Вернутся к фанфику

Часть 37. Поездка в город. (II)

5 марта 2026, 19:42
Мальчишки бросились врассыпную, ломая кусты и подвывая от страха. Тощий и лохматый, тот самый, что стоял впереди всех, бежал быстрее остальных — ноги сами несли его прочь от поляны, где эта странная женщина с раскосыми глазами вдруг заговорила на своём жутком языке и сделала такой пугающий жест. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание со свистом вырывалось из груди. Он не разбирал дороги, ломился напрямик через кусты, через папоротники, через всё, что попадалось на пути. Только бы подальше. Только бы не догнала. И вдруг — удар. Нога зацепилась за что-то, земля ушла из-под ног, и он кубарем покатился вниз по склону, больно ударяясь о корни и камни. Мир завертелся в бешеной пляске — небо, земля, деревья, снова земля. Он заорал, но крик тут же захлебнулся, когда он врезался плечом в ствол упавшего дерева и наконец остановился. Несколько мгновений он просто лежал, хватая ртом воздух и чувствуя, как всё тело горит огнём. Потом кое-как приподнялся, опираясь на ушибленные руки. Ладони были в кровь содраны, рубашка порвана, по щеке текла тёплая струйка — видимо, рассек кожу о сук. — Эй! — позвал он хрипло, озираясь. — Томми! Джек! Вы где? Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Даже птицы не пели. Даже ветер не шелестел листвой. Лес замер, будто прислушиваясь. Мальчик поёжился — вдруг стало холодно, хотя вечер был тёплым. — Томми! — крикнул он громче. — Ау! Кончайте прятаться, не смешно! Ответа не было. Только где-то далеко, в самой глубине леса, что-то ухнуло — то ли сова, то ли ещё кто. Мальчик поднялся на ноги, потирая ушибленный бок, и огляделся. Вокруг были только деревья — высокие, тёмные, чужие. Солнце уже почти село, и между стволами сгущались сумерки. — Вот чёрт... — пробормотал он, понимая, что заблудился. Он выбрал направление наугад — показалось, что там должно быть ближе к дороге — и побрёл, то и дело оглядываясь и вздрагивая от каждого шороха. И вдруг он услышал. Звук был странным — не то шёпот, не то шелест, не то тихий, призывный смех. Он доносился откуда-то справа, из-за густых зарослей орешника. Мальчик замер, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее. Может, свои? — подумал он. — Может, они тоже здесь заблудились и перекликаются? — Эй! — позвал он негромко. — Томми? Это ты? Звук не повторился. Но теперь мальчик отчётливо видел впереди, в просвете между деревьями, что-то тёмное — вход в нору или пещеру. Большую, чёрную, уходящую глубоко в землю. Он подошёл ближе, сам не зная зачем. Нора была огромной — такой, что взрослый человек мог бы войти в неё, не сгибаясь. Из глубины тянуло холодом и сыростью, пахло землёй и чем-то ещё — сладковатым, приторным, неприятным. Мальчику стало жутко. Очень жутко. Захотелось развернуться и бежать отсюда со всех ног. Он уже сделал шаг назад, как вдруг... — Не уходи, Генри. Голос был тихим, мягким, почти ласковым. Мальчик вздрогнул так, что подпрыгнул на месте. Сердце ухнуло куда-то вниз. — К-кто здесь? — выдохнул он, озираясь. Никого. Только лес и эта чёрная дыра в земле. — Не бойся, — голос шёл из норы. Из самой глубины. Он был похож на шёпот матери, на голос старшего друга, на всё сразу и ни на что конкретно. — Я здесь. Я тебя не обижу. — Откуда... откуда ты знаешь моё имя? — спросил Генри, пятясь. — Я знаю всё про тебя, Генри. — Голос стал ещё мягче, ещё доверительнее. — Знаю, что мать у тебя пьёт, а отец ушёл в прошлом году. Знаю, что ты голодный сегодня, потому что утром не успел стащить ничего на базаре. Знаю, что ты злишься на весь мир и поэтому пинаешь черепах. Я понимаю тебя. Генри замер. Откуда? Откуда это существо знает про мать, про отца, про базар? — Ты... ты кто? — спросил он, и в голосе его уже не было прежней дерзости, только детский, затравленный страх. — Я? — Голос засмеялся — тихо, добродушно, совсем не страшно. — Я тот, кто живёт здесь. В норе. Я кролик. — Кролик? — Генри не поверил. — Кролики не говорят. — Обычные — нет. — Из норы показалось что-то — смутное, тёмное, но очертаниями напоминающее голову с длинными ушами. — А я не обычный. Я волшебный кролик. Хочешь посмотреть? Генри колебался. Страх всё ещё сжимал сердце, но любопытство — проклятое детское любопытство — уже брало верх. Он сделал шаг вперёд. — Это глупости, — сказал он. — Магии не бывает. — Не бывает? — Голос усмехнулся. — А это видел? Из норы вдруг вылетело облачко искр — золотистых, переливающихся, красивых. Они закружились в воздухе, сложились в фигуру зайца, потом рассыпались и исчезли. Генри ахнул. Глаза его расширились. — Как ты... как ты это сделал? — Просто, — ласково ответил голос. — Я же волшебный. Хочешь, я тебе подарок сделаю? — Подарок? — Ну да. Ты же мой новый друг. Мы теперь друзья, правда? Я тебя позвал, ты пришёл. Это значит — друзья. Генри молчал, переваривая. Друзей у него не было — только такая же шайка оборванцев, с которыми они вместе воровали и дрались. Но чтобы кто-то называл его другом... это было ново. — Какой подарок? — спросил он настороженно. — Хороший. Очень хороший. То, что ты захочешь. Ну же, протяни руку. Генри помедлил. Нора была тёмной и страшной, но голос звучал так ласково, так убедительно... — Смелее, — подбодрил голос. — Не бойся. Я же твой друг. Протяни руку, и ты получишь подарок. Генри шагнул к норе. Опустился на колени. Медленно, всё ещё сомневаясь, протянул правую руку в чёрный провал. — Вот так, — мурлыкал голос. — Хорошо. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ты смелый мальчик, Генри. Очень смелый. Я люблю смелых. Рука ушла в нору по локоть. Внутри было холодно и мокро. Пальцы нащупали что-то скользкое, пульсирующее... И в то же мгновение чудовищная боль взорвала сознание. Генри закричал — не так, как кричат от испуга или боли, а так, как может кричать только живое существо, которое в этот миг перестаёт быть целым. Хруст костей, разрываемая плоть, брызнувшая кровь — всё это смешалось в один кошмарный миг. Он дёрнулся назад и упал на спину, зажимая культю, из которой фонтаном била алая струя. — НЕ-Е-ЕТ! — заорал он, глядя на то, что осталось от его руки. — ПОМОГИТЕ! МАМА! КТО-НИБУДЬ! Он попытался встать, пополз, оставляя за собой кровавый след на мху и хвое. Крики его разносились по лесу, но лес молчал. Никто не откликался. Никто не спешил на помощь. А из норы уже тянулось что-то — длинное, гибкое, покрытое слизью. Щупальце обвило его лодыжку, дёрнуло. Генри вцепился в корни, в землю, в траву — но сила была нечеловеческой. Его потащило назад, к чёрному провалу. — НЕТ! НЕ ХОЧУ! МАМОЧКА! — закричал он в последний раз, и крик этот оборвался, как только он исчез в темноте. Лес вздохнул. Ветер шевельнул листву. Птицы, притихшие было, запели снова, будто ничего и не случилось. Только тёмная, влажная земля у входа в нору впитала в себя алые пятна, да оборванный лоскут рубашки остался висеть на ветке, напоминая о том, что здесь только что был человек. Маленький, злой, несчастный человек, которого никто не пожалел и никто не спас.

***

Карнавал встретил их привычным гамом — музыка, крики зазывал, визг детей, запах жареного теста и карамели. Солнце уже почти село, и разноцветные фонарики вокруг шатров зажигались один за другим, превращая стоянку в волшебный, мерцающий городок. Мэй с Ингрид, не сговариваясь, припустили бегом. Черепаха в руках Мэй была тёплой и тяжёлой, но девушка бережно прижимала её к груди, стараясь не трясти. Ингрид, нагруженная свёртками с тканями, поспевала за ней, то и дело подпрыгивая на бегу и оглядываясь — не выпало ли что. В вагончике Мэй было прохладно и тихо. Девушка бережно опустила черепаху на стол, застеленный чистой тряпицей, и перевела дух. — Быстро прячем ткани, — скомандовала она, и они с Ингрид заметались по тесному пространству, запихивая свёртки в сундук под койкой. Когда с этим было покончено, Мэй зажгла керосиновую лампу и пододвинула её поближе к столу. Свет выхватил из темноты панцирь — тёмно-зелёный, с красивым геометрическим рисунком, но с глубокими трещинами на боку. Из-под края панциря всё ещё сочилась кровь, а одна лапка безжизненно свисала, неестественно вывернутая. — Ой, — выдохнула Ингрид, прижимая ладошки к щекам. — Она ещё и лапку сломала. Бедненькая... Мэй уже доставала свои склянки и тряпицы. Руки её двигались быстро, но осторожно — она лечила людей, но животных до сих пор не доводилось. Однако анатомия есть анатомия, кости и мышцы устроены похоже. — Принеси воды, пожалуйста, — попросила она. — И чистую тряпочку. Вон там, в ящике. Ингрид метнулась выполнять. Вскоре на столе появились миска с тёплой водой, лоскуты чистой ткани, настойка календулы — для дезинфекции, немного мази, которую Мэй сама составляла для заживления ран. Она осторожно, ватным тампоном, принялась очищать края панциря от запёкшейся крови. Черепаха дёрнулась, но Мэй заговорила с ней тихо, успокаивающе, на своём наречии. — Тише, тише, маленькая. Сейчас станет легче. Потерпи немного. Ингрид смотрела, затаив дыхание. Она подавала то тряпочку, то склянку, то просто стояла рядом, готовая броситься на помощь по первому слову. В какой-то момент Мэй попросила: — Ингрид, сбегай, принеси ещё чистой воды. Вон там, за фургоном, рукомойник. — Ага! — Ингрид выскочила за дверь, но через пару минут вернулась не одна. Дверь распахнулась, и на пороге возник Боб. В одной руке он держал ведро с водой, другой придерживал за плечи Ингрид, которая так и сыпала словами, перебивая саму себя: — ...и там эти мальчишки, они её пинали! Как мячик! А Мэй их напугала, она такая страшная сделалась, и они убежали! А черепаха раненая, и Мэй её лечит, а я помогаю! — Погоди, погоди, — Боб мягко остановил дочь и шагнул внутрь, ставя ведро на пол. — Я уже понял, что вы тут спасательную операцию устроили. Он подошёл к столу, заглянул через плечо Мэй. Та как раз заканчивала обрабатывать трещины на панцире и теперь осторожно ощупывала повреждённую лапку. — Перелом, — сказала она, не оборачиваясь. — Чистый, кость не раздроблена. Можно зафиксировать, срастётся. — Чем фиксировать будем? — Боб уже осматривался, прикидывая, что может пригодиться. — Лучинки нужны, тонкие. И бинты. — Вон в том ящике, — кивнула Мэй. — Там есть деревянные палочки, я для снадобий использую. Боб достал палочки, выбрал самые тонкие и ровные, и пока Мэй держала лапку, он ловко, с неожиданной для его больших рук нежностью, наложил шину и закрепил её полосками ткани. — Хорошо, — выдохнула Мэй, когда всё было закончено. — Теперь главное — чтобы не сорвала. Черепаха, всё это время лежавшая неподвижно, вдруг чуть шевельнула здоровой лапкой и... высунула голову. Маленькая, морщинистая, с тёмными глазами-бусинками, она медленно поворачивалась, разглядывая своих спасителей. Сперва посмотрела на Ингрид, замершую с открытым ртом, потом на Боба, потом на Мэй. Взгляд её был удивительно спокойным и... мудрым, что ли. Будто она понимала больше, чем могла бы. — Смотрите! — прошептала Ингрид, боясь спугнуть. — Она на нас смотрит! Ей уже лучше, правда? — Правда, — улыбнулась Мэй. — Крепкая. — Ей надо дать имя! — вдруг воскликнула Ингрид. — Нельзя же просто называть «черепаха». Давайте придумаем! Она наморщила лоб, перебирая варианты: — Может, Красавица? Или Кнопка? Или... или Черепаша? Нет, глупо. А может, Мисс Панцирь? Боб фыркнул, прикрывая рот ладонью. — Ингрид, ну какая же она Мисс Панцирь? Она, может, вообще не мисс. — А кто ж её знает, — резонно заметила Ингрид. — Мы же не знаем, мальчик она или девочка. — Тогда надо имя такое, чтобы на все случаи подходило, — предложил Боб. — Нейтральное. Ингрид задумалась ещё глубже, даже глаза прикрыла от усердия. — Шан, — вдруг тихо произнесла Мэй. Ингрид и Боб одновременно повернулись к ней. — Шан? — переспросила девочка. — А что это значит? — На моём языке, — Мэй чуть смутилась, — это значит... мудрость. Мудрая. Или мудрец. Для всех подходит. Она кивнула на черепаху, которая по-прежнему внимательно, не мигая, смотрела на них своими бусинками-глазами. — Смотрите, как она на нас смотрит. По умному. Будто и правда понимает всё. Ингрид посмотрела на черепаху. Та, словно в ответ на её взгляд, чуть склонила голову набок — насколько это вообще возможно для черепахи. — Шан, — повторила Ингрид, пробуя имя на вкус. — Шан. Красиво. И правда, будто ей подходит. Пап, а тебе как? — Хорошее имя, — кивнул Боб. — Доброе. И мудрое. Черепаха — теперь уже Шан — продолжала смотреть на них. В её тёмных глазах отражался свет лампы, и казалось, что в этих отражениях танцуют крошечные искорки. Ингрид осторожно, кончиком пальца, погладила её по голове. Шан даже не дёрнулась. — Шан, — прошептала девочка. — Живи теперь у нас. Мы тебя в обиду не дадим. Правда, Мэй? — Правда, — ответила Мэй, и в голосе её звучала та мягкая, тёплая уверенность, от которой у Ингрид всегда становилось спокойно на душе. Шан всё смотрела. Смотрела на них троих, склонившихся над ней в свете керосиновой лампы, и в этом взгляде было что-то такое, чего ни Мэй, ни Боб, ни тем более Ингрид не могли бы объяснить словами. Что-то древнее и спокойное, как сама земля. Что-то, что будет помнить эту минуту всегда.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!