Вернутся к фанфику

Глава 4. Мертвый паук

27 октября 2026, 11:06
      — Будда, какого чёрта ты там копаешься?! — рявкнул Роберт, вжимая орущего и сыплющего испанской бранью мужика в угол тесной гостиной.        Дом оказался типичной каркасной дешёвкой Южного Бронкса: низкие провисшие потолки, стены, давно просившиеся под новый слой краски, и затхлый запах жареного лука, старых тряпок и дешёвого стирального порошка, въевшийся во все уголки. Каждый свободный метр здесь был занят чем-нибудь необходимым или просто не успевшим оказаться на помойке. Разнокалиберная мебель, коробки из-под посылок, пластиковые игрушки и стопки детской одежды громоздились вдоль стен, образуя шаткий лабиринт, где любое резкое движение могло обрушить очередную пирамиду бытового хлама.        Мужчина лет сорока, жилистый, с глубокими залысинами и безумным, загнанным взглядом, дёргался в руках Роберта скорее от панического ступора, чем от реального желания драться. Да, и если бы тот захотел, то мигом оказался впечатаным головой в ближайшую стену. Но то, что подозреваемый орал, как резаный, Роберт успел прочувствовать во всей красе. Но даже в этой ситуации, он действовал практически на автомате.       Захватив локоть, Роберт вывел руку на излом, тут же сместил корпус и перехватил центр тяжести. Мужчина потерял опору, тяжело качнулся вперёд, после чего Роберт, используя его собственную инерцию, развернул его и припечатал к продавленному дивану, пружины которого жалобно скрипнули в тот момент.       — Сиентате и каллате! — отчеканил Роберт на ломаном испанском, прижимая ладонью плечо задержанного. — Сиди и заткнись!       Мужчина продолжил что-то яростно выкрикивать, но уже заметно тише. Роберт надавил чуть сильнее.       — Спокойно. Хочешь поговорить — поговоришь. Но сначала перестань дёргаться, мать твою!        Со стороны донёсся грохот, затем приглушённое ругательство Будды.        Роберт резко повернул голову на шум и выкрикнул:       — Маккензи!       — Работаю!        Мужчина прокоичал ещё что-то гортанное, захлёбываясь смесью оправданий, страха и бессильной злости, однако Роберт уже перестал вслушиваться в отдельные слова. Прижатый к продавленному дивану, задержанный постепенно ослабевал, словно вместе с сопротивлением из него выходили последние остатки уверенности в том, что происходящее ещё можно обратить в свою пользу. Роберт удерживал его ровно настолько жёстко, насколько требовала ситуация, не позволяя тому рвануться обратно в комнату, и лишь убедившись, что мужчина больше не представляет непосредственной угрозы, немного ослабил хватку. После этого взгляд скользнул в сторону коридора, туда, откуда по-прежнему доносились крики, и Роберт понял, что оставаться здесь дольше нельзя.       Посчитав, что этот фланг зафиксирован, он двинулся по узкому коридору к кухне, откуда доносился женский визг, срывавшийся на хрип от перенапряжения голосовых связок.        Проходя мимо лестницы, Роберт машинально зацепился взглядом за перила и на мгновение замер. На верхней ступеньке, прижавшись друг к другу плечами, сидели двое детей: мальчишка лет восьми, худой, взъерошенный и слишком серьёзный для своего возраста, и маленькая девочка в пижаме с выцветшими принцессами. Босые ноги были поджаты под себя, пальцы крепко сцеплены, а круглые глаза смотрели вниз, прямо на происходящее. Они не плакали и не звали родителей, не пытались спрятаться или убежать. В их лицах застыло то пугающее оцепенение, которое Роберт слишком хорошо знал по подобным вызовам. Дети, которые успели усвоить простое правило: любое движение может привлечь внимание взрослых, а значит, лучше сидеть тихо и ждать, пока всё закончится.       «Твою мать…» — Роберт стиснул зубы, заставляя себя отвернуться, после чего перешагнул порог кухни.       Реакция сработала на полсекунды раньше мысли. Роберт инстинктивно втянул голову в плечи, одновременно пригибаясь всем корпусом, и картонная пачка с замороженными блинчиками просвистела буквально в нескольких сантиметрах от уха. Она врезалась в стену с глухим хлопком, картон разошёлся, а замёрзшие диски разлетелись по полу мелким ледяным крошевом. Почти следом в воздухе мелькнул тяжёлый силуэт чугунной сковороды. Она ударилась о дверной косяк с таким грохотом, что из гипсокартона вылетела щепа, оставив после себя рваную вмятину.       На крошечном пятачке кухни Будда пытался перекрыть собой проход, удерживая за запястья взбесившуюся женщину. Та извивалась в его руках с неожиданной для её комплекции силой, дёргала руками, пыталась вырваться и непрерывно извергала поток отборных пуэрториканских проклятий, причём адресованы они были, судя по всему, вовсе не полицейским. Взгляд женщины постоянно метался в сторону гостиной, где остался её муж, а интонации становились всё яростнее по мере того, как она выкрикивала очередное обвинение. Судя по количеству слюны, летевшей с губ вместе со словами, и тому, каким ядовитым становился голос, определение «кастрированный козёл» действительно выглядело едва ли не ласковым обращением по сравнению с остальным набором эпитетов.       Будда, несмотря на внешнюю леность и привычную насмешливость, держался уверенно. Он не пытался перетянуть женщину на себя и не отвечал на её крики, лишь крепко фиксировал запястья, стараясь не дать ей снова схватить что-нибудь с кухонного стола и использовать это в качестве импровизированного снаряда. При этом сам Будда выглядел так, будто оказался в центре особенно отвратительного семейного спектакля, который совершенно не входил в его планы на ночную смену.       Сама кухня тем временем окончательно превратилась в эпицентр локального взрыва. Разбитая банка томатного соуса растеклась по линолеуму густым бурым пятном, в свете лампы более напоминавшим кровь. Стол перекосился, одна из его ножек съехала в сторону, а вокруг валялись вилки, ножи, пластиковые контейнеры и разорванные пакеты с рисом. На полу хрустели осколки стекла, возле холодильника лежала перевёрнутая кастрюля, а дверца одного из навесных шкафчиков болталась на единственной уцелевшей петле. Вся эта картина выглядела так, будто семейная ссора успела пройти здесь полноценный артиллерийский обстрел, после чего решила не останавливаться на достигнутом.       Вызовы на «домашнее насилие» копы сорок шестого участка ненавидели лютой ненавистью. По сухой статистике департамента, именно на бытовухе гибло больше всего патрульных. Там не работала логика уличного дилера или холодный расчет взломщика. Здесь правила бал слепая, иррациональная истерика, замешанная на дешевом алкоголе, ревности и годах взаимной ненависти. В таких квартирах кухонный тесак шел в ход быстрее, чем офицер успевал раскрыть рот.       Обычно сценарий был до тошноты однообразен: пьяный муж калечит жену, патруль выносит ублюдка за шкирку, а по дороге к машине тот «случайно» спотыкается о бордюр или прикладывается затылком о дверной проем крузера, так, чтобы в памяти отпечаталось надолго. Нагрудная камера фиксировала лишь рывок и потерю равновесия. Процедура чиста, жаловаться некому. Но сегодня привычный расклад трещал по швам.       — Будда, о чем эта ненормальная орет?! — крикнул Роберт, перекрывая грохот падающей посуды.       Маккензи не отвечал, полностью уйдя в вербальный контроль. Он говорил быстро, мягко, понижая тональность, плавно переходя на испанский диалект и сбивая темп агрессии. Постепенно крик женщины перешел в судорожные всхлипы. А еще через минуту Будда выдохнул, отпустил её руки и повернулся к напарнику, утирая пот со лба:       — Говорит, муженёк снова нажрался. Они спустили две штуки баксов на его кодировку и реабилитационную клинику. Он клялся на Библии, что завязал. А сегодня она заходит, а он сидит с банкой перед телевизором. Ну ее и сорвало.        Роберт коротко кивнул. Алкоголь всегда был универсальным запалом для домашних скандалов, впрочем, и не только для них.       — Пошли к «пострадавшему», — с сарказмом бросил Роберт.        В гостиной муж всё так же сидел на диване, втянув голову в плечи. Свежий синяк под глазом наливался багрянцем, нижняя губа лопнула, шея была исполосована ногтями. Признаков ответной агрессии не наблюдалось, мужчина явно только защищался. На экране старого телевизора диктор новостей беззвучно открывал рот, вещая о биржевых индексах.       Будда встал напротив и задал пару коротких вопросов на испанском. Мужчина поднял мутные глаза, заморгал и начал сбивчиво, запинаясь, оправдываться. Роберт не понимал большинства слов, но лицо Будды начало стремительно вытягиваться.       — Комо? — переспросил Маккензи, нахмурив брови.        Мужчина всплеснул руками и ткнул пальцем под журнальный столик. Будда наклонился, поднял жестяную банку и посмотрел на напарника с такой кривой ухмылкой, что Роберт заподозрил неладное.       — Короче, цирк с конями, — хохотнул Будда, обнажая волчью улыбку. — Чувак реально в завязке. Перешел на безалкогольное. Наскреб центы на пару банок нулёвки, сел смотреть футбол. Жена увидела логотип, слушать ничего не стала и сразу пошла в атаку со сковородкой. Для неё «пиво» — это пиво, концепцию нулевого градуса ей никто не объяснил.       — Дурдом… — выдохнул Роберт, прижав пальцы к переносице, чтобы скрыть дернувшуюся усмешку. — Заявление писать будет?        Будда перевел вопрос. Мужчина округлил глаза, яростно замахал руками и затараторил что-то с нотками священного ужаса.       — Отказ, — подытожил Лукас. — Говорит, это его женщина, мать его детей, да и тёща его со свету сживет, если он копов натравит.        Роберт оглядел разгромленную комнату. Формально состав преступления был: телесные повреждения, нападение. По протоколу они могли упаковать хозяйку без всяких заявлений. Но вязнуть в бумажном аду из-за банки безалкогольной жижи перед концом смены не хотелось ни капли.       — Ладно, — вздохнул Роберт. — Иди просвети сеньору насчет разницы между лагером и безалкогольным солодом. А я попробую заполнить чертов бланк.       Прежде чем они выбрались из дома, Роберт испортил три бланка отчетности. Первый, пытаясь перевести путаные показания свидетелей; второй, перепутав графы времени; третий, когда дешевая казенная ручка лопнула под пальцами, оставив жирную чернильную кляксу на графе «характер повреждений». Любая помарка в протоколе сорок шестого участка могла стать поводом для вызова на ковер в отдел внутренних расследований и яростной взбучки раскаленной арматурой без вазелина прямо в зал.        Наконец, переписав всё начисто, отказ от претензий, отсутствие состава, первичное предупреждение, Роберт захлопнул планшет и вместе с Буддой, они вышли во двор. Сетчатая калитка скрипнула на ржавых петлях, и Роберт с досады пнул её носком берца.       — Какого хрена ехать в Штаты, если ты за десять лет не выучил ни слова по-английски? — проворчал он, поправляя воротник кофты.        Ночная улица тонула в сырой тишине. Одинокий фонарь мигал с сухим треском на отдалении, создавая неуютную атмосферу запустения.       — Думаешь, знание языка спасет их, когда сюда нагрянет миграционка с облавой? — отозвался Будда, усаживаясь за руль патрульного внедорожника. Панель приборов вспыхнула матовым зеленым светом. — Ставлю двадцатку, через год этот дом будет стоять заколоченным, а семейка поедет обратно за стену. Только вот белые воротнички не понимают одной простой вещи: если вымести отсюда всех нелегалов, экономика просто встанет раком. Ни один белый американец не пойдет собирать клубнику на плантациях или крутить гайки в мазуте за семь баксов в час. Все хотят пить латте на овсяном молоке и сидеть в коворкингах.        Роберт хмыкнул, глядя на темные фасады, мелькавших за окном зданий.       — Слушай, философ, — протянул он, устраиваясь на пассажирском сиденье поудобнее, чтобы бронежилет не сильно давил на плечи. — А ты-то где так шпрехать по-испански научился? На курсах в Академии тебя точно не было.        На лице Будды расплылась наглая, масляная улыбка.       — Во Флориде, старик. Мне было шестнадцать, и у нас по соседству жила миссис Кармен Герреро. Преподавала язык в местном колледже. Господи Иисусе, Роберт… более горячей латины планета еще не производила.       Роберт повернул голову, уже понимая, к чему идет рассказ.       — С моего домика на дереве открывался безупречный оптический коридор на её бассейн, — мечтательно прищурился Будда, выруливая на проспект. — А сеньора Герреро обожала загорать топлес. Я выучил все неправильные глаголы только ради того, чтобы у меня был повод зайти к ней за солью и посмотреть в эти бездонные глаза… и всё, что находилось чуть ниже.        Роберт не сдержался и расхохотался, откинувшись на подголовник:       — Так вот откуда у тебя этот академический акцент.       — Диос мио! — с пафосом выдал Будда, прижимая руку к груди. — Эти два божественных холма обучили меня жизни лучше любого гарвардского профессора.        К трем часам ночи город окончательно завяз в предрассветном оцепенении. Бары закрылись, последние пьяницы расползлись по норам, трафик вымер. Светофоры отщелкивали пустые циклы, заливая мокрый асфальт, зелёными, желтыми и красными пятнами.        Вызов упал на планшет. Голос диспетчера в динамике звучал сухо, но с едва уловимой ноткой недоумения:       — Двенадцать-семь, код два. Уэбстер-авеню, частный сектор. Анонимный звонок от соседей. Громкая музыка, подозрение на сатанинский ритуал, возможное жестокое обращение с животными. Заявитель утверждает, что видел жертвоприношение кошки.        Будда издал протяжный свист:       — Сатанисты в Бронксе? Мы вернулись в восьмидесятые?        Когда машина затормозила у указанного адреса, из глубины двора аккуратного двухэтажного дома действительно глухо долбил тяжелый гитарный рифф, а низкий, перегруженный бас заставлял вибрировать стекла на первом этаже.        Роберт и Будда бесшумно толкнули деревянную калитку и вошли в темноту заднего двора.        Картина маслом: на стриженом газоне криво, явно по туториалу из сети, была начерчена белым мелом пентаграмма. Вдоль линий горели толстые парафиновые свечи из «Волмарта». Вокруг круга толпилась группа подростков, человек восемь, все в черных балахонах, с размазанным черно-белым гримом на лицах под норвежский блэк-метал, ну, или же старый добрый «Кисс»        Музыка оборвалась на полутакте, стоило тяжелым ботинкам офицеров скрипнуть по гравию. Подростки замерли, как суслики перед комбайном. В наступившей тишине отчетливо раздалось низкое, довольное урчание. Роберт опустил взгляд. На плетеном садовом диване, свернувшись в плотный лоснящийся шар, спала огромная черная кошка. Услышав шаги, она лениво приоткрыла один желтый глаз, зевнула, показав розовый язык, и снова уткнулась мордой в хвост.       — Доброй ночи, адепты тьмы, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес Роберт. — Поступил сигнал о кровавом жертвоприношении.        Подростки испуганно переглянулись. Вперед выступил долговязый парень в кожаной косухе не по размеру:       — Сэр… мы ничего не… это просто косплей. Вечеринка. Никаких жертвоприношений.        Роберт присел на корточки, провел пальцем по белой полосе на траве и понюхал. Обычный школьный мел. Следом он оглядел раскладной стол: ни алкоголя, ни шприцев, ни травы, только батарея банок энергитиков, чипсы и пачки с жевательным мармеладом.       — Чей зверь? — кивнул Роберт на диван.       — Мой, — пискнула невысокая девчонка с выкрашенными в зеленый цвет прядями. — Это Люцифер. То есть Люси. Она просто любит спать рядом, когда мы тусим…        Будда обошел периметр, проверил сарай и вернулся, пряча усмешку за серьозной миной:       — Соседи решили, что вы здесь потрошите скот во славу Сатаны.       — Мы вырубим колонку! — поспешно затараторил парень в косухе. — Прямо сейчас, сэр! Всё смоем из шланга!        Роберт поднялся, отряхнув руки. Он смотрел на этих перепуганных детей и видел лишь неуклюжую попытку казаться опасными в мире, который был по-настоящему жесток. Они играли во тьму, не имея ни малейшего понятия о том, как она выглядит на самом деле.       — Музыку заглушить до нуля, — негромко, но веско сказал он. — Мел смыть. И послушайте меня, детишки: играть в монстров весело, пока вы не столкнетесь с настоящими чудовищами. В жизни всё дерьмо начинается не с пентаграмм, а с первого пакетика героина, венерической дряни и залетов в шестнадцать лет. Не ищите себе проблем там, где их нет. Окей?       Подростки закивали, как торпедные балванчики в салоне участника экстремальной езды.       — Ну, а если надумаете все же попробовать повеселиться, или как это у вас сейчас называется, то хоть предохраняйтесь. На это вроде мозгов должно хватить. — бросил напоследок Роберт и увидел, как кивки стали еще более энергичными.        Когда же калитка за их спинами захлопнулась, Будда прыснул со смеху:       — Трезвые сатанисты на энергетиках. Господи, куда катится этот гребаный мир…       — К чертям он катится, Будда, — глухо отозвался Роберт, шагая рядом.— Как и всегда.        Они снова влились в пустые вены ночного города.       Радиостанция монотонно шипела фоновым трафиком: где-то проверяли угнанный «Седан», где-то бродяга уснул на железнодорожных путях. Город и система жила своим размеренным, безразличным ритмом.       Роберт смотрел в боковое стекло. Тени зданий мелькали, сливаясь в сплошную серую стену. Мысли, которые он пытался заглушить рутиной вызовов, возвращались обратно, как рвотные позывы. Растерзанный мальчик в морге… Даркнет-видео… Сара с золотой медалькой на тонкой шее… Карен, тихо целующая его в небритую щеку…        На перекрестке возле заброшенного мотеля мелькнул женский силуэт. Короткая лакированная юбка, обнаженные худые ноги, дешевый полушубок из искусственного меха. Девушка зябко переступала с ноги на ногу на ледяном ветру, оценивающе провожая взглядом медленно ползущий патрульный внедорожник.        На долю секунды, вспышкой расфокусированного зрения, Роберту показалось, что из-под светлого парика на него смотрят глаза Эшли.       Сердце пропустило тяжелый, глухой удар. Он резко обернулся через плечо, вглядываясь сквозь тонированное заднее стекло, но фигура уже растворилась в полумраке под козырьком какого-то магазина.       — Ты чего дергаешься? — покосился на него Будда.       — Показалось… — сухо бросил Роберт и уставился перед собой расфокусированным взглядом.        Эшли тоже была проституткой. Только другого уровня. Дороже. Своего рода элитный сервис, где клиенты платили не только за тело, но и за иллюзию статуса. Их первая встреча была настолько абсурдной, что запомнилась навсегда.       Тогда белый лимузин с затемнёнными стёклами врезался в крыльцо обычного частного дома, проломив перила, расколов бетонную ступень и напрочь перепахав весь газон. Хозяин орал так, что его было слышно за квартал. Из салона лимузина доносился запах дорогого алкоголя и сладковатый химический шлейф, который не спутаешь ни с чем.       Когда Роберт и Будда подошли к машине, они на секунду действительно не поняли, кого задерживать первым: владельца дома, готового разорвать всех на части, или пассажиров. Внутри находились трое мужчин — богатые ⁠японцы, как выяснилось позже, — и две девушки. Мужчины были в состоянии, которое нельзя назвать просто «под кайфом». Зрачки расширены, движения несогласованные, речь липкая смесь английского и родного языка. Они смеялись, словно происходящее было частью дорогого аттракциона. Эшли сидела на заднем сиденье, опустив голову, её длинные светлые волосы закрывали лицо. Она выглядела почти безучастной, но когда Роберт открыл дверцу, она подняла глаза. В них было не столько опьянение, сколько усталость.       Тогда пришлось действовать быстро: отвести в сторону хозяина дома, вызвать дополнительный наряд, стабилизировать ситуацию, убедиться, что никто серьёзно не пострадал. А потом деньги и очень крутые адвокаты сделали своё дело. Страховая компания, частные договорённости, извинения через посредников — дело растворилось в бумагах так же быстро, как и возникло. Удивительно, насколько легко иногда гасится пожар, если у тебя достаточно ресурсов.        Роберт смотрел на дорогу и думал о том, как тонка граница между хаосом и его маскировкой. Уличная проститутка на холодном тротуаре и девушка в лимузине с иностранными богачами — формально разница огромная. По сути — меньше, чем принято считать.       — Слушай, а может, развернемся и снимем ту кралю? — лениво протянул Будда, постукивая пальцами по рулю. — Я б сейчас не отказался от хорошего минета прямо на капоте.       Фраза прозвучала обыденно, со стандартной полицейской сальностью, но Роберта словно хлестнули наотмашь электрическим проводом. Мышцы лица мгновенно окаменели, челюсти сжались с глухим хрустом.       Будда уловил перемену в напарнике, скосил глаза и расхохотался:       — Да расслабься ты, Барнс! Шучу я. Ты какой-то угрюмый в последнее время.        Роберт ничего не ответил. Он отвернулся к холодному стеклу. Внутри поднималась настоящая, удушливая тьма. Он изменял Карен. Изменял методично, хладнокровно, находя себе сотни оправданий: сброс стресса, война, контузия, непонимание дома. Но правда была проще и омерзительнее: он был предателем. Он лгал женщине, которая любила его чистой, святой любовью, возвращался в их постель, смывал с себя запах чужих духов и смотрел в глаза дочери.       «А если она узнает?..»        Что если Карен когда-то узнает о его измене?! Что будет дальше?! Что, черт возьми, ему тогда делать? Ведь правда, просто убьёт Карен, а их брак и годы жизни вместе разрубит на мелкие окрававленные куски… Воздух в легких вдруг закончился. Желудок свело резкой, режущей судорогой. К горлу подкатил горячий желчный ком.       — Тормози, — хрипло выдавил Роберт.       — Чего? — Будда сбавил ход.       — У круглосуточного притормози. Мне надо отлить. Живо.       Машина вильнула к обочине возле обшарпанной заправки. Роберт щелкнул замком ремня безопасности, потянулся к груди и резким движением отстегнул нагрудную камеру от крепления на бронежилете, швырнув её на торпеду.       — Эй, ты куда без фиксатора? — нахмурился Будда, в голосе прорезалась непривычная для этого человека настороженность.       — Две минуты, — бросил Роберт, вываливаясь из салона на сырой ночной воздух.       Он влетел в стеклянные двери магазина, не видя сонного индуса за бронированным стеклом кассы, пронесся мимо полок со снеками и толкнул хлипкую дверь с табличкой «Уборная». Роберт едва успел добежать до раковины, как его вывернуло наизнанку. Тяжелые, спазматические рвотные позывы скрутили тело пополам. Он вцепился побелевшими пальцами в скользкие края керамики, чувствуя, как по вискам градом катится холодный пот, а в глазах лопаются капилляры. Наружу выходили остатки мерзкого остывшего кофе и желчь.       Приступ отпустил лишь через пару минут.       Тяжело хрипя, Роберт повернул вентиль до упора, подставил ладони под ледяную струю и начал жадно умывать лицо, смывая кислоту и пот. Выпрямившись, он поднял взгляд на мутное, покрытое разводами зеркало. Из зазеркалья на него смотрело нечто чужое. Осунувшееся, серое лицо, темные провалы глазниц, в которых застыл первобытный страх. Не перед пулями… Не перед смертью… Страх перед самим собой…        Перед ним был пес. Цепной пёс системы, дрессированный убивать и подчиняться, утративший всё человеческое. И самое страшное Роберту нравилась эта власть. Нравилось, как сжимаются от страха люди при виде его жетона, нравилось ощущение холодного оружия под рукой. Он утешал себя тем, что он — защитник, что он стоит по эту сторону черты, отделяющей мир от таких психопатов, как Джозеф Вэлкро. Но эта грань истончалась с каждой сменой…        Роберт сорвал со стены бумажное полотенце, наспех вытер лицо и шею, скомкал бумагу и швырнул в урну. Заставил плечи расправиться. И в этот момент рация на нагруднос креплении ожила с резким, сухим треском, а следом искаженный голос Будды хлестнул по ушам:       — Роберт, давай к машине. У нас десять-тринадцать, возможно убийство.        Роберт закрыл глаза, досчитал до четырех и выдохнул. Маска снова встала на место.       — Уже иду.       По прибытию на нужный адрес, Роберт и Будда, даже не выходя из машины увидели ту, кто скорее всего и позвонила в полицию. Не сказать, что звонящих можно было делить на «добропорядочных саморитянинов» или «невыспавшихся клерков», но приметные личности случались. Примером, прямо у подъезда к которому подошли Роберт и Будда, сидела пожилая темнокожая женщина в застиранном фланелевом халате поверх сорочки нервно сжимавшая в пальцах незажженную сигарету. Эдакий, всевидящий глаз всего района, знавший «Что? Куда? Во сколько? В каких позах?». Завидев полицейских, ответственная дамочка, сделала шаг навстречу, громко заявив:       — Ну наконец-то приехали настоящие копы!        Будда недоуменно вскинул бровь; поправляя кепку.       — Настоящие? Это как понимать?        Женщина фыркнула, удивившись самой необходимости объяснять.       — Полчаса назад сюда уже приезжали двое. С жетонами. Сказали, что на вызов. Поднялись наверх и торчали там минут двадцать.       Женщина указала костлявым пальцем на тёмные окна второго этажа.       — И что? — спокойно уточнил Роберт.       — А то, что до их прихода тут было тихо, как в могиле. А потом из квартиры два-це — крики. И грохот. Я не глухая.        Будда скользнул по дамочке взглядом и позволил себе лёгкую усмешку.       — И вы это так уверенно определили?        Женщина смерила его холодным взглядом.       — Молодой человек, у меня бессонница уже десять лет. Я пересмотрела столько криминальных сериалов, что могу отличить бытовую ссору от драки. Это была драка.       — А эти офицеры выглядели как мы? — уточнил Роберт, бросая взгляд на нужное окно. — В смысле, в гражданском, но при экипировке?        Женщина покачала головой.       — Не совсем. Оба белые. И одеты одинаково. Не форма, но и не как вы. Как будто из одного магазина вышли. Еще ботинки, знаете, как у военных.        Будда и Роберт переглянулись. Взгляд длился долю секунды, но в нём уже читалось одно и то же — все дурно пахнет.       — Квартира два-це? — переспросил Роберт.       — Два-це, — подтвердила женщина. — Второй этаж, справа по коридору.        Роберт кивнул, приподнимая винтовку:       — Оставайтесь здесь, мэм. Ни к кому не подходите.       — Я и не собиралась, — сухо ответила женщина, усевшись на ближайшую лавочку и закурив.        Пройдя к двери подъезда, Будда негромко хмыкнул в полоборота к Роберту.       — Вот это тётка, мне бы ее спокойствие.       — Тебе то? — сдавленным голосом бросил Роберт в спину своего напарника, которого наверное и второе пришествие не удивило бы.        Стоило им зайти в подъезд, как в ноздри ударила неприятная вонь вездесущих кошачих меток и некачественной, отсыревшей штукатурки. Тусклая лампочка на лестничной клетке едва рассеивала мрак. Роберт пошел первым, ведя стволом винтовки по секторам и держа палец на ствольной коробке над спусковым крючком. Будда прикрывал тыл, контролируя левый фланг и верхние пролеты.       Ступив на площадку второго этажа, Роберт замер, и жестом показал Будде тоже остановиться. Даже отсюда было видно, что двери нужной им квартиры были приоткрыты, но замок, как ожидал Роберт не был грубо выбит, а аккуратно вскрыт с профессиональной аккуратностью, лишь металл вокруг дверной ручки был чуть согнут.        — Пошли, — Роберт двумя пальцами указал на дверь и сделал жест «обход».       Выскочив на этаж, Будда сразу же встал справа от косяка, перехватив автомат и держа дверь под Роберт глубоко вдохнул, чувствуя как напрягается каждый мускул в его теле и легонько толкнул дверь носком ботинка. Створки разошлись без скрипа. А потом резкий рывок!       — Полиция! Не двигаться! — рявкнул Роберт, врываясь в прихожую и нарезая сектор влево.       — Чисто! — отозвался Будда, перекрывая правый угол.        Они двигались плотной двойкой, стволы фонарей разрезали пыльный полумрак. Внутри стоял абсолютный, могильный штиль.        Гостиная была перевернута вверх дном, но это не было хаотичным погромом наркоманов. Книги скинуты с полок, системный блок компьютера вскрыт, жесткий диск грубо вырван с мясом проводов, ящики комода выдвинуты и прощупаны. Здесь искали носители информации. Целенаправленно и быстро.        Будда кивнул в сторону распахнутой двери спальни, плавно смещаясь вдоль стены. Роберт прикрывал коридор и кухню.       — Роб… — негромко позвал Лукас из комнаты. В его голосе не было паники, только тяжелый, оседающий холодок. — Сюда.        Роберт перешагнул через разбросанные вещи и вошел в спальню. Луч тактического фонаря на стволе уперся в центр комнаты.        На засаленном персидском ковре, раскинув руки в стороны, лежало тело. Даже в мертвом, обескровленном свете лицо опознавалось мгновенно: впалые щеки, жидкая бородка, остекленевшие, уставившиеся в потолок глаза. Из-под распахнутого ворота грязной футболки выглядывала татуировка: массивный черный паук, лапы которого уходили к ключицам.        Паук…        Грудь трупа была пробита двумя аккуратными, расположенными в паре миллиметров друг от друга пулевыми отверстиями, строго по центру масс, в область сердца. Третье отверстие зияло точно между бровей: ровный входной канал, опаленные пороховыми газами края кожи и выбитая с затылка каша на ковре.        Никакой борьбы. Никаких лишних гильз на полу. Стреляли с глушителем, гильзоулавливатель или аккуратная работа профессионалов, собравших латунь за собой. Классическая двойка в корпус, один в голову… Армейский стандарт ликвидации…       — Твою мать… — протянул Будда, скривившись и опуская ствол карабина. — Может, из дневной кто подсуетился? Или из наших до кого-то не дошло, что этот ублюдок нужен был живым? Роузи все-таки с парнями решила устроить «Время Касла»?        Роберт медленно опустился на корточки рядом с трупом. Он не прикасался к телу. Он слишком часто видел такие раны в провинции Гильменд, когда спецы из «Дельты» зачищали схроны талибов.       — Вспоминай, у кого из наших, кроме меня, армия за плечами?       — Мне тебе пол участка назвать? — съязвил Будда из-за спины. — Беннет, однояйцевые, да и еще человек пятнадцать!        Роберт медленно выдохнул, поднимаясь на ноги и глядя на остывающего мясника, который больше никогда никого не убьет и, главное, уже никому ничего не расскажет.       — Будда.       — Оу?       — Вызывай чёртовых федералов и передай, что их Паук немного дохлый.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!