Нет теперь покоя мне

— Неужели… это конец? — надломленный голос юной девушки разносится по пустынному полю. Когда-то родные, теперь кажущиеся совсем чужими, зеленые глаза смотрят на неё, пустые и бездушные. Она тяжело сжимает ткань собственной рубашки в области груди, там, где в диком ритме, задыхаясь от отчаяния, бьется сердце, раскотолое на мелкие куски, когда-то представляющие собой любовь к светлому, чудесном мальчику. — Ответь мне… Мрачная усмешка украшает лицо напротив, залитое тенью предательства. — Кристофер! Девушка хочет сделать шаг к нему, но ноги словно налились свинцом, чувствуя, как сама душа противится подходить ближе к милому лицу. — Что ты хочешь услышать, Марго? — подобный ведру ледяной воды голос окутывает её с головы до ног, — я наконец прозрел. Ты мне не нужна, глупышка. И остатки той хрупкой, едва бьющейся надежды, осыпаются на дно живота горечью и обидой. — Отлично, — шепчет она, скорбно опустив голову. Девушка делает глубокий вдох, хрипит глубоко в груди, и поднимает глаза, сияющие злостью. — Тогда, именем Богини Джуно, покровительницы живого, я объявляю тебя предателем, Кристофер Гатаки. Слова пеплом оседают в горле, оставляя едкий привкус, но Марго упрямо сглатывает и не позволяет себе колебаться. Вокруг них сияют ярко-белые, почти ослепляющие, искры, а завывания ветра похожи на высокий девичий смех. Глаза врага смотрят на неё, праведный огонь трещит в их глубинах. Раньше она отдала бы всё на свете, чтобы утонуть в их зелени, похожей на самое теплое поле в летний день. Ветер тогда пах пряной любовью, согревающей грудь. Теперь это похоже на вязкое болото, угрожающее утянуть за собой в пучины Ада, в воздухе чувствуется запах гари, в ушах звенит. — Попробуй, птичка. От знакомого прозвища грудь замирает, сердце прекращает свою работу лишь для того, чтобы завыть в агонии, оставляя горячие слезы стекать в озеро печали, похожей на горючее, угрожающее вспыхнуть. Марго смотрит в небо и короткая мольба приносит ей в руки сверкающее в солнечных лучах оружие. Длинный, изысканный меч идеально сидит в руке. На рукояти хищная птица широко открывает рот. Глубокий вдох — и она мчится вперёд, жесткая и гневная. Кристофер демонстрирует острые зубы. Его ногти растут, заостряясь, пока не станут подобными когтям, смертоносные и крепкие. Зелёные глаза опасно сверкают, глядя на жертву, летящую прямо в пасть. Не колеблясь и мгновения, он мчится вперёд. Сам воздух между ними трещит в ожидании крови. Крики птиц, и до того тихие, теперь совсем прекратились. Когти врезаются в металл меча, грубо скрипя. Девушка морщится, напрягаясь. Пальцы крепко вцепились в рукоять, упрямо двигая её вперёд. Блестят острые клыки, когда с щелчком зубы впиваются в мясо нежной девичьей руки. Горячая кровь наполняет рот, стекая по горлу быстрыми глотками. Воздух разрывает болезненный вскрик. Марго с усилием поднимает ногу, тяжелый удар приходится в живот парня. Тот кряхтит, выпуская руку из цепкой хватки. Девушка не позволяет себе передышки. Рука пульсирует острой болью, но она лишь сжимает крепче зубы, пока те не заскрипят, и направляет острие меча в сердце. Она избегает подсечки лишь чудом, кровь медленно стекает по коже, окрашивая белую рубашку. — Не так просто, милая, — Кристофер облизывает клыки, не сводя взгляда с места укуса. Эмоции, различить которые девушка даже не пытается, горят в глубине зелёных глаз, обжигая. — Ну же, Маргоша, давай, покажи своей Богине, чего ты достойна. Слова жалят, но теперь это чувство, с которым приходится мирится. Любовь, которая была раньше, не вернется, как бы не боролось сердце, сжатое в тиски холодным взглядом. — Моя Богиня будет пировать на твоих костях, лишенный. Кажется справедливым называть его так. Лишенный Божьей милости, любви девушки, дома и Родины, которые он так жестоко предал. — Стоило ли оно того, Кристофер? — Это всё будет стоить того, если я увижу твой труп под идолом твоего жалкого Бога. Светлое небо разрывает грохот молнии, дрожит земля, уши наполняет знакомый звон, похожий на предупреждение. — Молчи. Конечности сковывает ледяной холод, но животная кровь бурлит от того лишь сильнее. Девушка замахивается мечом, её руки болят, а ноги едва держат, но она чувствует знакомый шёлк Божественного благословения на своей спине, подталкивающий её. Меч горит, похожий на раскаленную магму. Кожа вот-вот начнет пузырится, даже на деревянной рукояти, но девушка глубоко вдыхает. Легкие наполняются горячим воздухом, обжигая само нутро. В ушах звенит. Девичий смех, слабое присутствие в воздухе, поселяется в глубине костей. Металл разрывает кожу, оставляя за собой кровавые полосы. В ответ на бледной коже остаются следы от когтей. Они всегда были двумя половинами одного целого. Там, где заканчивалась она, начинался он. Их кровь горела одним огнём, губы знали отпечатки друг друга, словно они были рождены друг для друга. Их оружия не должны были быть обращены друг против друга, их сердца не должны петь в агонии, стоя рядом. Но так и происходит. Они знают друг друга так хорошо, что не могут победить без поражения. В конце концов, он — её победа, а она — его. И когда их колени подгибаются, а руки уже не способны подняться, их битва завершается. Они едва дышат, окруженные сиянием своей Богини. — Это не конец, птичка. — Будешь драться со мной в Подземелье? Тяжелый стук ботинок заглушает острый звон в ушах. Кожаные перчатки грубо хватают парня под руки, поднимая. Его голова беспомощно покачивается. — Что за жалость, — грубый голос окружен тьмой, которая перекрывает Божественный свет. Девушку собираются взять, когда молния гремит над их головами. Кожаные перчатки скрипят, песок шуршит под ногами. — Он занят. Не поможет, — другой холодный голос накладывается сверху. Щелчок языком является единственным признаком их негодования. — Тогда пусть её сожрут шакалы, — плевок. И на закате дня, под острым взглядом горящих глаз, напоминающих само золото, это не конец их истории. В одной из вселенных это начало.