Вернутся к фанфику
Часть 1
31 января 2026, 00:00Стёртая подошва вязнет в раскисшей от непрекращающегося дождя дороге. Дорога незаасфальтирована, и бурые комья грязи вперемешку с мелким гравием пристают к бывшим некогда белыми кроссовкам. Феликс поправляет капюшон, натягивая сильнее, и прячет руки в бездонных карманах огромной худи, чёрного как сажа оттенка. Дождь почти прекратился, только мелкая морось лениво накрапывает монотонными, надоедливыми капельками.
Феликс сворачивает в сторону, наконец выбираясь к пустынному шоссе, белая краска на разметках слегка слезла, видимо, всё от того же дождя, что казалось, затопит уже всё на свете, и скоро город окажется под водой, прямо как Атлантида. Феликс читал об Атлантиде когда-то очень давно: мифический город-государство, ушедший под воду за один день. Кажется, Сеул скоро повторит её судьбу — последний ясный и солнечный день был вероятно, месяц назад.
Парень перелезает через низкую ограду, отделяющую лесистую часть от дороги, и поскрипывая подошвами по влажному, чёрному асфальту, бредёт вперёд, глядя куда-то вдаль, где горят миллионы, а может и без преувеличения, миллиарды огней. По левую сторону расположена река Хан, мосты пылают далеко, а вода спокойно рябит от оседающих пылью мелких серых капель.
Феликс вздрагивает от внезапного сигнала автомобиля и резкого света фар, разрезавших ночные сумерки.
— Эй, тебе что, жить надоело?! Чего прёшь посреди дороги?! — испуганный крик водителя из спущенного окна заставляет парня дёрнуться в сторону, сжать кулаки в карманах и замереть на дороге ближе к обочине, наблюдая за тем, как машина, вильнув в сторону, чтобы избежать столкновения, уносится прочь, моргая ослепительно яркими фарами. Такими же яркими как и все сеульские огни.
Сеул никогда не спит. Так же как и он, Феликс — ночь его любимое время суток. Ночью можно стать невидимым, жаль, всё же не по-настоящему — водитель всё-таки увидел его в свете фар своего хёндэ, его одинокую, потерянную фигурку, кажущуюся больше, чем она есть, в складках худи, что больше на два размера минимум. Он провожает взглядом исчезнувшую впереди машину и прибивается ближе к краю шоссе, на случай, если сзади вновь поедет какой-нибудь нежданный водитель.
И куда люди едут так поздно? Наверное, возвращаются домой после командировки, поздней смены или какой-нибудь семейной поездки. Он представляет, как мужчина, что накричал на него минутой ранее, останавливает машину на подземной стоянке многоквартирного дома, отстёгивает ремень, радуясь, что не сбил чокнутого парня, что шатается ночью по проезжей части, в нетерпении поднимается на лифте на десятый этаж, а дверь ему открывает улыбчивая сонная жена с глубокими морщинами в уголках глаз и вьющимися короткими волосами, говорит, что ждала его и не ложилась спать и что сейчас согреет чайник. Или может у неё вовсе нет морщин, а волосы прямые и длинные, достают почти до пояса. А может, вместе с ней его спешат встретить двое детишек, милая девочка с круглыми щеками в цветастой пижамке и мальчик постарше, выше ростом и с глазами-щёлочками — или наоборот. А может этаж вовсе не десятый, а пятый или седьмой, или этот мужчина живёт в маленьком доме на окраине Сеуле, с железной крышей, маленькими окнами и забором из частокола…
Феликс моргает, ускоряя шаг, хотя спешить абсолютно некуда. За поворотом мелькают высокие дома с кое-где горящими окнами и парк, где жители по утрам катаются на велосипедах и совершают пробежки, со вставленными в ушах наушниками, держа в руках бутылку разрекламированной витаминной воды или собачий поводок, дети катаются на скейтбордах или самокатах, запускают в небо воздушных змеев или гелевые шарики всевозможных расцветок, пожилые люди медленно гуляют, заложив руки за спину или поддерживая друг друга за локоть. Сейчас, в столь поздний час, там тихо, никого нет, лишь дежурно горят фонари, и Феликс направляется прямиком туда.
Качели мокрые, и приходится залезть на узкое сиденье с ногами и встать во весь рост, чтобы не намочить джинсы. Ему удаётся немного покачаться, прежде чем нога неуклюже соскальзывает, и парень кубарём падает наземь, благо падение смягчает специальное упругое покрытие. Он практически не ощущает боли — ничто, по сравнению с тем, что ему приходится испытывать на регулярной основе.
Он вспоминает, что завтра всё ещё не выходной и придётся идти в школу. Иначе тётка накажет, а рука у неё тяжёлая. Он сглатывает сухую слюну, потирает запястье, укрывается от дождя под детской горкой — тесновато, но зато появляется ощущение безопасности. Вот бы просидеть здесь всю жизнь. Никогда не возвращаться в дом тёти, которая каждый день ворчит, что он только занимает место в её доме зря, бездельничает и попусту отнимает её время и силы, у неё нет столько денег, чтобы прокормить ненужный ей голодный рот, пусть школа берёт на себя все обязанности по воспитанию и уходу, а то на что же уходят её налоги. Феликс с радостью бы проводил в школе большую часть времени, посещал бы всевозможные кружки и гонял бы мяч с друзьями в огромном школьном дворе, сидел бы в уютной просторной библиотеке, только вот в школе ничем не лучше. Одноклассники в основном делятся на две категории — те, что косятся на него с опаской и неодобрением и всячески избегают, и те, что преследуют на каждой перемене, в каждом углу, не давая покоя. Только один одноклассник более менее дружелюбно повёл себя с ним несколько раз, серьёзный паренёк по имени Ким Сынмин. Ну ничего, школа вот-вот закончится, осталось потерпеть совсем недолго.
Он прерывисто тянет носом влажный ночной воздух: середина весны, воздух пропитывается сыростью и цветением и постепенно теплеет. Рецепторов обоняния касается запах токбокки, и желудок внезапно сводит от голода. Последний раз он ел ещё днём, когда тётка всё-таки принесла ему обед, но не изменяя себе — перед тем как поставить тарелку перед ним, накричала за то, что он снова прогулял последние два урока.
«Лентяй, бездарь, а учиться кто будет?! Или всю жизнь будешь у меня на шее сидеть? Я тебя кормлю-одеваю, хоть бы раз спасибо сказал! Вот уж подарочек достался от сестрицы, померла, а мне теперь с её непутёвым отпрыском возиться!»
Феликс подтягивает острые колени к груди и шарит по карманам худи и джинсов, в тщетной надежде найти хоть немного денег. От внезапного чувства голода немного кружится голова — или это от качелей, на которых он всё же успел покачаться несколько минут? Феликс выползает из-под горки, встаёт на ноги, шлёпает прямо по луже к выходу из парка, от чего заношенные кроссовки неприятно хлюпают. Аромат токпокки лишь усиливается, рот наполняется слюной, желудок спазмируется. Впереди на углу улицы он видит маленькую круглосуточную закусочную, и ноги сами несут его туда.
Через запотевшее стекло юноша заглядывает внутрь — кроме пары мужчин, что сидят в самом углу на перевёрнутых ящиках и потягивают соджу с пивом, в помещении никого нет. Хозяин, мужчина невысокого роста с редкими, уже тронутыми сединой волосами с пробором на левую сторону, маячит в проёме, где-то в глубине кухни. На стойке возле пёстрого рекламного плаката уже лежат две порции токпокки и жареной хрустящей курицы, очевидно, предназначающиеся этим двоим, единственным ночным посетителям, кажется, хозяин ещё не успел их отнести, суетясь на кухне, а помощников не наблюдалось.
Феликс заходит внутрь, как в тумане, хватает одну из порций и торопится обратно к двери, но хозяин предсказуемо замечает:
— Эй, мелкий, ты что делаешь?! Вернись! Надо заплатить… эй, эй!!!
Феликсу становится всё равно на его ругань, он на ходу запихивает в себя еду и, едва не давясь, бежит подальше от закусочной, но не успевает даже завернуть за угол.
— Эй, мелюзга, ты что творишь, совсем обнаглел?! Это был наш заказ, ты не можешь так просто приходить и воровать еду! — один из двух посетителей, тот что рослее и крупнее, оказывается проворнее парнишки и хватает его за шиворот. — Совсем что ли спятил, мелкий воришка! Мы сейчас же звоним в полицию!
— Постой, может, он всё-таки сможет заплатить, может быть, у него есть какая-то мелочь? Пусть тогда забирает эту порцию, а я могу и подождать и съесть следующую, мы ж никуда не торопимся, — хмурится его товарищ, что вместе с хозяином закусочной выбежал следом. — Эй, пацан, у тебя ведь есть деньги?.. Дождь усиливается, давайте зайдём внутрь и поговорим…
— Да какие у него деньги, он просто наглый, бессовестный воришка! Что, думал поесть нахаляву?! Как бы не так! — кипятится хозяин и суетливо кланяется перед посетителями. — Господа, я сейчас же приготовлю ещё порцию, а этого бродягу надо немедленно сдать в полицию, пусть они с ним разбираются! Ишь чего удумал, просто так зайти, взять еду и не заплатить! Работать иди, дармоед! Звоню в полицию немедленно!
— Да вы посмотрите на него, он же несовершеннолетний, даже школу ещё не закончил, судя по всему…
— За свои поступки нужно нести ответственность!
Феликс смотрит на вздувшийся на виске хозяина закусочной желвак, на сжатые плотно губы всё ещё держащего его рослого мужчины, хочет сказать: «Простите, но у меня нет денег, тётка никогда не даёт на карманные расходы, да и вообще не хочет меня видеть, а я очень голоден», но не может произнести и звука. В желудке противно ноет из-за проглоченной второпях еды. В голове только одна мысль — что кто-то из них сейчас его ударит. Мышцы всего тела напрягаются сильнее обычного, живот машинально втягивается, тошнота желчью шевелится где-то в районе солнечного сплетения.
Феликс зажмуривается и впивается ногтями в держащую его за капюшон руку, отталкивает мужчину резко и готовится бежать, но тот снова оказывается быстрее, до боли хватая парня за предплечье:
— Вот наглец, сопротивляться вздумал?! Воровство это преступление, ты не знал что ли? Не прикидывайся, что ничего не понимаешь, ты совсем глупый или как? А может, немой?.. Эй, хён, он вообще разговаривать-то умеет?..
В ушах звенит, и Феликс слышит его голос откуда-то издалека, словно через странный, молочно-белый туман. Он теряет счёт времени и в оцепенении наблюдает, как в помещение закусочной входит полицейский офицер, о чём-то коротко беседует с хозяином и посетителями, подходит к нему и лязгает наручниками на тонких запястьях. Нет, это неправильно, он не преступник, он просто очень хотел есть… он бы вернул эти деньги, нет, он не преступник…
— Спрашиваю снова — как тебя зовут и где ты живёшь? — Феликс смотрит на кончики своих худых пальцев, что прячутся в рукавах худи, и слова просто не идут у него из горла. Сейчас этот офицер позвонит тётке и нажалуется, а та обзовёт его вором и конченным человеком и поднимет руку. Он уже рисует в голове сцену, как она врывается в участок, с недовольным, желчным лицом, кричит, как он посмел потревожить её посреди ночи, расыпается в извинениях перед полицейскими, отвешивает ему затрещину и с отвращением произносит: «Ты посмел украсть у приличного человека, ничтожество, дрянь, знать тебя не хочу, опозорил семью» и всё в таком духе. Каждый раз, как он что-то делал не так, как она хотела или ожидала, она его била. Холодный давящий ком противно шевелится в желудке, ползёт к горлу.
— Ах, это бесполезно, сонбэ, я уже полчаса пытаюсь разговорить его. Он, наверно, немой, — вздыхает офицер, обращаясь к сидящему за столом поодаль коллеге, ерошит волосы, протирает глаза. — Три часа ночи, а мы вынуждены возиться с этим бездомным пацаном, что и слова вымолвить не в состоянии. Схожу-ка за кофе, чувствую, ночь будет длинной…
Тот кивает, даже не оглядываясь через плечо:
— Сейчас разберусь только с этим хулиганом и помогу тебе… Так вы признаёте свою вину? Вам полагается штраф в размере ста сорока тысячи вон…
Феликс выглядывает из-под края капюшона, с которым он не хотел расставаться даже в участке, и замечает за дальним столом фигуру молодого парня. На нём серая толстовка и джинсы с дырками на коленях, тёмные, оттенка горького шоколада, волосы примяты, словно долго находились под какой-нибудь бейсболкой или шапкой. В глаза бросается крупный нос и острый кадык, большие ладони, лежащие на крупных бёдрах, поверх чёрной джинсовой ткани. Кажется, он старше Феликса года на три-четыре, может даже пять, сказать сложно. Что такого сделал этот парень, что оказался посреди ночи в полицейском участке?
— Тогда подпишите здесь и мы вас отпустим, — подавляя зевок, бубнит офицер, протягивая ручку юноше. — Оплатите штраф до указанного срока. И больше не занимайтесь этим своим мазюканьем в общественных местах…
— Я не знал, что этот объект охраняется, я бы не стал там рисовать, если бы знал, — голос парня звучит даже вежливо и с некоторым оттенком вины — как-то не очень похоже на типичного хулигана. Его интонация мягкая, тембр его голоса внезапно подкидывает Феликсу ассоциации в виде зефира и тёплого одеяла. Да, одеяла, его голос словно обволакивает и позволяет напряжению немного снизить градус. — Благодарю, офицер. Доброй ночи.
— Иди уже, — устало кивает мужчина и поднимается с кресла, через секунду исчезая за одной из ведущей в дальний рабочий кабинет дверью.
Феликс и незнакомец остаются в участке одни.
— Привет, а ты в чём провинился? Тоже баловался с баллончиком на улицах? — от неожиданного факта того, что с ним заговорили, Феликс вздрагивает и трёт запястье левой руки правой. — Эй, ты в порядке? Скажи, как тебя зовут? Не могу же я обращаться к тебе «эй».
Что ему надо? Кажется, он нарушитель общественного порядка, иначе не оказался бы здесь сейчас. Значит, несмотря на мягкий вежливый тон, он всё-таки хулиган. А от таких лучше держаться подальше. Феликс снова весь напрягается, сильнее трёт запястье, наклоняет ниже голову, словно хочет потеряться где-то в недрах огромного капюшона.
— Что случилось, расскажешь? Я же вижу, что ты не в порядке, — парень садится на стул напротив, закатывает рукава и упирается руками в колени — Феликс замечает сильные мышцы и выступающие голубые вены. — Меня зовут Бан Чан. Можно просто Чан. Тебе… тебе некуда пойти, верно?
— А тебе какое дело? — получается грубее, чем он рассчитывал. Собственный голос вдруг кажется ему странно звучащим, словно чужим.
— Извини, я не хотел быть невежливым, — Банчан откидывается на стуле и оборачивается на вернувшегося со стаканчиком кофе полицейского. — Господин офицер, что случилось с этим парнем, он же ещё совсем ребёнок…
— А вы его знаете? — полицейский с надеждой выгибает бровь. — Хозяин закусочной утверждает, что он попытался украсть еду, это подтвердили двое посетителей заведения, но судя по всему, он несовершеннолетний, и мы пытаемся выяснить, где его родители или хотя бы как его зовут. Но кажется, он не разговаривает… вот же морока… свалился на нашу голову…
— Мы должны уладить конфликт мирным путём, что если… я сам оплачу стоимость того блюда, не сомневаюсь, в таком случае хозяин закусочной отзовёт заявление. А этого паренька я отведу к его семье… мы… мы с ним живём по соседству. Я не знаю его имени, но позвольте мне позаботиться о своём соседе.
Что он несёт, какие соседи, да Феликс впервые в жизни его видит.
Офицер с облегчением кивает, про себя радуясь, что отделался от странного неразговорчивого нарушителя:
— Отлично, уверен, конфликт исчерпан. Но за этим юношей нужен присмотр, у него явно имеется склонность к воровству. Сейчас я закрою на эту ситуацию глаза, однако, в следующий раз не надейся, что тебе так повезёт, пацан. Ещё один такой случай, и окажешься в колонии для трудных подростков. Скажи спасибо соседскому парню, что выручает тебя… хотя и сам отнюдь не законопослушный гражданин… — борящийся со сном взгляд косит на Чана нарочито строго. — Идите уже, дело закрыто. Чёртовы подростки, доставляют лишних хлопот.
Феликс неверяще смотрит на Чана, что протягивает ему ладонь — крупную, с кожей бледно-загорелого, почти золотистого оттенка, и узловатыми пальцами, на кончиках которых различимы мелкие въевшиеся пятнышки краски.
— Пойдём скорее.
Феликс неуверенно поднимается на ноги, по-прежнему сжимая тонкие пальцы под рукавами худи, и торопливо, словно наконец поверив в своё освобождение, шагает к выходу, не оглядываясь и не взяв протянутой руки.
— Отведи меня в ту закусочную, я всё улажу, — говорит Бан Чан, когда они выходят из участка и останавливаются у подножия лестницы. — Мы сможем договориться, я уверен.
— С какой стати ты тратишь своё время и помогаешь мне? — тихо спрашивает Феликс, опираясь спиной о перила — металл врезается в позвоночник — не смотрит в глаза старшему.
— А ты разве не нуждаешься в помощи? Послушай… я не хочу лезть не в своё дело, но… если бы всё было в порядке, ты бы не пошёл на воровство еды и не оказался бы бы в три часа ночи в полицейском участке, — Бан Чан выгибает бровь и скрещивает на груди руки, но он выглядит по-прежнему мягко, от него не исходит угроза, глаза излучают мягкое, почти лунное свечение, и Феликс невольно расслабляется — не в полной мере, однако ногти перестают ожесточенно впиваться в поверхность маленьких ладошек.
— Ты и сам нарушитель, так что не строй из себя добренького, — бурчит всё так же тихо.
— Давай, веди меня, должно быть, это недалеко, — Чан будто и не слышит, закатывает повыше, почти до самого плеча, рукава толстовки. И зачем он это делает, на улице ведь по-прежнему моросит дождь, тут в пору надевать плащ-дождевик, а не щеголять голыми бицепсами…
Закусочная расположена всего в квартале от участка, так что добираются они быстро, меньше чем за полчаса.
— Жди меня у входа, пока я говорю с хозяином. Только не вздумай убегать, — Чан толкает дверь заведения, они заходят, и Феликс, который будто стал ещё меньше, замирает у закрывшейся с мелодичным перезвоном колокольчика двери. Ему хочется сделать то, чего новый знакомый попросил его не делать — убежать, потому что хозяин, завидя его, начнёт браниться, в этом нет сомнений, скажет что-нибудь вроде: «Почему этот гадёныш не в полиции?! Его надо отправить в колонию для малолетних преступников!». Но ноги не двигаются, он просто замирает в оцепенении и будто во сне смотрит, как Бан Чан, этот появившийся из ниоткуда незнакомец, кланяется и беседует с хозяином.
Мужчина выглядит сердито, и Феликс пытается сбросить оцепенение и схватиться за ручку двери, но в итоге так и стоит на месте как вкопанный.
Чан кладёт в ладонь хозяина несколько банкнот, низко кланяется несколько раз и поворачивается к Феликсу.
— Всё в порядке, пойдём.
На лице хозяина закусочной застывает странное выражение, он колеблется, сминая в руках края фартука, и вдруг говорит вдогонку:
— Давайте я дам вам крылышек и токпокки. Разве… разве ж дети должны голодать…
— Спасибо, но мы уходим, я позабочусь о нём, — Чан мягко придерживает Феликса за плечо и подталкивает в приоткрытую дверь.
Ликс вздрагивает, когда большая ладонь касается его плеча сквозь плотную ткань, и спешит наконец выйти на улицу.
— Куда ты думаешь идти сейчас? — Чан останавливается напротив него посреди улицы, прямо под ярко горящим фонарём. Дождь наконец-то прекратился, оседая сизой сыростью в холодном воздухе, на размытом лужами асфальте. Феликс привычно прячет холодные пальцы в рукавах, отгораживается от города капюшоном, который так и не сползает с головы ни на мгновение за всё время.
— А тебе какое дело? — снова та же фраза, не так колюче, как ранее, но Феликс не понимает, почему этот парень за ним увязался. Всё его существо осторожничает, не доверяет, но есть и малая часть его сознания, спрятанная где-то глубоко, под толстыми слоями кокона, которая очень хочет, чтобы этот уверенный, мягкий, добродушный парень остался. Остался с ним, с Феликсом, сейчас, посреди ночи, посреди огромного Сеула.
— Пойдём, накормлю тебя. Ты ж толком так и не поел, верно? — Чан слегка перекатывается с пятки на носок и хлопает в ладоши. — Я обещал хозяину закусочной, господину О, что позабочусь о тебе. Так что не отказывайся. Я не стану расспрашивать, если ты сам не захочешь рассказать, что случилось.
Феликс хочет прошипеть что-то вроде: «Обойдусь и без твоей помощи», однако слова так и не слетают с губ, вместо этого он лишь кивает и молча шагает рядом с Чаном вверх по улице.
— Откуда у тебя столько денег? Ты что, торгуешь наркотиками? — Феликс не ожидает, что первым нарушит молчание. Смущается, низко наклоняет голову, уставясь под ноги на грязные носы кроссовок.
— Тогда я бы точно не смог так просто уйти из полицейского участка, — смеётся Бан Чан, и его смех звучит так озорно, легко, отрывистый, искрящийся. — Я бы не сказал, что у меня много денег… разве ж художники много зарабатывают? Конечно, если твои картины выставляются в знаменитых галереях и их покупают богатые… но нет, я не принадлежу к их числу. Чтобы встать на ноги, работаю в автомастерской механиком — неплохая работа, но не думай, что мне там много платят. По крайней мере, я могу существовать — правда, половина зарплаты теперь уйдёт на оплату штрафа. Я сам виноват — разукрасил стену старого дома, что считается неподлежащим сносу и защищается правительством от вандализма…
— Ты же не знал. Ты не… не похож на вандала, х-хён, — робко отвечает Феликс.
— Потому что я не вандал, я художник. Рисую на холсте, бумаге, стенах, асфальте. Мне нравится так выражать себя и свои идеи. Я чувствую себя свободным… когда рисую.
Чан легко запрыгивает на высокий бордюр, оборачивается, протягивает руку Феликсу молча, только глаза поблёскивают большими чёрными жемчужинами.
Феликс колеблется, опирается руками о бордюр, неловко подтягиваясь, чтобы вскарабкаться наверх, но слегка соскальзывает, сдирая кожу с ребра правой ладони — внезапно крепкая хватка стискивает его предплечье и уверенно тянет наверх, вторая рука поддерживает за плечо, и через мгновение Феликс оказывается рядом со старшим в безопасности.
— Тебе надо было просто взять мою руку, — хмыкает Чан совсем без упрёка, и Феликс злится — чего это он такой весь добрый и благородный, с ним точно что-то не так. В горле сдавливает тугим комком, рука саднит, а зрение на один миг застилает влажной пеленой, он поднимается на ноги, поспешно смаргивает и бурчит глухо:
— Пойдём уже.
— Покажи руку, не бойся, я не причиню тебе вреда, — Чан аккуратно берёт его за локоть и задирает повыше ткань худи — на ребре ладошки виднеется небольшая ссадина, кожа слезла, но в целом ничего серьёзного. Надо, конечно, обработать антисептиком, но это всего лишь ссадина. — Постой-ка, а это…
Феликс шипит как раненый кот и резко выдёргивает руку из рук Чана, одёргивает рукав ниже:
— Просто ободрал кожу о камень, пустяки.
Чёрт, кажется, Бан Чан заметил синяк на нижней трети предплечья, чуть повыше запястья. Он не хочет, чтобы Чан видел следы регулярных побоев, не хочет выглядеть слабаком, которого бьют все кому не лень. Он должен уметь постоять за себя, но получается, что он на это совсем не способен… жалкий слабак, не может дать сдачи, неудачник, ничтожество…
— Всё хорошо, всё в порядке, ты не один, я тут с тобой, вот, подержи меня за руку, — кажется, Чан протягивает ему руку, снова протягивает, да, абсолютно точно, хоть и сквозь туман слёз Ликс видит расплывчато, нечётко. Он хватается за узловатые горячие пальцы и наклоняет голову низко-низко, опуская на грудь, позволяя слезам скатиться по высоким скулам, впалым щекам и каплями дождя упасть под ноги. Чан молчит, просто чуть крепче сжимает тонкие пальчики в своих, стоит рядом, но не вплотную, и Феликсу вдруг хочется, чтобы он встал ближе, положил руку ему на плечо или спину или даже обнял…
— Ф-феликс. Меня зовут Феликс.
Он шмыгает носом, сглатывает ком в горле, выдыхает, кажется, стало чуть-чуть легче, со слезами ушла и часть боли.
— Рад знакомству, Феликс, пойдём, тут недалеко, жилище у меня скромное, но если что и на ночлег сможешь остаться, ты не волнуйся…
Чан отпускает его руку и спокойно шагает вверх по улице, которая уходит по холму, теряясь в ночных сумерках. Феликс послушно следует за ним.
Чан живёт в маленькой пристройке у двухэтажного кирпичного дома — автосервис, где он работает, находится буквально на противоположной стороне улицы в десяти минутах ходьбы от дома. Внутри полутемно, лишь слабо светит лампочка без абажура под потолком, старенький холодильник теснится прямо возле кровати, на подоконнике ютится какое-то комнатное растение с аккуратными нежно-розовыми маленькими цветами (не похоже на те яркие экзотические, что выращивает тётя, она всегда пилит его, если он вдруг нальёт в горшки чуть больше воды, чем положено), стул возле платяного шкафа завален толстовками и спортивными штанами, а небольшой деревянный стол — блокнотами и альбомами, карандашами и разноцветными фломастерами, неаккуратной стопкой высятся диски с музыкой (проигрыватель стоит на полу). Уголок одной стены возле окна разрисован какими-то узорами, силуэтами, на двух других висят картины без рамок — что-то вроде абстракционизма, Феликс не уверен, что правильно запомнил это слово.
— Располагайся, давай я обработаю ссадину и угощу тебя, голодный же, готов поспорить на коллекцию своих масляных красок. Конечно, повар из меня не очень и рестораны точно не будут драться за меня, но… лапшу с яйцом сварганю, вне сомнений. Постой, совсем забыл, у меня же ещё остались куриные ножки в холодильнике… Не стесняйся ты так, ты меня совсем не напрягаешь.
Феликс мнётся у двери, затем всё же неуверенно проходит к кровати и садится на краешек — раздаётся тихий скрип. Вопреки беспорядку в комнате, кровать застелена очень аккуратно.
Чан достаёт из ящика на полу бутылочку антисептика, вату и пластырь, подходит к парню и присаживается на корточки перед ним, свет лампочки тускло освещает его большой нос и полные губы, отбрасывая тени. Феликс смотрит ему в лицо, пока тот промокает комков ватки ссадину и мягкими движениями пальцев разглаживает края пластыря.
— Ты… учишься в старшей школе, да?
Кивок.
— Сколько тебе, семнадцать? А мне двадцать. Кое-как закончил школу, мечтал учиться в художке, но куда там, денег на учёбу нет. Устроился чинить машины. Рисую, когда есть время, работы много, и свободного времени меньше, чем хотелось бы, — Чан распрямляется, убирает обратно аптечные средства, идёт в дальний угол комнаты, где у него устроена своеобразная кухня с маленькой раковиной, столиком и микроволновкой, начинает греметь кастрюлькой, шуршать пакетом рамёна. Феликс наблюдает за его действиями, одёргивает рукава и прячет руки под согнутыми коленями, по-прежнему сидя на краю кровати.
— Ешь, — еда готова быстро, Чан достаёт из микроволновой печки тарелку с куриными ножками и ставит на стол, отодвигая подальше свои альбомы со скетчами и разбросанные карандаши, чтобы освободить место, приносит рамён в кастрюльке, от которой идёт пар, дует на неё.
У Феликса голова кружится от аромата курицы и горячей лапши, он хватает палочки в одну руку, ножку в другую и откусывает жадно, жуёт с такой скоростью, что Бану приходится его притормаживать «не торопись, помедленнее, а то плохо станет, никто не отберёт, ешь спокойно».
Чан перекидывает одежду со стула в шкаф, садится на стул верхом, укладывая сложенные руки на спинку, и наблюдает за тем, как быстро работает челюстями Феликс.
— А где твоя семья? — когда последняя ложка бульона проглочена, спрашивает Феликс осторожно, отставляя посуду в сторону и вытирая рот худой ладонью. В комнате монотонно-успокаивающе гудит холодильник, из приоткрытого окна доносится тихий шелест деревьев, высаженных вдоль спускающейся вниз по склону дороги. Ему хочется узнать Чана чуть лучше — сам удивляется этой мысли. Но напряжение ушло. Вкусная тёплая еда порой творит чудеса. В этой крошечной квартире, состоящей из всего одной комнаты, не считая ванной, он чувствует себя уютно и так, словно может наконец перестать прятаться.
Чан опускает подбородок на руки и отвечает:
— Я сирота.
— Я тоже, — тихо откликается Феликс, скидывая ботинки и забираясь на краешек кровати с ногами (сидеть больше негде, а Чан абсолютно не против). Странным образом этот факт их биографий мгновенно сближает.
— За мной присматривает тётя, мамина сестра. Ну то есть, как присматривает — бранит и придирается и поднимает руку. Стараюсь меньше проводить времени дома, — продолжает всё так же негромко, пока решимость вот так открываться и рассказывать о себе не покинула его тощее тело.
— Мне жаль. А как в школе дела? Друзья?.. — плавно выгибает бровь Чан, его глаза смотрят на юношу напротив участливо, но без жалости, скорее с мягким пониманием.
— Терпимо, вроде. То есть, на самом деле, не… не очень, — острые плечики подпрыгивают и опускаются. Короткий шмыг носом — курица оказалась островата, от острого всегда течёт из носа. — Друзей… нет, но Ким Сынмин относится ко мне более менее неплохо. Пару раз помогал с математикой и даже разок угостил пирожками с бобовой пастой.
— Любишь бобовую пасту? — у Чана потрясающая привычка улыбаться глазами.
— Не особо.
Короткий смешок.
— У тебя тут… уютно в целом. Мило, — неловко произносит Феликс, обхватывая себя за плечи и оглядываясь по сторонам, скользя взглядом по светло-серым стенам, узкому шкафу, окну без занавесок. Он не хочет говорить о школе и создавать впечатление у Чана, что он никчёмный неудачник, которого никто не принял, который не нужен ни родне, ни школе. — Правда, вполне мило.
— Беспорядок, — качает головой Чан. — Вон там в углу покрышки для велосипеда, обещал отдать их Чанбину, но всё забываю. А вон те бутылки из-под сока всё никак не выброшу…
— Я и не заметил. Это ерунда, — отвечает Феликс. Поднимается с постели и делает шаг к окну, чуть пошире приоткрывает, впуская поток влажного воздуха, ночной прохлады.
— Если хочешь, можешь побыть до утра тут. Или твоя тётя не обрадуется? — сжимая губы в одну сплошную линию спрашивает Чан.
— Кажется, она будет лишь рада, если я избавлю её от своего присутствия, — шепчет Феликс, вдыхая в лёгкие побольше свежего воздуха. Где-то далеко воет сирена скорой помощи, в остальном район тих, уснув крепко.
— Так нельзя, — в голосе Чана слышно несогласие, злые нотки. — Дети не должны жить с такими взрослыми. Таким как она нельзя позволять воспитывать детей.
— Но живут. Мне больше некуда пойти. Через пару месяцев мне исполнится восемнадцать, закончу школу и тогда наконец смогу жить отдельно. Только… денег у меня совсем нет.
— Мы что-нибудь придумаем, обязательно, — слышно, как Чан отодвигает стул и подходит к окну, становясь рядом. — Мой приятель Хан работает в этом же районе в маленьком магазинчике тофу, он как-то сказал, что хозяин ищет ещё одного помощника. Мы найдём решение. Где вы с тётей живёте? Я мог бы поговорить с ней…
— Она не поймёт, это бесполезно, — Феликс прислоняется к оконной раме с местами облупившейся белой краской. Ночная тишина, чёрное небо, пара фонарей снаружи, размеренный шёпот ветра в листве деревьев действуют на него так успокаивающе. И этот парень рядом — почему с ним так спокойно? Почему уходить отсюда совсем не хочется?
— Покажи свои рисунки, — просит, пряча руки в карманах голубых стёртых джинсов.
Чан охотно раскладывает перед ним альбомы с зарисовками и готовыми работами — страницы пестрят геометрическими фигурами, изображениями мотоциклов и домов, тёмных фигур, причудливых цветов и безликих портретов.
— У тебя талант, — усмехается младший, сидя на кровати с подогнутой левой ногой, в то время как Чан, скрестив ноги по-турецки, примостился рядом, со своими трудами в руках. Отмахивается, скромно хмурясь:
— Ничего выдающегося, просто самовыражение. Мне нравится сам процесс, до реальных талантов мне далеко. Хан ругается, что я принижаю себя, но…
— Правда, красиво. Ты молодец, Чан-хён, — искренне говорит Феликс. На него вдруг наваливается усталость. Настенные часы возле шкафа показывают половину пятого утра. Рамён и куриные ножки разморили, было так вкусно и впервые за долгое время он чувствует себя по настоящему сытым — и в безопасности. Паренек утыкается взглядом в профиль Бана совсем близко от него — гладкие щёки, темные волосы в беспорядке, ресницы короткие, кадык остро выпирает.
Чан молчит, складывает альбомы и убирает в выдвижной ящик стола, садится рядом, обхватывая себя за локти.
— Я… я не оставлю тебя позади. Не брошу.
Феликс встречается с ним взглядом. Слушает стук сердца в груди и внезапно подаётся вперёд и мягко, невесомо касается сухими губами уголка губ Чана. Легко, как бабочка, севшая на цветок, отстраняется робко, но не испуганно и отводит глаза в сторону.
— Прости.
— Ничего.
Холодильник всё так же тихо бурчит, когда Чан достаёт из шкафа ещё одно одеяло и укрывает им свернувшегося калачиком Феликса. Сам стелет себе на полу и ложится на спину, глядя в выцветший потолок. Феликс слышит его равномерное дыхание и, подавшись ближе к краю кровати, смотрит на старшего.
— Хён… спасибо.
— Пообещай мне, что будешь счастливым.
— Ммм, хорошо… обещаю.
— Спи, вот-вот рассветёт. А тебе в школу ведь.
— Не хочу. Можно я останусь с тобой чинить автомобили?
— А ты умеешь?
— Научусь.
— Тебе сперва нужно закончить школу, Ликс. Всё будет хорошо.
— Тогда… можно я останусь с тобой?
Мягкий шелест одеяла с пола. Порыв ветерка касается волос Феликса, укутавшегося в одеяло по самую шею, оно пахнет стиральным порошком и немного чем-то древесным и — масляными красками, совсем чуть чуть. Он зажмуривается и прячет нос в складках. Слышит едва различимый за гудением холодильника стук часов.
— Конечно можно. Останься, Ликс.
100
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!