на комфортную жизнь… Сваленные в кучу презервативы разных размеров, бутылочки смазки (некоторые даже с запахом клубники), плети, стеки, паддлы, пушистые наручники, вибраторы, анальные пробки и дилдо самых причудливых форм и цветов. А уж говорить про то, что в третьем ящике лежало дорогое белье разной степени откровенности и вычернусти, совершенно не стоит.       Но сейчас Эшли Остин была совершенно голой, и ее отнюдь не маленькая грудь интенсивно подскакивала каждый раз, как в ее влажное лоно врывался член сержанта полиции Роберта Барнса. И он врывался грубо, безцеремонно, с диким звериным темпом, где не было ни капли чувственности, ни капли нежности, только желание избавиться от напряжения. С еще одним толчком Эшли застонала особенно громко и стала мять свою грудь, сжимала пальцами до тех пор, пока на коже не оставались следы от ногтей, и выкручивала затвердевшие соски до звёздочек в глазах.       — Да, да! Трахай меня! Трахай! — прерывисто выдыхала Эшли, чувствуя, как от низа живота с каждым толчком по всему телу прокатываются жгучие волны удовольствия, заставлявшие выгибаться и комкать и без того влажные от пота и выделевшейся смазки простыни.       Державший ногу Эшли на своем плече Роберт решил сменить позу и, не сбавляя темпа, навис над любовницей, уперевшись руками по обе стороны от ее головы. Нога Эшли скользнула на мужскую поясницу, и именно в этот момент с очередным толчком ее пронзил первый оргазмический разряд, заставивший тело выгнуться еще сильнее.       — Господи, порви меня! Затрахай меня до потери сознания! — руками Эшли ухватила Роберта за плечи, чтобы хоть как-то успевать за его безудержным, но таким желанным темпом, который она могла сравнить только с отбойным молотком, что вдалбливает удовольствие прямо в мозг… Но даже этого девушке мало, и, скользнув пальцами по широкой мужской спине, она готовилась вонзить ногти… еще немного…       — Сука! — взрыкнул Роберт, толкнув Эшли обратно на кровать и импульсивно дав пощёчину        Голова Эшли дернулась, на щеке расплылось красное пятно, но вслед за ним на лице девушки заиграла безумная улыбка. Ей это и было нужно. Эшли была готова нарушать все установленные правила, лишь бы ужасный, яростный зверь внутри Роберта сорвался с цепей окончательно.       — Да, я твоя сука! — подтвердила Эшли, ощущая, как жар наполняет ее, как жжет щека, как она испытывает второй оргазм и пульсирует всем телом. Ей хотелось еще, чтобы эти сильные руки били ее, заламывали, душили, оттаскивали за волосы. И от этого неистового желания голубые глаза девушки заблестели, как у исчадия ада.       Она кричала, она требовала:        — Ударь меня! Накажи! Придуши! Давай… Ах-ах-ах! Тра…ааахаа. Ах!        Внизу живота частица за частицей стал скапливаться большой комок, способный взорваться в любую секунду, в любое мгновение, и уже готовая ощутить это эйфорическое чувство Эшли не сразу поняла, что Роберт одним рывком перевернул ее на живот и своей крепкой рукой впечатал ее же голову в постель. А выскользнувший из лона на долю секунды член вонзился внутрь с такой силой и так глубоко, что комок в один миг тут же распался. Нет! Он сдетонировал, как мощная бомба! Все клетки Эшли в один миг вспыхнули, разлетелись на части, а потом собрались вновь. Она дрожала, дрожала от удовольствия, от такого фееричного оргазма, который ей может подарить только Роберт.        — Чёртова дрянь! — выругался Роберт, больно дергая девушку за волосы.        Эшли ощутила новый толчок члена, потом еще один, и еще! Толчки, что в ее пульсирующем, дрожащем в послеоргазменных судорогах теле ощущались, как череда взрывов сотен и сотен фейерверков. Роберт уже не просто имел ее, он драл так, что таз начал болеть.       — Нравиться, когда тебя трахают?! — прикрикнул Роберт и сильно ударил по левой ягодицы. — Когда дерут, как последнюю шлюху?!       — Ааххх! — Эшли взвизгнула, но не от неожиданности, а от новой волны удовольствия.       — Нравится, а?! — второй удар, гораздо сильнее, но по другой ягодице.       Эшли уткнулась лицом в матрас и закусила ткань, глуша стоны, что уже перетекли в истерические рыдания.        А таз Роберта двигался, наполняя комнату не только стонами, скрипом кровати, но и ритмичными шлепками двух влажных тел. Он чувствовал, что уже на пределе, чувствовал, как его разгоряченную плоть со всех сторон крепко сжимает Эшли, и даже обильная влага не облегчала проникновения. Его ладонь с силой приземлялась то на одну, то на другую ягодицу, оставляя на них пылающие следы… а в тот самый момент как Роберт кончил, он вогнал свой член до самого упора и больно сжал пальцами женские бедра.        Несколько секунд Роберт хватал воздух ртом, и каждый вдох сопровождался негромким хрипом, а следом он выскользнул из Эшли и упал на кровать, пока сама девушка просто лежала на животе в полуобморочном состоянии. Они оба пытались отдышаться. И если одна испытывала невероятное удовольствие, то второй… странное облегчение, когда разгоряченные мышцы вдруг начали остывать, но отнюдь не удовольствие.        Роберт почувствовал движение раньше, прежде чем оторвал взгляд от бледно-оранжевого потолка. Матрас чуть просел, тёплый вес сместился, и Эшли повернулась к нему, устроившись ближе. Она наползла лениво, без спешки, положив голову ему на живот, как будто имела на это полное право. Пальцы скользнули вниз по опадающему члену, сняли использованный презерватив привычным, отработанным жестом.       Роберт ощутил неприятные мурашки.       — Это было хорошо, — улыбнулась Эшли, голос у неё стал мягким и мурлыкающим, как у кошки.        Но было «но»… Которое Эшли уже не раз пыталась высказать Роберту, но каждый раз получала отказ. Это «но» она скрывала под густым макияжем на шее, когда выходила в свет, но когда дело доходило до секса, любому становилось понятно, откуда на этой тонкой шее столько синяков. Деликатный профессионал назвал бы это случаем сексуальной асфиксии, но кто-то, вроде Роберта Барнса и его коллег с сорок шестого участка, сказали бы проще… Эшли Остин была задыхалкой.       Это отклонение более присуще мужчинам, но определённо проявлялось и у женщин. Синдром заключался в том, что индивидуум сексуально возбуждается только при гипоксии, близкой к удушению. Такие индивидуумы просят своих сексуальных партнёров душить их или надевать им на голову пластиковый пакет. Когда они одни, то иногда затягивают шнур вокруг шеи и душат себя во время мастурбации. Так как эффект требует, чтобы они задушили себя почти до точки отключения, то легко совершалась ошибка, которая вела к летальному исходу.        Многие клиенты Эшли были готовы доплатить за подобный экстрим, но совершенно не подозревали, что одно лишнее движение, одно усилие, что длилось на секунду дольше, и всё… под ними лежит еще тёплый, но труп.        Когда-то Эшли заиграется, и это плохо кончится, но Роберт тогда не будет рядом, и уж тем более он не станет причиной тому, сколько бы эта сумасшедшая ни просила…        Роберт поднялся без всякого предупреждения, будто что-то внутри него щёлкнуло и приказало двигаться. Матрас скрипнул, Эшли плюхнулась обратно на простыни, на секунду потеряв опору, но даже не попыталась удержать его. Это было совершенно бесполезно. Девушка только и могла, что наблюдать, как мужчина одевается. Никаких вопросов или упрёков, только взгляд, в котором ещё теплилось ожидание, медленно гаснущее с каждым движением мужчины и с каждым элементом одежды, что он подбирал с пола.        Роберт не обернулся. Он знал, что если посмотрит — придётся что-то сказать. А говорить было нечего. Он просто молча вышел из квартиры любовницы, закрыв за собой дверь…        Прошло уже четыре года с того момента, как он вернулся из Афганистана. Четыре года — достаточный срок, чтобы перестать быть просто «вернувшимся», но так и не стать снова своим. Роберт не приехал героем, по правде говоря, и, как казалось многим, кроме него, они просто бежали, поджав хвост, бросая поле битвы, союзников и людей, которые надеялись на лучшее, но по итогу… их ждала ужасная участь. Не было никакого оркестра, подбадривающих речей, банальной инструкции, как дальше жить с тем, что осталось внутри. Общество благодарило их абстрактно — плакатами, минутами молчания, громкими словами политиков — но вблизи предпочитало держаться подальше. Им не было понятно, почему такие, как Роберт, слишком остро реагируют на обычный фейрверк. От таких людей стараются откреститься, списать в категорию «проблемных», а лучше всего — просто не замечать.        Когда Роберт вернулся, не прошло и двух недель, как он пошел в полицию, патрулировать самый опасный участок, точно смена формы могла что‑то исправить. И так для него прошло четыре года новой службы.       Долгие ночные смены, вызовы «о шуме», которые оказывались драками, перестрелками и чьими-то передозами. Районы, где утро начиналось не с кофе, а с шприцов под мусорными пакетами. Роберт быстро понял простую вещь: здесь тоже война. Почти такая же, как была в Афганистане, где не существовало четкой линии фронта, где любой гражданский мог оказаться на самом деле тем, кто в следующую секунду в тебя выстрелит… Прошло восемь месяцев с тех пор, как он начал изменять Карен с Эшли Остин.        Роберт не оправдывался даже перед собой. Это не было романом, не было каким-то бегством к «лучшему». Это было что‑то грязное, механическое, как способ сбросить давление, копившееся где-то под черепной коробкой, не задавая при этом вопросов. Эшли не пыталась сблизиться на эмоциональном уровне, все, что ее интересовало - это полное, изнемождающее погружение в разврат на несколько часов… Роберта это даже устраивало. Но именно это и делало всё ещё хуже.        Он честно пытался прекратить. Удалял номер. Не отвечал. Держался. Почти месяц — рекорд, если смотреть правде в глаза… А потом случилась вчерашняя ночь. Вызов пришёл ближе к трем. «Шумные соседи»… Стандартная формулировка, за которой чаще всего скрывалось что угодно, кроме обычных шумных соседей. Когда они прибыли на место, то оказались перед домом, который так и просился под снос, а творившийся во дворе бардак и ряд вещественных дрказательств подтвердили, что это наркопритон. Стоило зайти на территорию, как они сразу же обратили внимание на… Нечто втиснутое в мусорный бак, прикрытое чёрным пакетом… ребёнок… Крошечный, зеленовато-синий и абсолютно неподвижный…        Роберт помнил, как у него задрожали руки. Как он смотрел на тех, кто был внутри, и видел не людей, а мешки мяса. Как пальцы сами искали кобуру. В тот момент ему хотелось пристрелить всех. Просто чтобы это закончилось. Его остановили… Напарник… Процедура… Камера на бронежилете… Закон.        Но образ уже врезался намертво. Маленькое тельце в мусорном баке — и всё, что он так долго, с таким трудом строил из привычек, правил и морали, разлетелось к чёрту.        Стоило смене закончиться, он снова поехал к Эшли. Не потому что хотел увидеться, просто… ему хотелось выпустить пар…       Роберт ехал в своей машине, то и дело бросая взгляд на часы. До смены оставалось достаточно времени, но привычка сверяться с ними въелась намертво — ещё там, где время измерялось не минутами, а окнами для отхода и сменами караула. Мир с тех пор опять изменился, и далеко не в лучшую сторону. Но тем не менее город жил своей жизнью. Манхэттен днём выглядел почти празднично: стекло, бетон, реклама, спешка. У тротуара стояла тележка с хот-догами, и мужчина с характерным тягучим акцентом выкрикивал что-то на смеси английского и арабского, расхваливая соус и свежие булки. Роберт хотел было хмыкнуть, что мусульманин торгует свининой, но вряд ли хоть одни сосиски Нью-Йорка состояли из настоящего мяса, по крайней мере из привычных для этого животных.        Проехав до очередного перекрёстка, Роберт увидел, как другую улицу перекрыл митинг, хотя по количеству едко-пестрых цветов это скопление людей больше напоминало взрыв на красочной фабрике. И все кричали, кто о чем: о свободе страны, в которой никогда не бывали, о том, что нельзя убивать коров, о том, что мальчик, считающий себя девочкой, и наоборот - это нормально… Одним словом, эта толпа кричала только потому, что им так хотелось и у них была такая возможность… Возможность, которую им давали копы, такие же, как и Роберт, стоявшие по краям улицы, готовые в любой момент вмешаться, если ситуация выйдет из-под контроля… Последнее время это случалось все чаще.        Когда свет светофора переменился на зелёный, Роберт проехал мимо крикливой процесии и свернул к мосту. Здесь город начинал меняться ещё до того, как заканчивались административные границы. Асфальт мгновенно старел, а лица пешеходов с обеих сторон улицы даже днем становились настороженными.        Мустанг загудел на подъёме, и Роберт почувствовал знакомое сжатие в груди. Мост остался позади, и Бронкс встретил мужчину без церемоний. Здания здесь стояли куда плотнее, ближе друг к другу, точно жались от холода или от постоянного ожидания удара. На стенах расплескались граффити, не декоративные и не из-под балончика какого-то именитого (при этом анонимного) уличного художника, что изобразил на стене борьбу с системой, нет, здесь граффити были всего лишь мазней, своего рода метки, злые и угловатые, нарисованные наспех кучами подростков, что готовились пополнить ряды какой-нибудь из многочисленных местных банд. Окна с решётками, даже на четвертых этажах. Машины припаркованы как попало, некоторые с вмятинами и следами старых столкновений или перестрелок. Магазины с выцветшими вывесками, где шрифт давно потерял чёткость, но всё еще отдаленно угадывался, если долго всматриваться.       День. Яркое солнце. И всё равно — ощущение поля боя.        Здесь, конечно, не стреляли каждую минуту, но напряжение висело в воздухе, как запах пороха после перестрелки. Люди двигались быстро, но без суеты, оглядывались не демонстративно, а украдкой. Дети играли у подъездов, но слишком близко к дверям, чтобы в случае чего мгновенно скрыться внутри. Кто-то на углу внимательно посмотрел на машину, слишком внимательно, и Роберт отметил это… Хотя этого типа никогда до этого не видел.        А потом мужчина снова глянул на часы, до смены далеко, но за день еще неплохо успеть с кое-ками делами… Да и вздремнуть не помешает лишний час.        В какой-то момент Роберт понял, что недолюбливает супермаркеты: за их слишком яркие лампы холодного света, из-за которых неприятно резало глаза, за легкий холодок вездесущих морозильников, создающий впечатление, что и вовсе прогуливаешься по моргу, но самое главное, за огромный выбор… Да, огромное количество бессмысленно пестрых упаковок одного и того же товара, просто от различного производителя. И ты можешь купить то, что, как ты думаешь, любит твоя дочка, но на деле же окажется, что вроде все то же самое, но если прочитать этикетку, окажется, что это не так. Это бесило!..        Роберт помнил крошечные магазинчики (если была возможность такие установить) на военных базах, где все в минимальном ассортименте, но при этом самое необходимое… Зачем выбирать из миллиона разных производителей газировок, если они на вкус просто как сладкая вода с углекислым газом, чтобы шарики приятно щекотали язык? В чем смысл этого безобразия цветов и бесконечных рядов, где попробуй найти то, что тебе нужно?        Но Роберт старался не высказывать своего недовольства, не привлекать внимание консультантов с их услужливыми натянутыми улыбочками, а может, те были и искренними… Роберту просто хотелось побыть одному.        А пока в зале гудело, точно в пчелином улье: приглушённые разговоры, писк сканеров на кассах, где-то плакал ребёнок, которому не купили игрушку, Роберт сверялся со списком, но делал это абсолютно машинально. Яйца, молоко, хлеб… Не продукты, просто маркеры нормальной жизни, которую он разыгрывал изо дня в день.        Достав телефон из кармана кожаной куртки, Роберт не сразу заметил, как что-то выпало и шлёпнулось на плитку. Рассматрев в странном предмете клочок бумаги, он наклонился и аккуратно поднял его. Это была записка Карен — её привычный способ дать знать, что она думает о нём, что она рядом даже на расстоянии. Рядом с коротким «Я люблю тебя» был нарисован кривоватый смайлик, слишком наивный для взрослого человека и потому особенно болезненный.        Роберт провёл большим пальцем по краю записки, боясь, что она рассыпется она в ту же секунду, и негромко сказал, почти беззвучно:       — Я тоже тебя люблю, Карен.        Слова повисли в воздухе и тут же исчезли, не зацепившись ни за что. Роберт спрятал бумажку во внутренний карман и снова толкнул тележку вперёд. Он выбирал продукты аккуратно, проверял даты, сжимал упаковки ровно настолько, чтобы убедиться, что они целы. Всё было правильно, выверено, почти по инструкции. Эти маленькие ритуалы должны были успокаивать, но вместо этого только подчёркивали, насколько иллюзорен порядок. В городе за стенами магазина порядок держался на других правилах — куда более жёстких и грязных.       Мысли о Карен возвращались снова и снова, как плохо зажившая рана. Она не знала. Не видела, кем он бывает за пределами их дома. Не знала про чужую постель, про короткие отрезки облегчения, купленные ценой предательства. Она любила его — без оговорок, без условий. Любила бешеную собаку, которая может сорваться с цепи и укусить, но всё равно возвращается домой.       Роберт чувствовал это как клеймо, оставленное раскаленным металлом. Любовь, доставшаяся не тому человеку. Его руки делали своё дело, а в голове звучало одно и то же, без интонаций и оправданий: ты этого не заслужил.        Здесь, под ровным светом ламп, ему было холоднее, чем на ночной улице. Записка в кармане жгла сильнее, чем пулевое ранение. Любовь, от которой не спрятаться, и правда, которую он не был способен исправить, сопровождали каждый его шаг между рядами.       — Барнс? «Чёрный пёс-Один» Барнс?        Голос выдернул Роберта из размышлений так резко, словно кто-то схватил его за воротник и с силой тряхнул. Взгляд первые несколько секунд метался по залу, цепляясь за лица, проходы между рядами и яркие упаковки на полках, но не задерживаясь ни на чём. Внутри мгновенно поднялось старое, давно знакомое напряжение, которое не имело никакого отношения к супермаркету, тележке с продуктами или людям, спокойно выбирающим хлопья или стиральный порошок… Кто-то назвал его старым армейским позывным…        На несколько долгих секунд Роберту показалось, что он снова находится за тысячи километров от дома. Вокруг была враждебная территория, каждый дом мог скрывать стрелка, каждый прохожий мог оказаться смертником, а любой звук, слишком резко разрезавший воздух, требовал немедленной оценки. Тело отреагировало раньше разума: плечи напряглись, пальцы сжали ручку тележки, а сердце коротко и тяжело ударило где-то под рёбрами.       И только потом перед ним появилось лицо человека, которого он сначала не узнал.        Роберт смотрел на него, пытаясь совместить нынешний образ с тем, что сохранилось в памяти. Широкое улыбающееся лицо, коротко подстриженные волосы, тёмные глаза, в которых уже не было прежней молодости, но всё ещё оставалось то же самое выражение, которое Роберт помнил по армейским лагерям и пыльным дорогам. А потом взгляд скользнул ниже и остановился на шее… Ожоги… Роберт помнил их. Память услужливо дорисовала остальное, хотя он совершенно не просил её об этом: обугленная кожа, запах горелого пластика, металлический скрежет, когда носилки зацепились за что-то на земле. Ожоги тянулись от шеи вниз, почти до самого левого бедра. Всё, что находилось ниже, теперь заменяли металл, пластик и сложная система шарниров.       — Джонс, — наконец произнёс Роберт.        На лице старого боевого товарища появилась ещё более широкая улыбка.       — А я уже начал думать, что тебе память все-таки отшибло, Барнс.       — Твою рожу очень трудно забыть, Джонс, — криво усмехнулся Роберт.       — Это потому, что я красивый? — Джонс нахально искривил бровь.       — Нет, потому, что такого черного сукина сына попробуй еще найди!        Юджин Джонс рассмеялся, и этот смех оказался настолько знакомым, что остатки напряжения постепенно отпустили Роберта. Не исчезли полностью, конечно. Такие вещи не исчезали по одному щелчку, но напряжение хотя бы перестало быть направленным наружу, перестало заставлять искать угрозу в каждом движении вокруг.       Роберт оглядел друга ещё раз, уже внимательнее.       — Ты здесь проездом?       — Иногда покупаю еду, — ответил Джонс. — В основном для того, чтобы не умереть от голода. А ты?       — Стараюсь делать вид, что умею жить нормальной жизнью.       — Получается?        Роберт посмотрел на тележку, в которой лежал набор продуктов, выбранных почти автоматически.       — Не очень.        Джонс снова усмехнулся, но на этот раз промолчал.       — Слышал, ты сейчас в полиции?       — Да, — Роберт неохотно кивнул. — Ночное патрулирование.       — Я так и подумал. Ты никогда особо не умел выключаться… Ладно, никто из нас особо это не умеет. — Джонс посмотрел на него внимательно, без осуждения. — Я, когда понял, что на гражданке у меня не получается… тоже не сразу в себя пришёл.       — А чем ты занялся? — спросил Роберт, чувствуя, что разговор с тем, кто с тобой на одной волне, ему нужен больше, чем продукты в тележке.       — Ремонтами, — сказал Джонс и, перенеся вес с живой ноги на протез, достал визитку. — Основал небольшую фирму. Кафель, сантехника, всё такое. Если вдруг… — он протянул карточку. — Все наладим.       Роберт взял визитку, но взгляд снова невольно зацепился за протез. Он задержался на нём всего на секунду, однако Джонс, похоже, заметил.       — А тебе… удобно? — начал Роберт и тут же осёкся. — Извини. Хрень ляпнул.       — Нормально, — пожал плечами Джонс. — Правда. Лучше так, чем остаться там, но уже со своими двумя.        Он помолчал секунду, а потом неожиданно добавил:       — Знаешь, я ещё и рисовать начал.       — Ты? — Роберт удивлённо вскинул брови. — Рисовать? Еще скажи, что земля круглая!       — Ага. На реабилитации. Психолог упёрлась: «Пока вазу не нарисуешь, не выйдешь». Я сначала бесился. А потом понял, что когда кисть в руке, башка молчит. Лучшее обезболивающее, какое мне попадалось.        Роберт хмыкнул.       — Дёшево и без рецепта.       — Ну, почти, — усмехнулся Джонс. — Психолог всё равно мозг выносит. Без этого сейчас, увы, никуда.       — Они такое любят, — сказал Роберт.       Он поставил упаковку молока в тележку и чуть толкнул её вперёд. Колёса глухо стукнули о шов между плитками.       Джонс ещё немного постоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, потом кивнул в сторону выхода.       — Слушай, старик… Мы тут с парнями иногда собираемся, пропустить по пиву, поболтать.        Роберт бросил взгляд на список в телефоне, скорее из вежливости, чем потому, что ему действительно нужно было что-то проверить.       — Ты сейчас мне лечение продаёшь?       — Да не, — фыркнул Джонс. — Если не хочешь, не надо. Я просто сказал.        На несколько секунд между ними повисла пауза, которую тут же заполнил шум магазина: гул холодильников, приглушённые разговоры покупателей и чей-то недовольный возглас у касс. Роберт потёр переносицу, пытаясь стряхнуть с себя усталость последних суток.       — Сегодня точно не выйдет. Сару из школы забрать надо. Потом отоспаться. У меня ночью смена.       — А, — протянул Джонс и кивнул. — Тогда всё понятно.       — В другой раз, — сказал Роберт.       — В другой, — согласился Джонс. — Мы никуда не денемся.        Они пожали руки, без сентиментальных объятий и долгих прощаний. Просто крепкое рукопожатие двух мужчин, которым не нужно было объяснять друг другу слишком многое.        Джонс развернулся и пошёл к кассам. Протез тихо поскрипывал, однако шаг оставался уверенным, почти таким же, каким Роберт его помнил, и несколько секунд он смотрел вслед Джонсу, а затем снова взялся за ручку тележки и в очередной раз сверился со списком.        Припарковавшись у школы, Роберт почти сразу понял, что приехал слишком рано. Двигатель затих, и вместе с ним в салоне повисла неловкая тишина. Несколько секунд он просто сидел, положив руки на руль, и смотрел сквозь лобовое стекло на знакомое здание. Серый фасад, облупившаяся краска на перилах, выцветший плакат с напоминанием о правилах безопасности.       Всё было привычным, слишком привычным...       Взгляд скользнул к часам. Потом ещё раз. Время тянулось медленно, вязко, словно после ночной смены, когда тело уже давно требует сна, а сознание по-прежнему работает на износ, дописывая отчёт. Роберт устало провёл ладонью по лицу, задержав пальцы на переносице, будто снова надеялся стереть усталость одним этим жестом. Не вышло.        Во дворе понемногу собирались родители. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то безуспешно уговаривал ребёнка надеть куртку, кто-то просто стоял, лениво поглядывая на школьные двери. Роберт выбрался из машины и, сунув руки в карманы куртки, присоединился к молчаливому ожиданию. Сару он специально не высматривал. Знал, что всё равно заметит её раньше, чем успеет осознать.        Наконец школьные двери распахнулись, и во двор хлынула шумная волна детей. Смех, крики, грохот ранцев, десятки голосов, сливавшихся в один неразборчивый гул. Роберт машинально выпрямился, словно организм сам приготовился к чему-то важному.        А потом увидел её.       Сара появилась одной из последних. Она неторопливо шла по школьному двору, чуть согнувшись под тяжестью огромного рюкзака, который казался едва ли не больше неё самой. Рядом шагала девочка в ярко-жёлтой куртке. Они о чём-то оживлённо болтали, и Сара то и дело широко разводила руками, словно без этого рассказ потерял бы половину смысла. Она выглядела такой беззаботной, такой погружённой в свой маленький мир, где главными событиями дня были рисунки, контрольные и школьные секреты.        Потом её взгляд зацепился за Роберта. Лицо девочки мгновенно просияло еще больше.       — Папа!..        Она сорвалась с места и побежала к нему, придерживая одной рукой лямку рюкзака.        Роберт успел только присесть, прежде чем Сара налетела на него. Он крепко обнял дочь, прижав к себе чуть сильнее, чем собирался. На короткое мгновение глаза сами собой закрылись. От неё пахло детским шампунем, мылом, карандашной стружкой и ещё чем-то неуловимо домашним, отчего внутри становилось удивительно тихо. Он позволил себе задержаться в этом ощущении всего на секунду, прежде чем осторожно разжал руки.       — Ты опять рано приехал, — сказала Сара, внимательно разглядывая его лицо.       — Ты же говорил, что будешь позже.       — Сегодня получилось вырваться пораньше, — улыбнулся Роберт. — Ну, рассказывай. Как день прошёл?       — Нормально. Мы рисовали, но миссис Харпер сказала, что я слишком сильно нажимаю на карандаш. А ещё завтра контрольная.       — Слишком сильно нажимаешь? Значит, стараешься.        Сара улыбнулась, но почти сразу смешно наморщила нос.       — Неправда. Она сказала, что я просто злюсь.        Роберт на секунду задумался.       — Иногда злиться нормально, — произнёс он наконец. — Главное, чтобы злость не заставляла делать глупости.        Девочка посмотрела на него снизу вверх с той детской прямотой, от которой взрослым порой становилось не по себе.       — А ты злишься?        Вопрос застал Роберта врасплох. Он невольно отвёл взгляд к машине, словно искал ответ где-то за лобовым стеклом.       — Бывает, — признался он после короткой паузы. — Но я стараюсь держать себя в руках.       Сара кивнула так спокойно, будто этого объяснения ей было более чем достаточно, и, не задавая новых вопросов, забралась на пассажирское сиденье.       Роберт помог застегнуть ремень безопасности, привычным движением проверил, хорошо ли защёлкнулся замок, и слегка подтянул лямку.       — Пап, — недовольно протянула Сара, — я же не упаду.        На губах Роберта появилась едва заметная улыбка.       — Знаю. Но мне так спокойнее.        Роберт сел за руль, вставил ключ в замок зажигания и провернул его. Двигатель привычно вздрогнул, негромко зарычал, и старенький «Мустанг» плавно выкатился со стоянки. За окнами медленно поплыли школьный двор, припаркованные машины, родители, державшие детей за руки, учителя, провожавшие последних учеников взглядом. Через пару кварталов школьная суета растворилась в привычном городском потоке.        Сара заговорила почти сразу, будто только и ждала, когда они останутся вдвоём.       — А знаешь, кого теперь посадили со мной? Лили. Она вообще нормальная, только постоянно грызёт карандаши. Представляешь? Все карандаши у неё какие-то… пожёванные.       — Может, они вкусные? — невозмутимо предположил Роберт.        Сара звонко рассмеялась.       — Пап! Карандаши не бывают вкусными!       — Откуда такая уверенность?       — Потому что я пробовала… давно. Они ужасные.       — Вот видишь. Значит, у тебя уже есть экспертное мнение.        Девочка довольно заулыбалась и тут же перескочила на следующую тему, словно предыдущая перестала существовать. Она рассказывала про странный обед в школьной столовой, где картофельное пюре оказалось похоже на клей, про мальчишку из соседнего класса, который умудрился застрять головой между перилами, про будущую контрольную, которой боялась почти половина класса, и наконец, уже совершенно серьёзно, вновь вернулась к своей давней мечте.       — Пап… А может, всё-таки заведём собаку?        Роберт усмехнулся.       — Мы ведь уже обсуждали.       — Но я же буду сама с ней гулять.       — Даже зимой?       — Даже зимой.       — И в дождь?       — И в дождь.       — И убирать за ней тоже сама будешь?        Сара на секунду задумалась.       — Ну… почти сама.        Роберт тихо хмыкнул.       — Вот это «почти» меня и пугает.       Она театрально закатила глаза и отвернулась к окну, всем видом показывая, что взрослые совершенно не умеют принимать правильные решения.        Несколько минут в машине было слышно только негромкое урчание двигателя да шорох шин по асфальту. Потом Сара снова нарушила молчание.       — Ты сегодня тоже будешь спать?       — Немного.        Она тяжело вздохнула, словно заранее знала этот ответ.       — Ты всегда говоришь «немного», а потом спишь до самой ночи.       Роберт на мгновение сжал губы.       — Прости, солнышко. Сегодня постараюсь поспать поменьше. Хочу подольше побыть с тобой.       Едва слова сорвались с языка, он уже понял, что соврал. Не специально. Скорее по привычке, из того отчаянного желания хоть иногда соответствовать тому отцу, которым хотел быть. Организм после смены всё равно возьмёт своё. Он рухнет в кровать на пару часов, а проснётся уже под вечер, разбитый и с тяжёлой головой.        Сара внимательно посмотрела на него. Слишком внимательно для восьмилетнего ребёнка.       — Ты устал. Как обычно.        Роберт почувствовал, как пальцы сильнее стиснули руль. Костяшки побелели почти незаметно, и только через секунду он заставил себя расслабить хватку.       — Просто ночь была длинной.        Девочка молча кивнула. Ответ её устроил, а может, она просто давно привыкла к таким объяснениям. За окном один за другим проплывали дома, перекрёстки, автобусные остановки, витрины небольших магазинчиков. Самый обычный городской день, который для тысяч людей ничем не отличался от вчерашнего.        Роберт бросил взгляд в зеркало заднего вида. Сара уже смотрела в окно и тихонько напевала какую-то мелодию, бессознательно болтая ногами в такт собственному пению. На её лице не было ни тревоги, ни сомнений, только спокойная детская уверенность, что отец рядом, а значит, всё в порядке. И именно в этот момент Роберт особенно ясно понял одну простую вещь. Всё, что в нём ещё окончательно не сломалось, было связано с этой маленькой девочкой.       Он мог оказаться плохим мужем. Мог быть не самым правильным полицейским. Да и человеком, если говорить честно, далеко не безупречным. Но пока Сара смотрела на него с таким безоговорочным доверием, он не имел права перестать быть её отцом. Тем человеком, за которого можно спрятаться, если станет страшно.       — Мы сразу домой? — спросила Сара, не отрывая взгляда от окна.       — Да, солнышко.        Он выдержал небольшую паузу и улыбнулся уже искренне.       — Но знаешь что?       Девочка сразу повернулась.       — Что?       — Я купил твои любимые вафли.       Глаза Сары мгновенно загорелись.       — Правда?!       — Правда.       — Те самые? С шоколадом?       — Именно те самые.       — Круто!        Девочка захлопала в ладоши так искренне, будто речь шла не о пачке вафель, а о настоящем чуде. Роберт невольно улыбнулся шире. Иногда, чтобы сделать ребёнка счастливым, действительно требовалась всего лишь правильная упаковка сладостей. Жаль, что у взрослых всё было устроено куда сложнее…

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!