Вернутся к фанфику
Часть 50. Рассвет.
28 мая 2026, 21:26Мэй чувствовала, как медленно, неотвратимо поднимается куда-то вверх, отрываясь от собственного тела, которое осталось лежать там, внизу, на холодной влажной земле.. Не было ни тревоги, ни горечи — лишь поразительная, ни с чем не сопоставимая эфирная окрылённость, словно с души единым махом совлекли многопудовые оковы, что давили на неё всю её недолгую, но такую мучительную жизнь. Она более не различала ни саднящей боли в израненных руках, ни гложущей опустошённости в сердце, ни свинцовой усталости, накопившейся за эти бесконечные, напоенные битвой и отчаянием часы. Всё это осталось далеко, в том мире, что стремительно отступал, превращаясь в смутное, тающее пятно.
Остатки её гаснущего сознания увлекало в бездонную, манящую черноту, и по пути от неё, подобно шелухе, отслаивалось всё, что составляло её личность. Обрывки воспоминаний — и горестных, и лучезарных — проносились перед внутренним оком, но она уже не держалась за них. Облик матери, такой зыбкий, почти стёршийся. Суровый, испещрённый шрамами лик отца. Холодный, оценивающий прищур Эстер. Звонкий, заливистый смех Ингрид. И его глаза — голубые, словно августовский небосвод над прериями, исполненные такой беспредельной, такой щемящей ласки. Все эти образы, все эти звуки, все эти чувства — любовь, боль, страх, надежда — всё истончалось, блёкло, теряло свои очертания и, наконец, растворялось в наступающей со всех сторон тишине.
Отныне ничто не волнует меня, — пронеслась в её гаснущем сознании последняя, спокойная, почти умиротворённая мысль. Всё забывается. Я свободна.
И в этой свободе не было ни горечи, ни сожаления. Лишь бесконечный покой. Впереди, насколько хватало её внутреннего взора, простиралось лишь небытие — не та пугающая, зияющая пропасть, что страшила её при жизни, а мягкая, обволакивающая, словно колыбель, тьма, в которой не было ни времени, ни пространства, ни боли. Она уже готова была раствориться в этой тьме, стать её частью, навсегда позабыв о той, кого когда-то звали Мэй-Лин.
Но её внезапно остановили.
Те самые воспоминания, что миг назад обращались в прах, безвозвратно пропадая в чёрной пучине, внезапно закружили вокруг, подхваченные неведомым, мощным вихрем. Они засияли, заискрились, и каждая крупица её прошлого, каждый атом её привязанности и страдания обернулся крохотной, трепетной звездой. Мириады этих солнц — ослепительных и едва заметных, далёких и совсем близких — вспыхнули разом, разгоняя мрак и наполняя пространство мягким, переливчатым светом. Она снова пребывала в космосе — безбрежном, величественном океане сияния и красок, что некогда явил ей её древний, мудрый покровитель.
И тогда появился он — старец. Матурин. Его фигура, облачённая в переливающиеся, подобно северному сиянию, одежды, проступила из самой гущи этого звёздного хоровода. Он был таким же, как и прежде — невысоким, чуть сгорбленным, с длинной, струящейся белой бородой и бездонными, всезнающими глазами, в которых отражалась целая вечность. Он стоял, опираясь на свой сучковатый посох, и смотрел на неё с той же бесконечной печалью и тихой, отеческой гордостью.
Медленно, величественно, он вскинул свою узловатую, морщинистую руку, и неведомая сила, что влекла её в небытие, тотчас ослабла, отпустила, заставив замереть на месте. Мэй, всё ещё пребывавшая в состоянии блаженного, отрешённого покоя, с трудом сфокусировала на нём свой рассеянный взгляд.
И он заговорил своим тихим чуть скрипучим голосом:
— Ты справилась, храбрая фея. Ты выстояла. Ты спасла его. Но время твоё ещё не пришло. Возвращайся.
Его глаза — тёмные, бездонные, — вдруг вспыхнули ослепительным, неземным светом, который она уже видела однажды, когда он возвращал ей украденные воспоминания. И в тот же самый миг сила, державшая её, исчезла. Неведомая, могучая воля, более не подвластная ей, резко, безжалостно швырнула её обратно — вниз, в бездну, из которой она только что поднялась.
Она полетела. Не так, как прежде — плавно и невесомо, а стремительно, с чудовищной, неумолимой скоростью, пронзая насквозь и звёздную пыль, и обрывки собственных воспоминаний, и саму ткань реальности. В ушах засвистел ветер, перед глазами всё слилось в одну сплошную, ослепительную полосу, и дикий, первобытный ужас, от которого она, казалось, уже избавилась навсегда, вновь ледяной рукой сжал её сердце.
Она закричала — отчаянно, пронзительно, — но собственный голос, сорванный и слабый, тотчас сгинул в этом безумном потоке, поглощённый гулом низвергающейся реальности.
Наступила резкая, беспроглядная, оглушительная тьма — не та, мягкая и убаюкивающая, что манила её покоем, а грубая, удушающая, насыщенная болью и тяжестью вернувшегося тела. И…
Она резко, с судорожным вдохом распахнула глаза.
Мэй не понимала, что происходит. Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно выталкиваемая на поверхность из тёмных, вязких глубин пробка. Тело невыносимо ломило — каждая мышца, каждый сустав, каждая косточка ныли и стонали, будто по ней проехалась целая повозка. Голова шла кругом, перед глазами всё плыло и двоилось, а к горлу подступал тошнотворный, удушливый ком, от которого желудок скручивало в тугой болезненный спазм. Ей казалось — ещё мгновение, и её вырвет прямо здесь, на эту жёсткую, пропахшую травами подушку.
Из груди вырвался слабый, едва слышный стон, и этот ничтожный звук тотчас отозвался новой, острой вспышкой боли где-то глубоко внутри, за грудиной, словно там, в самой сердцевине её существа, зияла огромная, кровоточащая, ничем не заполненная рана. Мэй судорожно, прерывисто вздохнула и прикрыла глаза, пытаясь подавить и тошноту, и эту разлитую по всему телу муку. Она лежала неподвижно, замерев, и лишь частое, неровное дыхание да мелкая дрожь, сотрясавшая её плечи, выдавали, каких неимоверных усилий ей стоило просто оставаться в сознании.
Наконец, когда первый, самый острый приступ дурноты немного отступил, она вновь приоткрыла глаза и осмотрелась, насколько позволяли силы. А их совсем не было. Ни капли. Она ощущала необъяснимую слабость во всём организме — такую глубокую, такую сокрушительную, будто часть её самой, самая жизненно важная, самая сокровенная часть, была только что жестоко, безжалостно вырвана, оставив после себя лишь жалкую, опустошённую, едва живую оболочку. Эта мысль — о собственной немощи, о полной беспомощности вдруг пронзила её ледяным страхом. Неужели она парализована? Неужели это расплата за то, что она совершила? Неужели она больше никогда не сможет ни ходить, ни танцевать, ни просто обнять дорогих ей людей?
Паника, липкая и удушливая, уже готова была захлестнуть её с головой, но в этот миг пальцы её правой руки, лежавшей поверх грубого одеяла, слабо, едва заметно, шевельнулись. Мэй судорожно, с облегчением выдохнула. Затем так же слабо, повинуясь её воле, дёрнулась в сторону голова, и взгляд её, всё ещё мутный и рассеянный, медленно обвёл тесное, скудно обставленное пространство. Знакомый дощатый потолок. Пыльные, заставленные склянками и пучками сушёных трав полки. Старое, потрескавшееся зеркало на стене. И узкое, занавешенное выцветшей ситцевой занавеской окно, за которым уже занимался робкий, серый, предрассветный сумрак. Она была в своём вагончике. Было раннее утро.
Но почему она здесь? Мэй нахмурилась, силясь понять, ухватить ускользающую нить воспоминаний. Она помнила, что была не здесь. Совсем не здесь. А где же? Где она была? В её измученном, затуманенном болью сознании зияла огромная, чёрная, пугающая пустота. Она вновь прикрыла глаза, напрягая память из последних сил. И тогда оно нахлынуло. Без предупреждения, без жалости. Подобный урагану, сметающему всё на своём пути, вихрь последних воспоминаний — ярких, рваных, мучительных — пронёсся в её голове, отдаваясь резкой, пульсирующей болью в висках. Лес, залитый мертвенным лунным светом. Чудовище в обличье клоуна. Боб, истекающий кровью. И её собственные руки, источающие серебристый, целительный свет. А затем — темнота.
Мэй вскрикнула — коротко, сдавленно, — и резко распахнула глаза, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Сердце бешено, загнанно колотилось где-то в горле. Она вспомнила. Вспомнила всё. Второй шанс, дарованный ей Матурином. Отчаянную, самоубийственную схватку с воплощением древнего зла. И свою последнюю, безрассудную попытку — ценой собственной жизни спасти любимого человека.
Но почему она здесь? Снова? В этом вагончике, в этом убогом убежище? Где Боб? Что с ним? Жив ли он?
И тогда, словно ядовитая змея, из тёмных глубин её измученного сердца выползла страшная, леденящая душу мысль. А что, если всё это — и встреча с мудрецом, и возвращение в прошлое, и та отчаянная битва в лесу, — было лишь сном? Игрой её больного, истерзанного горем рассудка? Что, если на самом деле ничего этого не произошло? Что, если она, обезумев от потери, просто лежала здесь, в своём вагончике, и бредила, а Боб… Боб всё так же мёртв, погубленный той тварью в самую первую ночь, разорванный на куски, и его тело навеки осталось в том проклятом лесу?
— Нет… — прошептала она едва слышно, и её губы задрожали. — Нет, только не это… Это не может быть правдой… Господи, умоляю, только не это…
Ей нужно было убедиться. Немедленно. Сейчас же. Она должна увидеть его. Должна знать наверняка.
И Мэй, собрав в кулак всю свою волю, все крохи мужества, что ещё теплились в её опустошённой душе, вознамерилась подняться. Это оказалось воистину непосильным испытанием. Каждое, даже самое ничтожное движение давалось ценой неимоверных, титанических усилий. Мышцы не слушались, руки и ноги дрожали, налитые свинцовой, неподъёмной тяжестью, и каждый вдох отзывался тупой, ноющей болью в груди. Но Мэй не сдавалась. Стиснув зубы до скрежета, до хруста в челюстях, она, цепляясь дрожащими пальцами за край койки, медленно, мучительно, но всё же сумела приподняться и сесть, свесив босые, холодные, как у покойницы, ноги на дощатый пол. Руки её упёрлись о жёсткий тюфяк, и она замерла, тяжело, прерывисто дыша, пытаясь унять и бешено колотящееся сердце, и проклятую дрожь во всём теле. Тело её пробил озноб — мелкий, неконтролируемый, сотрясавший каждую клеточку. Ей стало невыносимо, пронизывающе холодно. И дело было вовсе не в том, что на ней была лишь тонкая, старенькая ночная сорочка и не в промозглом утреннем холоде, что царил в вагончике. Этот озноб шёл изнутри, из самой глубины её существа, из той зияющей пустоты, что осталась на месте её жизненной силы.
Собрав последние крохи воли, Мэй оттолкнулась от кровати и, пошатываясь, выпрямилась во весь рост. Мир на мгновение поплыл перед глазами, накренился, и она едва не рухнула обратно, но удержалась, вцепившись в край стола. Однако не успела она сделать и нескольких неуверенных, шаркающих шагов по направлению к двери, как ноги её, ослабевшие, словно ватные, предательски подкосились, и она с глухим, громким стуком грузно рухнула на пол, больно ударившись локтем и коленом.
Из груди её вырвался сдавленный, полный бессильной злобы и отчаяния всхлип. Она попыталась подняться — опереться на дрожащие руки, оттолкнуться, встать, — но тело не слушалось. Не повиновалось. Она снова и снова пыталась, и снова бессильно оседала на холодные доски. От безысходности, от этой чудовищной, унизительной немощи она заплакала — горько, навзрыд, как плачут только от полной, абсолютной беспомощности.
— Давай же… — шептала она, захлёбываясь слезами и дрожа от холода, пытаясь заставить непослушное тело двигаться. — Поднимайся… Ну же… Вставай!.. Ты должна… Должна…
Но тщетно. Она лишь ещё больше разбивала локти и колени о жёсткий пол, и слёзы — горячие, солёные, бесконечные — текли по её бледным, осунувшимся щекам. Она зарыдала громче, уже не сдерживаясь, и сквозь эти душераздирающие всхлипы, сквозь солёную влагу на губах, начали пробиваться тихие, срывающиеся, полные отчаянной, последней мольбы слова:
— Боб… Боб, помоги мне… Пожалуйста… Боб…
И её зов, её слабый, едва слышный шёпот, казалось, был услышан.
За дверью, за тонкой дощатой стеной, внезапно раздались шаги. Торопливые, гулкие, встревоженные. Они приближались, нарастали, и вот уже дверь, запертая лишь на слабый, ненадёжный крючок, с оглушительным треском распахнулась, ударившись о стену.
И она увидела его. Боба. Живого. Невредимого. В своей простой, домашней рубахе с закатанными до локтей рукавами и тёмных, держащихся на подтяжках брюках. Волосы его были взъерошены, лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, — искажено выражением такого неподдельного, такого животного ужаса, что у Мэй на мгновение перехватило дыхание. Он был страшно перепуган.
Мэй не поверила. Не поверила своим собственным, подернутыми слезами и слабостью глазам. Не могла поверить, что это не мираж, не очередная жестокая иллюзия, не обман её измученного, воспалённого сознания. Но он стоял там, на пороге, — живой, настоящий, и его голубые глаза, расширенные от тревоги, смотрели прямо на неё.
И тогда, зарыдав с новой силой — но теперь уже от облегчения, от безграничного, захлёстывающего всё её существо счастья, — она, собрав последние, крошечные остатки сил, потянулась к нему.
— Боб… — выдохнула она, и в этом тихом, сорванном, полном слёз шёпоте было всё: и неверие, и мольба, и такая безграничная любовь, что, казалось, само сердце готово было разорваться.
Боб не заставил себя ждать ни единого лишнего мгновения. В один широкий шаг он перемахнул через порог и, за секунду преодолев разделявшее их расстояние, тяжело рухнул на колени прямо перед ней, на холодный, жёсткий пол. Его сильные, тёплые, удивительно бережные руки тотчас обхватили её, притянули к себе, прижали к груди с такой отчаянной, безоглядной силой, словно он боялся, что она сейчас растает, растворится, исчезнет, как утренний туман, стоит ему лишь на мгновение ослабить хватку.
Мэй, уже не сдерживаясь, вцепилась в него — в его плечи, в его рубашку, — прижимаясь всем своим дрожащим, истощенным телом, утыкаясь мокрым от слёз лицом в его плечо, вдыхая его родной, тёплый запах. Рыдания сотрясали её, но теперь это были уже не слёзы отчаяния и бессилия, а непередаваемого словами счастья. Она смогла. Она спасла. У неё получилось.
И сквозь эти всхлипы, сквозь солёную влагу на губах и дрожь, сотрясавшую всё её тело, пробился её тихий, прерывистый, полный благоговейного трепета и недоверия шёпот:
— Живой… Ты живой… Живой…
Боб чуть отстранился — ровно настолько, чтобы иметь возможность заглянуть ей в лицо, и Мэй, подняв на него свои всё ещё затуманенные, полные слёз глаза, встретилась с его взором. Его голубые, обычно такие ясные и тёплые, сейчас тоже были влажны — они блестели, переполняя нижние веки, и по его щекам, прорезая глубокие, осунувшиеся за эту страшную ночь морщины, уже текли мокрые, солёные дорожки. Он, этот большой, сильный, видавший виды мужчина, плакал. Плакал от облегчения, от испуга, что едва не потерял её, от радости, что она, наконец, открыла глаза.
Осторожно, почти благоговейно, он обхватил её бледное, осунувшееся, но такое любимое лицо своими большими, тёплыми ладонями. Его пальцы, обычно такие грубые и неуклюжие, сейчас касались её кожи с невероятной, трепетной бережностью. Большими пальцами он заботливо, словно величайшую драгоценность, смахивал влагу с её щёк, стирая дорожки слёз, а затем, судорожно, прерывисто выдохнув — словно только теперь, в этот самый миг, позволил себе поверить, что она и правда здесь, с ним, — произнёс слова, полные такой глубокой, такой пронзительной нежности, что у Мэй перехватило дыхание:
— Мэй... Моя милая Мэй... Ты очнулась.
Голос его дрожал, срывался, и в нём слышались слёзы. Он на мгновение прикрыл веки, словно собираясь с силами, а когда открыл их вновь, в них плескалось такое безграничное облегчение, такой щемящий, почти детский страх, что она едва не разрыдалась снова.
— Господи, — выдохнул он, и его речь прервалась, сорвалась на хрип. — Господи, Мэй, я так боялся... Так боялся, что ты больше не откроешь глаза. Что ты покинула меня. Навсегда…
***
Он помнил тот миг так ясно, так отчётливо, словно это случилось лишь минуту назад. Лес. Холодный, влажный, с запахом хвои, сырой земли и крови. Той самой алой жидкости, что насквозь пропитала его изорванный, превратившийся в лохмотья костюм. Он не понял, сколько времени пролетело в этом вязком беспамятстве. Быть может, минуты. Быть может, часы. Но когда сознание наконец соизволило вернуться — резко, рывком, словно его выдернули из чёрной, бездонной трясины, — первым, что он ощутил, была странная, неестественная лёгкость и тяжесть на груди. Тяжесть чужого безвольного неподвижного тела. Он открыл глаза и увидел её. Мэй. Она лежала на нём, распластавшись, уткнувшись лицом в его плечо, и была бледна, как смерть. Её кожа, обычно отливавшая тёплым, смуглым оттенком, теперь казалась неестественно белой, почти прозрачной, словно тончайший фарфор. Губы посинели, дыхание было таким слабым, таким поверхностным, что он едва мог его уловить. Она почти не дышала. — Мэй? — позвал он, и его собственный голос, хриплый и испуганный, прозвучал в этой мёртвой тишине словно выстрел. — Мэй! Очнись! Она не отвечала. Не шевелилась. Её тело, такое лёгкое, такое хрупкое, безжизненно обмякло в его руках. И тогда его захлестнул ужас. Самый настоящий, животный, парализующий волю трепет, какого он не испытывал никогда в жизни. Даже там, в том проклятом цирке, когда чудовище в обличье его самого терзало образ Марты, даже когда он видел, как Оно пронзает его грудь своим мерзким жалом, — даже тогда он не чувствовал такого леденящего душу страха. — Нет, — прошептал он, судорожно прижимая её к себе, пытаясь нашарить пульс на её тонком, холодном запястье. — Нет, Мэй, пожалуйста... Пожалуйста, не оставляй меня... Не сейчас... И лишь спустя несколько долгих, бесконечных мгновений, когда его собственное сердце, казалось, готово было разорваться от ужаса, до него вдруг дошло — с запоздалым, ошеломляющим изумлением — что его тело... исцелилось. Он провёл ладонью по своей груди — там, где только что зияла страшная, рваная рана, из которой хлестала алая жидкость, — и не обнаружил ничего, кроме тонкого, едва заметного розового шрама, пересекавшего кожу наискось, чуть ниже сердца. Ни воспаления, ни боли, ни даже саднящей царапины — лишь эта безмолвная отметина, что навсегда останется немым свидетельством того, через какой ад они прошли и какую цену заплатили за своё спасение. Он не стал терять время на размышления о том, как это возможно. Единственное, что имело значение сейчас, — это она. Мэй. Его фея, что пожертвовала собой, чтобы спасти его. — Держись, — прошептал он, подхватывая её на руки. Она была невесомой, словно пушинка, словно сломанная, беззащитная птица. — Держись, родная. Я вытащу тебя отсюда. Лес, который ещё недавно был его тюрьмой, его мучителем, его смертельной ловушкой, на сей раз, казалось, решил смиловаться. Деревья не хватали его за одежду цепкими ветвями, корни не выгибались из земли, пытаясь опрокинуть. Тропа, ещё недавно запутанная и коварная, сама стелилась под ноги, выводя его прочь из этой проклятой чащи. И вскоре впереди, сквозь поредевшие стволы, забрезжили далёкие, манящие, спасительные огни карнавала. Карнавал ещё не спал и не готовился ко сну. Ярко горели разноцветные фонари, надрывалась шарманка, слышались крики зазывал и детский смех. Но среди этого привычного, пёстрого гула различались и другие звуки — встревоженные, громкие голоса, топот множества ног, лязг металла. Когда он, шатаясь от усталости и волнения, с Мэй на руках переступил невидимую границу, отделявшую лес от владений братьев Сантини, его тотчас заметили. Поднялась суматоха. Крики, топот ног, изумлённые возгласы. Оказывается, его и девушку уже хватились. Джим, обнаружив, что Боб пропал, а Мэй, обезумев от тревоги, бросилась в лес, поднял на ноги весь карнавал. Ингрид, бледная, заплаканная, дрожащая от страха за отца и за свою фею, металась среди артистов, умоляя их поспешить. Мужчины как раз собирались отправляться на поиски, вооружившись фонарями, верёвками и ружьями, и Джим, мрачный и сосредоточенный, раздавал последние указания. И вдруг из темноты, из самой чащи, появился он — Боб, живой, невредимый, но в изорванном, испачканном кровью костюме, с бесчувственной девушкой на руках. Первым к нему подбежал Джим — всклокоченный, с выпученными от изумления глазами. — Боб! Чёрт тебя подери, Роберт! Где ты был?! Что стряслось?! — заорал он, хватая друга за плечо. — Мы уж думали, ты... А она! Она же сиганула в лес за тобой, дуреха! Мы уж хотели идти прочёсывать чащу! — После, — отрезал Боб резко, не узнавая собственного голоса, и мотнул головой, отстраняясь. — Сейчас — не до этого. Ей нужна помощь. Немедленно. Джим, взглянув на бесчувственную, мертвенно-бледную Мэй у него на руках, сразу осёкся. Спорить он не стал. Лишь коротко, по-военному кивнул и, обернувшись к растерянным, перепуганным артистам, принялся раздавать указания. Кто-то побежал за доктором, кто-то — за горячей водой и чистыми бинтами. Женщины, ахая и причитая, расступались перед ними, провожая Боба испуганными, полными сочувствия взглядами. А где-то за его спиной, вырвавшись из рук сестёр-гимнасток, звенел тонкий, отчаянный голосок Ингрид: — Папа! Папа, ты живой! А Мэй?! Что с Мэй?! Боб, всё ещё прижимая к себе Мэй, обернулся на этот зов. Его дочь, бледная, заплаканная, с расширенными от ужаса глазами, металась среди столпившихся артистов, пытаясь пробиться к нему. И он понял: прежде чем заниматься Мэй, он должен успокоить своего ребёнка. Нельзя, чтобы Ингрид видела её в таком состоянии — неподвижной, безжизненной, похожей на покойницу. Это зрелище может до смерти напугать ребёнка, и без того измученного страхом за них обоих. Он осторожно, насколько позволяли обстоятельства, передал свою драгоценную ношу на руки подоспевшим женщинам, а сам стремительно шагнул к дочери. Опустившись перед ней на корточки, он обхватил её маленькие, дрожащие плечи и заглянул в глаза — огромные, тёмные, сейчас полные слёз и недетского испуга. — Тише, тыковка, тише, — заговорил он, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия и уверенности, хотя внутри у него самого всё сжималось от тревоги. — Всё хорошо. Я жив. Я здесь. А Мэй... Мэй просто очень устала. Она потеряла много сил, но она поправится. Обязательно поправится. Ей просто нужно отдохнуть. — Но она... она такая бледная... — всхлипнула Ингрид, цепляясь пальчиками за его изорванный, испачканный рукав. — Она не просыпается! — Проснётся, — твёрдо, с той непоколебимой уверенностью, которую он сам отчаянно пытался в себе отыскать, произнёс Боб. — Ты же знаешь, какая она сильная. Она обязательно проснётся. А пока, родная, я прошу тебя: иди к Анне и Марии. Побудь с ними. Там тебе будет спокойнее. А я останусь здесь, рядом с ней. Я должен быть тут, когда она откроет глаза. Понимаешь? Ингрид, шмыгнув носом, посмотрела на отца долгим, изучающим взглядом. Она видела его усталое, осунувшееся лицо, его покрасневшие, воспалённые веки, его дрожащие руки. И она поняла. Поняла, что он не может уйти. Что его место —у постели той, кого он любит. — Хорошо, папа, — прошептала она, и её голос, хоть и дрожал, звучал удивительно по-взрослому. — Только ты... ты позови меня, когда она проснётся. Ладно? Сразу же позови. — Сразу же, — пообещал он, прижимая дочь к груди и целуя в макушку. — А теперь беги. Сёстры-гимнастки, Анна и Мария, всё это время стоявшие поодаль с бледными, встревоженными лицами, тотчас шагнули вперёд. Анна мягко взяла девочку за руку, а Мария ободряюще погладила по голове. Ингрид, бросив последний, полный тревоги взгляд на удаляющегося отца, позволила увести себя прочь от этого места. Этой ночью Боб совсем не спал. Ни на минуту не сомкнул глаз. Когда Мэй, бережно, словно хрустальную, уложили на её узкую койку и доктор, осмотрев пациентку, лишь беспомощно развёл руками, сказав, что никаких видимых повреждений нет, но она истощена до крайности, и остаётся только ждать и молиться, Боб остался рядом. Он помогал, чем мог: менял холодные компрессы на её пылающем лбу, поправлял одеяло, смачивал её пересохшие, потрескавшиеся губы влажной тряпицей. Остальное время — долгие, мучительные, бесконечные часы до самого рассвета — он провёл у её кровати. Сидел на жёстком, неудобном табурете, сжимая её холодную, безвольную ладонь в своих, и не сводил глаз с бледного, осунувшегося лица. Цвет её кожи не менялся. Она всё так же слабо, едва заметно дышала и не подавала никаких признаков жизни. Ни движения, ни вздоха, ни трепета ресниц. Словно сама душа её покинула это хрупкое тело, оставив лишь пустую, безжизненную оболочку. Он уже проходил через это. Той страшной, бесконечно долгой зимой, когда сидел у постели Марты — такой же измождённой, такой же бледной, с такими же синеватыми тенями под закрытыми веками. Тогда он тоже держал её за руку — лёгкую, почти невесомую, ставшую вдруг совсем прозрачной, — и так же отчаянно, так же беспомощно молил небеса о чуде. Но чуда не случилось. Марта ушла — тихо, беззвучно, словно свеча, погасшая от лёгкого дуновения ветра. И он остался один. С Ингрид на руках, с разбитым сердцем и с горьким, невыносимым чувством, что он, Роберт Грей, не сумел, не смог, не уберёг самого дорогого человека. Неужели теперь ему суждено пережить это снова? Неужели Мэй, его храбрая, самоотверженная, безумно любимая Мэй, покинет его так же — молча, не прощаясь, не дав ему даже шанса сказать те слова, что он так долго носил в себе? Неужели он опять будет сидеть у постели умирающей женщины и сознавать своё полное, унизительное бессилие? От этой мысли его захлёстывало такое отчаяние, такая чёрная, беспросветная кручина, что он едва сдерживался, чтобы не завыть в голос. А ещё он думал о том, что произошло в лесу. О своём чудесном исцелении. Он помнил ту чудовищную, разрывающую внутренности боль, когда мерзкое жало пронзило его грудь. Помнил, как хлынула кровь — горячая, липкая, заливающая всё вокруг. Помнил, как жизнь стремительно покидала его, утекала сквозь пальцы, и мир мерк, погружаясь в холодную, бездонную тьму. Он должен был умереть. Должен был истечь кровью там, на поляне, у подножия старой, чёрной сосны. Но он выжил. И не просто выжил — на его теле не осталось ни единой царапины, лишь этот тонкий, розоватый рубец на груди — немой свидетель свершившегося чуда. Как такое возможно? Он не знал и не мог дать себе сколько-нибудь внятного ответа. Его разум, привыкший к простым, осязаемым вещам, отказывался постигать эту тайну. Но где-то глубоко внутри, в том потаённом уголке сознания, куда он сам боялся заглядывать, уже зрела смутная, неоформленная, тревожная догадка. Он вспоминал последнее, что видел перед тем, как провалиться в беспамятство: её лицо, склонённое над ним, её заплаканные глаза, полные такой отчаянной, такой всепоглощающей решимости, и её руки, прижатые к его груди. И этот странный, неземной, серебристый свет, что струился из-под её пальцев, окутывая его, согревая, возвращая к жизни... Было ли это видением? Предсмертным бредом его угасающего сознания? Или же... Он не мог ответить. Не мог утверждать наверняка. Но одно он понимал с пугающей, леденящей душу ясностью: если Мэй и впрямь была причастна к его чудесному спасению, то ей пришлось заплатить за это страшную, непомерную цену. Вырвать из себя то, что поддерживало в ней жизнь, и перелить в него. И теперь, глядя на её бледное, безжизненное лицо, на её слабо вздымающуюся грудь, на синеватые тени под закрытыми веками, он сознавал: цена эта могла оказаться непосильной. И он, Боб, может потерять её — навсегда. Он гнал эти мысли прочь. Отчаянно, яростно гнал. Он наклонялся к самому её уху и шептал — тихо, сбивчиво, глотая слова и слёзы, — умолял, просил, заклинал её не покидать его. Не оставлять одного. Вернуться. — Пожалуйста, Мэй... — шептал он, гладя её холодную руку. — Ты нужна мне. Нужна Ингрид. Ты не можешь просто так уйти... Не сейчас... Не после всего... Ты только вернись ко мне, слышишь? Вернись... Лишь под самое утро, когда серый, промозглый рассвет уже начал разгонять ночную мглу, он, измученный, с тяжёлым, будто налитым свинцом сердцем, вышел на крыльцо — всего на несколько минут, чтобы глотнуть свежего воздуха и выкурить папиросу, надеясь, что это хоть немного прояснит его затуманенное тревогой сознание. Дрожащими пальцами он свернул самокрутку, чиркнул спичкой, затянулся. И замер, устремив невидящий взор куда-то в сторону леса. Он не знал, сколько простоял так, погружённый в свои тяжёлые, безрадостные думы. Но вдруг тишину раннего утра разорвал грохот — глухой, тяжёлый, словно что-то грузное рухнуло на дощатый пол. Он доносился из вагончика Мэй. Сердце Боба пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, часто и испуганно. Бросив недокуренную папиросу, он рванулся к двери, распахнул её и замер на пороге, потрясённый увиденным. Мэй, его Мэй, которую он оставил без сознания, неподвижной и безмолвной, лежала на полу — бледная, дрожащая, в одной лишь тонкой ночной сорочке. Она плакала, и её слабые, дрожащие руки тянулись к нему, а с губ срывался тихий, полный муки и надежды зов: — Боб...***
Воспоминания эти пронеслись в сознании Боба в одно краткое, как всполох магния, мгновение, пока он, затаив дыхание, всматривался в её бледное, осунувшееся лицо. И тут он всем телом ощутил, как Мэй бьёт крупная, неконтролируемая дрожь , что сотрясала её с того самого мига, как она рухнула на пол. Не то от холода, пробиравшего до костей сквозь тонкую ткань ночной сорочки, не то от той чудовищной слабости, что владела сейчас всем её существом. — Мэй, — произнёс он встревоженно, и его голос дрогнул. — Ты вся дрожишь. И только теперь, с запоздалым, обжигающим стыдом, до него дошло то, что должен был осознать сразу же: они всё ещё сидят на холодном, жёстком, дощатом полу, и она, едва живая, обессиленная прижимается к нему, дрожа и всхлипывая. — Какой же я болван, — пробормотал он с досадой на самого себя и, не теряя более ни секунды, легко, словно пушинку, подхватил Мэй на руки. Она была невесомой — почти невесомой, — и от этого осознания, от того, какой хрупкой и беззащитной она стала, у него защемило сердце. Он перенёс её на кровать и осторожно, бережно усадил, прислонив спиной к грубому деревянному изголовью и заботливо укутывая одеялом. Но Мэй, едва он попытался отстраниться, судорожно, с неожиданной цепкостью вцепилась в его рукав, словно боялась — отпусти она его хоть на миг, и он растает, исчезнет, развеется, как наваждение, как морок, что преследовал её в кошмарах. Боб, заметив этот испуганный, почти детский жест, не стал сопротивляться. Напротив, он сам приобнял её — крепко, но в то же время удивительно нежно, — притянул к себе, заслоняя от всего мира, и тепло, исходившее от его большого, сильного тела, действовало на неё успокаивающе, лучше всякого снадобья. Дрожь понемногу начала отступать. Они сидели так, плечом к плечу, и смотрели друг на друга — долгим, молчаливым, полным невысказанных слов взглядом. А затем взор Мэй медленно, словно нехотя, спустился ниже — на его вторую руку, что бережно, но крепко сжимала её холодные пальцы. Она высвободила свою ладонь и протянула дрожащие персты вперёд. Они плавно, изучающе скользнули вверх по его запястью, по предплечью, по плечу — туда, где совсем недавно, в иной, стёртой из памяти реальности, зияли страшные, рваные раны. Она вспомнила каждую из них — каждую ссадину, каждый порез, каждый глубокий, кровоточащий рубец, оставленный когтями чудовища. Вспомнила, как серебристое, целительное сияние, повинуясь её воле, затягивало эти раны, сращивало разорванную плоть, возвращало к жизни то, что, казалось, уже навеки должно было угаснуть. Боб перехватил её ладонь, остановив это трепетное, изучающее движение, и, поднеся к губам, поцеловал — нежно, почти благоговейно. Мэй почувствовала, как краска — слабая, едва заметная, но всё же ощутимая — прилила к её бледным, впалым щекам, и это было первым, робким признаком возвращающейся жизни. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он тихо, всё ещё не отпуская её руки. Мэй не стала лукавить. Не было в ней сейчас сил ни на притворство, ни на пустые, успокоительные заверения. Вместо этого она ответила так, как было на самом деле — честно и прямо: — Я чувствую себя... плохо, Боб. Очень плохо. Мне кажется, все мои силы, вся моя жизнь — всё это разом выкачали, выпили до дна, до самой последней капли. Я словно пустой, иссохший сосуд. Она перевела дух и, прежде чем он успел возразить, продолжила уже твёрже, и в её тёмных, всё ещё затуманенных глазах вспыхнул прежний, знакомый ему огонёк: — Но это всё пустяки. Сущие пустяки. Главное, что ты жив. Однако Боб с её словами решительно не согласился. Он покачал головой, и его лицо, только что озарённое радостью, вновь омрачилось, а в голубых глазах промелькнула тень пережитого страха. — Нет, Мэй, — произнёс он негромко, но с той непреклонной твёрдостью, что заставила её умолкнуть. — Это вовсе не пустяки. Ты даже не представляешь... — Он запнулся, подбирая нужные слова. — Когда я нёс тебя на руках из леса, ты была... ты была как мёртвая. Бледная, холодная и совсем не двигалась. Я звал тебя, тормошил, умолял очнуться, но ты не отвечала. Ни звука, ни вздоха, ни трепета ресниц. Ты словно покинула этот мир. Он сглотнул, и Мэй увидела, как дрогнул его кадык, как напряглись желваки на скулах. — Доктор лишь руками развёл. Сказал, что ты истощена до крайности, что жизненных сил в тебе почти не осталось, и что мне остаётся только ждать и молиться. И я ждал, Мэй. Сидел возле твоей постели и ждал. Держал твою холодную руку в своей и молил небеса — о том, чтобы ты вернулась. Чтобы не покидала меня. Я говорил с тобой — рассказывал всё, что только приходило на ум, лишь бы ты слышала мой голос, лишь бы он удержал тебя здесь, на этом свете. Я менял компрессы на твоём пылающем лбу, смачивал твои пересохшие губы, поправлял одеяло и каждую секунду, каждое проклятое мгновение боялся, что ты больше никогда не откроешь свои прекрасные глаза. Никогда. Он замолчал, тяжело переводя дух, и Мэй, слушавшая его со слезами на глазах, почувствовала, как по её собственной щеке скатилась горячая солёная капля. Она видела его боль, его неподдельный, выстраданный ужас, и сердце её сжималось от безграничной пронзительной нежности. — Ты... ты всю ночь провёл без сна? — прошептала она, едва шевеля губами. — Рядом со мной? — Всю ночь, — подтвердил он просто, без тени бахвальства. — И ни на минуту не сомкнул глаз. Мэй всхлипнула и, не в силах более сдерживаться, уткнулась лицом в его грудь, в грубую, пропахшую табаком ткань рубашки. Боб, не говоря ни слова, прижал её к себе — крепко, надёжно, словно пытаясь вобрать в себя всю её боль, всю её слабость, всю её измученную душу. Так они просидели ещё некоторое время — в тишине, нарушаемой лишь её прерывистым дыханием да его ровным, успокаивающим сердцебиением. А затем Мэй вдруг встрепенулась и подняла на него встревоженный взгляд. — А Ингрид? — спросила она, и в её голосе прозвучал острый, неподдельный страх. — Как она? Что с ней? Она ведь видела нас? Видела, в каком состоянии мы вернулись? — Тише, тише, — Боб мягко, успокаивающе погладил её по спине. — С ней всё в порядке. Она у Анны и Марии. Я попросил их побыть с тыковкой, пока ты... пока ты не очнёшься. Я обещал ей, что сразу же, немедленно позову её, как только наша фея откроет глаза. При этих словах Мэй улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была самая настоящая, тёплая, искренняя улыбка. Перед её внутренним взором на краткий, ускользающий миг пронеслось заплаканное, перепуганное личико Ингрид из того, первого, трагического сценария — когда девочка, сжимая в побелевших пальцах окровавленный платок отца, смотрела на неё с мольбой и отчаянием. Но Мэй чуть мотнула головой, прогоняя это видение, загоняя его обратно в самые тёмные закоулки памяти. Всё это осталось в прошлом. В том прошлом, которое она, ценой собственной жизни, сумела изменить. — Мэй, — позвал вдруг Боб, и она, встрепенувшись, подняла на него глаза. Собравшись с духом, он решился задать тот вопрос, что терзал его всю эту бесконечную, мучительную ночь. — Мэй, — начал он осторожно, словно бы издалека, боясь спугнуть, боясь нарушить хрупкую, едва установившуюся гармонию. — Там, в лесу... Я помню, как эта тварь пронзила меня своим жалом. Помню, как хлынула кровь. Я понимал, что смерть моя близка и неминуема. Я... я должен был умереть на той проклятой поляне. Он на мгновение прикрыл глаза, словно заново переживая тот кошмар, а затем продолжил — тише, вкрадчивее: — Но я очнулся. И на мне не было ни царапины. Лишь этот шрам, — он коснулся ладонью своей груди, — напоминает о том, что случилось. А ещё... ещё я помню серебристое свечение. Помню твои руки на моей груди и этот странный, неземной свет, что струился из-под твоих пальцев. Тогда, в беспамятстве, я посчитал это за предсмертный бред, за игру моего угасающего рассудка. Но сейчас... сейчас я понимаю, что это был вовсе не бред. Он замолчал, переводя дух, и задал главный вопрос — тихо, почти шёпотом: — Это ты исцелила меня, Мэй? Мэй смотрела на Боба, и в её душе боролись противоречивые чувства. Она колебалась, не зная, что и сказать, как облечь в слова ту невероятную, выходящую за рамки обыденного понимания истину, что открылась ей за эти страшные, переломные дни. Как объяснить ему, человеку практическому, привыкшему доверять лишь тому, что можно увидеть и пощупать, всё то, через что она прошла? Как рассказать о Матурине, о древней черепахе, что, оказывается, всё это время жила с ними под одной крышей, приглядывая за их маленькой, хрупкой семьёй? О возвращении в прошлое и о том, что на самом деле этот вечер — уже второй? Он ведь решит, что она лишилась рассудка. Что её разум, измученный горем и потрясениями, породил эти фантазии, эти безумные, несбыточные грёзы. Но лгать ему, после всего, через что они прошли, после тех слов, что он прошептал ей там, умирая на её руках, было немыслимо. Невозможно. И она, всё ещё сомневаясь, всё ещё борясь с самой собой, неуверенно, едва заметно кивнула. Боб потрясённо, с присвистом выдохнул. Он ожидал этого ответа и в то же время не мог до конца поверить. Принять как данность, что та, которую он любит, обладает поистине чудесным, необъяснимым даром. — Но как? — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти детское изумление. — Как такое возможно, Мэй? Она открыла было рот, чтобы начать свой долгий, запутанный рассказ, но в этот миг тело её пронзила новая волна слабости. Она неудачно пошевелилась, и перед глазами всё поплыло, накренилось, а виски сдавила тупая, пульсирующая боль. Мэй зажмурилась, хватаясь за край кровати, и с её губ сорвался тихий, сдавленный стон. Боб тотчас же встрепенулся, и его лицо исказилось тревогой. — Мэй! Что с тобой? — воскликнул он, подхватывая её под локоть. — Всё, довольно, не нужно ничего объяснять! Все эти расспросы подождут. Тебе сейчас главное — отдых и покой. Но Мэй, превозмогая дурноту и слабость, твёрдо, решительно покачала головой. Она подняла на него свои тёмные, полные непоколебимой решимости глаза и произнесла — тихо, но с такой несгибаемой волей, что Боб невольно умолк: — Нет. Я всё расскажу. Вот только... ты, скорее всего, посчитаешь меня за безумную. Боб, всё ещё встревоженный, но видя её непреклонность, мягко, ободряюще улыбнулся и ответил с той простой, бесхитростной искренностью, что всегда подкупала в нём: — Мэй, за эту ночь я повидал столько кошмарного, столько необъяснимого и противоестественного, что мой разум, кажется, уже готов принять всё, что угодно. Что бы ты ни сказала, я поверю тебе. Поверю. И Мэй, чувствуя эту безоговорочную поддержку, его веру, вздохнула — глубоко, прерывисто — и начала свой рассказ. Она поведала ему всё, что произошло в первом, стёртом из памяти сценарии, — о его гибели, о том, как она, обезумев от горя, бросилась в лес, о встрече с чудовищем и о том, как сама едва не стала его вечной пленницей. Затем, стараясь говорить как можно спокойнее, она перешла к самому невероятному — к встрече с мудрой черепахой по имени Матурин, что всё это время, оказывается, приглядывала за ними глазами их маленькой Шан, которую они подобрали в лесу и выходили. Она рассказала о своей, доселе неведомой ей самой силе — о Сиянии, что текло в её крови и что она, сама того не зная, использовала прежде, исцеляя раны и недуги. И наконец, о том, как Матурин, сжалившись над их горем, даровал ей второй шанс — шанс изменить прошлое, отмотав само время вспять и вернув её в ту исходную точку, с которой начался этот роковой вечер. Она рассказала, как, несмотря на все предостережения мудрого старца, несмотря на угрозу собственной гибели, она, увидев его, истекающего кровью, без колебаний использовала свой дар до конца — до самой последней капли, — чтобы вырвать его из цепких, неумолимых лап смерти. Трудно передать словами, насколько Боб был потрясён услышанным. То, о чём рассказала Мэй, решительно отказывалось укладываться в его голове. Космическая черепаха, несущая на своей исполинской спине целые миры и галактики. Изменение времени, отмотанного вспять, словно старая киноплёнка. И это загадочное, непостижимое Сияние — дар, что таился в ней самой, в этой хрупкой, девушке, что сейчас сидела перед ним, бледная и обессиленная, но смотрела с такой спокойной, несокрушимой твёрдостью. Он никогда не был набожен. В чудеса особо не верил, полагая их лишь красивыми выдумками, годными для детских сказок да бульварных романов. Он был обычным, приземлённым реалистом, привыкшим доверять лишь тому, что можно увидеть собственными глазами, потрогать руками, измерить и взвесить. До недавнего времени. Ещё вчерашний, прежний Боб — тот, что стоял на сцене в нелепом бежевом костюме и смешил детей, — услышав подобное, без сомнения, покрутил бы пальцем у виска и решил, что рассказчица спятила. Что её разум, измученный горем и пережитым ужасом, породил эти фантастические, невозможные грёзы. Но сейчас... Сейчас всё было иначе. Теперь он сам, своими собственными глазами, столкнулся с нечто настолько сверхъестественным, настолько противоестественным и кошмарным, что это не укладывалось ни в какие привычные рамки. Он воочию узрел чудовище — древнее, злобное, голодное существо, что умело менять обличья, словно театральные маски, и принимало форму самых сокровенных, самых потаённых страхов своей жертвы. Он видел эту тварь в обличье Марты, родных ему людей — и, что было хуже всего, в обличье его самого. Искажённую, демоническую версию самого себя — Пеннивайза с горящими янтарным пламенем глазами и жуткой зубастой ухмылкой до ушей. Он пережил тот адский, сотканный из его собственных страхов и чувства вины цирк, где был лишь безвольной марионеткой, а чудовище глумилось над ним, терзая образы его любимых. Всё это было не выдумкой, не горячечным бредом, а самой настоящей, ужасающей реальностью. И теперь, услышав рассказ Мэй, он понимал — нет, он знал с той самой непоколебимой, глубинной уверенностью, что идёт откуда-то из самого сердца, — что всё это правда. Что мир, оказывается, хранит в себе столько тайн, столько неведомых, непостижимых секретов, о существовании которых он, простой бродячий клоун, даже не подозревал. Что за гранью привычной, обыденной реальности простирается нечто бесконечно большее, древнее и могущественное. Как то же самое Сияние. Тот серебристый, неземной свет, что он видел там, на поляне, умирая и проваливаясь в холодную, беспросветную тьму. Свет, что струился из-под её пальцев, окутывая его, согревая, возвращая к жизни. Свет, что затянул его страшные, рваные раны и не оставил на теле ни единой царапины, кроме этого тонкого, розоватого шрама на груди. Всё это была она. Его Мэй. Его бесстрашная, самоотверженная фея. Он думал о ней прежде как о девушке с добрым сердцем и умелыми руками, сведущей в травах и медицине, но теперь он видел перед собой самую настоящую волшебницу. Целительницу, обладающую поистине божественным, необъяснимым даром. И она, не думая ни мгновения, не колеблясь, ценой собственной жизненной силы, вырвала из себя этот свет и перелила в него. Отдала часть себя — спасла его, едва не погибнув сама. Теперь он явственно, почти физически ощущал это — эту жертву, принесённую ею с таким безоглядным, отчаянным мужеством. Боб бережно, почти благоговейно взял её холодные, бледные ладони в свои большие, тёплые руки и принялся легонько, едва ощутимо поглаживать большими пальцами нежную кожу. — Мэй, — произнёс он наконец, и его голос, тихий и хрипловатый, прозвучал с какой-то новой, глубочайшей, пронзительной нежностью. — Ты — самая настоящая фея. Не та, что в сказках — с крылышками и волшебной палочкой. А та, что творит чудеса самой силой своего сердца. Ты храбрая, отчаянная, безрассудная... — Он запнулся, подбирая слова. — Но скажи мне... неужели стоило жертвовать своим здоровьем, своей жизненной силой, быть может, даже самой жизнью — ради меня? Мэй подняла на него свои тёмные, всё ещё затуманенные, но полные несокрушимой воли глаза и ответила — твёрдо, уверенно, без тени сомнения или колебания: — Стоило. Ещё как стоило. Она помолчала, переводя дух, а затем добавила, и в её тихом, но исполненном железной решимости голосе прозвучала такая сила, что Боб невольно замер: — И знай: в любом из сложившихся сценариев, сколько бы их ни было — два или две тысячи, — я, не думая, поступила бы точно так же. Пошла бы на всё. До самого конца. До последней капли моей крови, до последнего вздоха. Чтобы спасти тебя. Она чуть сжала его пальцы и, глядя прямо в его голубые, влажно блестевшие глаза, закончила — тихо, но проникновенно: — Потому что ты — тот, кого я люблю. Боб смущённо, чуть растерянно улыбнулся, и его щёки, покрытые лёгкой щетиной, тронул слабый румянец. Он ответил ей тем же — шёпотом, но с такой искренностью, что сомневаться в его словах было невозможно: — И я... я тоже пожертвовал бы всеми своими жизнями, сколько бы их у меня ни было, ради той, которую люблю. Ты это знаешь. Багрянец вновь вспыхнул на бледных, осунувшихся щеках Мэй. Она улыбнулась — светло и чуть застенчиво, — но не отвела взгляда, не спряталась, как бывало прежде, за своей привычной завесой молчания. Они просто смотрели друг на друга — долгим, полным невысказанной, но оттого не менее глубокой нежности взглядом. И вдруг, словно повинуясь единому, безмолвному порыву, они одновременно приоткрыли рты, намереваясь что-то сказать. — Мэй... — Боб... Оба ойкнули и, не сдержавшись, тихо, почти по-детски рассмеялись. Смех этот получился негромким, но искренним — тем самым, что смывает остатки напряжения и страха, рассеивает последние тени пережитого кошмара. — Говори ты, — произнёс Боб, сжимая её ладони. — Я подожду. Мэй на мгновение прикрыла глаза, собираясь с духом, а затем заговорила — тихо, но решительно: — Тогда, в шатре... я наговорила тебе столько лишнего. Столько жестоких, несправедливых, лживых слов. Я сказала, что мы друг другу чужие. Что мои чувства к тебе — лишь иллюзия. Что мне всё показалось. — Она сглотнула подступивший к горлу ком, и её голос дрогнул. — Это была неправда, Боб. Всё, от первого до последнего слова. Я налгала тебе. Обидела тебя — больно, незаслуженно. И я... я прошу у тебя прощения. За каждое из этих слов. Она подняла на него свои влажные, блестевшие от подступающих слёз глаза и продолжила — ещё тише, ещё проникновеннее: — Я просто испугалась. Страшно испугалась. Мне казалось, что я — всего лишь чужая, непрошеная гостья, что я вторгаюсь в твою жизнь, в твоё сердце, в ту светлую, святую память, что ты хранишь о Марте. Я не хотела, не имела права стоять между тобой и твоей любовью к ней. Мне казалось, что я не достойна тебя. Что я для тебя — лишь случайная, мимолётная привязанность, которая никогда не сравнится с тем, что ты испытывал к ней. И от этих мыслей мне было так больно, так горько, что я решила уйти сама — прежде, чем ты успеешь отвернуться от меня. — Она судорожно вздохнула, и одинокая слеза скатилась по её щеке. — Прости меня, Боб. Прости за мою трусость. За мою глупость. За мою жестокость. Боб слушал её, не перебивая, и на его губах играла мягкая, тёплая, полная бесконечного понимания улыбка. Когда она закончила, он покачал головой и ответил — спокойно, но с той проникновенной искренностью, что всегда обезоруживала её: — Мэй, тебе не за что извиняться. Совершенно не за что. Ведь я сам, того не понимая, причинил тебе боль. Своей нерешительностью, своей глупой, трусливой оглядкой на прошлое я заставил тебя сомневаться — в себе, во мне, в наших чувствах. Это я должен просить у тебя прощения, а не ты у меня. Он помолчал, поглаживая её ладони, а затем заговорил снова, и в его голосе появилась та особая, чуть грустная, задумчивая интонация, что бывает, когда вспоминаешь нечто сокровенное, глубоко личное: — Знаешь, Мэй... Там, в той иллюзии, которую создало чудовище, чтобы сломать меня, я столкнулся со своим самым главным, самым потаённым страхом. Я боялся, что если позволю себе полюбить тебя, если открою своё сердце для нового чувства, то тем самым предам Марту. Оскверню её память. Потеряю с ней ту незримую, священную связь, что всё ещё держала меня на этом свете. Этот страх, раздутый Оно до невероятных размеров, давил на меня, душил, нашёптывал, что я — ничтожество, предатель, недостойный самой жизни. И я почти сдался. Почти поверил в это. Он перевёл дух и продолжил — тише, но твёрже: — Но именно там, в этом кошмаре, я осознал одну очень важную, простую истину. Марта всегда будет со мной. Всегда — в моём сердце, в моих воспоминаниях, в каждой черточке нашей дочери. И память о ней — это не камень на шее, что тянет на дно, а светлый, чистый дар, за который я должен быть благодарен судьбе. Она была моим прошлым — самым счастливым, самым дорогим. Но она сама бы не хотела, чтобы я заживо похоронил себя в этом прошлом, чтобы я перестал жить, перестал дышать, перестал любить. Она бы хотела, чтобы я был счастлив. И я... я понял, что готов жить дальше. Что могу любить снова. Не предавая её, не оскверняя её памяти, а, напротив, — продолжая ту жизнь, что она мне подарила. Он поднял на Мэй свои голубые, всё ещё блестевшие от непролитых слёз глаза и произнёс — тихо с глубокой бесконечной нежностью: — Я люблю тебя, Мэй-Лин. Люблю не как бледную тень былого, не как замену того, что ушло навсегда, а как тебя саму — со всей твоей добротой, силой, нежностью и светом, что ты принесла в мою жизнь. Ты — моя фея. Моя единственная, неповторимая, самая настоящая любовь. И я хочу прожить рядом с тобой столько, сколько мне отведено судьбой. Хочу видеть твою улыбку каждое утро. Хочу, чтобы наша маленькая Ингрид росла, окружённая твоей заботой и теплом. Хочу, чтобы мы вместе выходили на сцену и дарили людям чудо. Хочу быть твоей опорой и защитой. Хочу быть твоим. Навсегда. Мэй забыла, как дышать. Эти слова — те самые, о которых она уже и не смела думать, не смела мечтать, — обрушились на неё подобно тёплой, всепоглощающей волне, проникли в самое сердце, разлились по жилам живительным, пьянящим теплом. Она чувствовала, как слёзы — на этот раз не горькие, не отчаянные, а лёгкие, светлые, счастливые — сами собой вновь побежали по осунувшимся щекам. Как ожило, встрепенулось в груди её измученное, почти замершее сердце, забилось часто, сильно, наполняя всё её существо давно забытым, трепетным счастьем. Она подняла на него свои тёмные, сияющие сквозь пелену слёз глаза и ответила — коротко, но так проникновенно, так трепетно, что у него перехватило дыхание: — И я тоже люблю тебя, Роберт Грей. Всем сердцем и душой. Люблю. Боб судорожно, прерывисто выдохнул, чувствуя, как его собственное сердце отчаянно, неистово рвётся наружу, готовое разорвать грудную клетку. И они потянулись друг к другу — медленно, нерешительно, словно всё ещё не веря в реальность происходящего. На какой-то краткий, бесконечно долгий миг их лица замерли в сантиметре друг от друга. Она ощущала его тёплое, чуть неровное дыхание на своей коже, видела каждую крапинку в его голубых, влажных глазах, каждую морщинку у уголков губ. Они оба колебались, будто стоя на пороге чего-то нового, неведомого, безвозвратного — и одновременно самого желанного. А затем его губы — тёплые, мягкие, чуть обветренные — коснулись её губ. Это прикосновение было лёгким, почти невесомым, словно первое дуновение весеннего ветерка после долгой, мёртвой зимы. Мэй, затаив дыхание, на мгновение замерла, а затем приоткрыла свои губы, отвечая ему — робко, неумело, но с такой безграничной, трепетной нежностью, что у Боба защемило сердце. Поцелуй стал ощутимее, глубже, наполняясь всей той невысказанной любовью, всей той болью и надеждой, что они пронесли через эти страшные, переломные дни. Его большие, тёплые ладони бережно обхватили её щёки, а она, в свою очередь, прижалась к нему, ухватившись дрожащими пальцами за его широкие плечи, ощущая под тканью рубашки надёжное, живое тепло. Они были настолько погружены в этот миг, настолько поглощены друг другом, что не услышали звука шагов за спиной — тяжёлых, мужских и лёгких, торопливых, детских. Не заметили, как на пороге распахнутой двери возникли две фигуры. — Боб? Ты здесь? — раздался вдруг за спиной знакомый, хрипловатый голос Джима. — Какого чёрта дверь нараспашку? Тут сквозняк такой, что... Фраза оборвалась на полуслове. Послышался изумлённый присвист и чей-то тихий, детский, восхищённый выдох. — Ох, — протянул зазывала, и в его голосе зазвучала едва сдерживаемая, лукавая усмешка. — Кажется, мы совсем не вовремя. Боб и Мэй резко, испуганно отстранились друг от друга, словно нашкодившие дети, застигнутые врасплох. На пороге вагончика, скрестив руки на груди и широко, до самых ушей ухмыляясь, стоял Джим. Рядом с ним, прикрыв ладошками лицо, застыла Ингрид — но сквозь растопыренные пальцы её сияли огромные, тёмные, полные восторга глаза, а из-под ладошек выступала широкая, счастливая улыбка. — Ну-ну, — протянул Джим, с явным удовольствием растягивая слова, — голубки, стало быть, наконец свили гнёздышко. И давно пора, я уж думал, вы до скончания века будете ходить кругами да вздыхать украдкой. Боб, густо покраснев, с досадой почесал затылок и бросил на старого приятеля укоризненный взгляд. Мэй же, залившись пунцовым румянцем до самых корней волос, торопливо спрятала пылающее лицо в ладонях и уткнулась в грудь Боба, не в силах вымолвить ни слова от смущения. Ингрид, казалось, вовсе не заметила этого всеобщего смущения. Её переполняла такая безудержная, бурная радость, что она не могла больше сдерживаться. Издав пронзительный, ликующий визг, от которого, казалось, задрожали склянки на полках, девочка стремительно понеслась к кровати. — Папа с феей помирились! Ура! Ура! Ура! В один прыжок она взлетела на койку и, забыв обо всём на свете, бросилась к Мэй, всем своим маленьким тельцем прижимаясь к ней. Девушка, не ожидавшая такого стремительного напора, не сдержала тихого, сдавленного вскрика — резкая боль пронзила её измученное, и без того ноющее тело. — Тыковка, осторожнее! — тотчас же встрепенулся Боб, и в его голосе прозвучала встревоженная, отеческая строгость. — Мэй ещё очень слаба, ей больно. Ингрид, осознав свою оплошность, тут же испуганно отдёрнулась. Её огромные глаза наполнились раскаянием и тревогой. — Ой! Прости, Мэй, прости меня, пожалуйста! — затараторила она, и её голосок дрогнул. — Я совсем забыла! Тебе очень больно? Как ты себя чувствуешь? Мэй, превозмогая слабость и всё ещё пульсирующую боль, поспешила успокоить девочку. Она выдавила из себя мягкую, ободряющую улыбку и, протянув руку, ласково погладила Ингрид по растрепавшимся тёмным кудрям. — Всё хорошо, милая, не тревожься, — произнесла она тихо, но с той тёплой, убаюкивающей интонацией, что всегда действовала на девочку успокаивающе. — Это всего лишь мгновенная слабость. А вот увидела я тебя — и, знаешь, мне сразу стало намного, намного лучше. Джим, всё ещё стоявший в дверях со своей неизменной ухмылкой, не преминул вставить очередную шпильку: — Ну, думаю, не только от вида тыковки ей стало лучше, — хмыкнул он, многозначительно покосившись на Боба. — Помнится, когда я вошёл, тут явно происходило нечто... целительное. Мэй вновь залилась краской и поспешно уткнулась лицом в плечо Боба, пряча глаза. Тот же, не сдержавшись, запустил в старого пройдоху первым, что попалось под руку, — мотком бинта, что лежал на прикроватном столике. Джим, впрочем, с ловкостью, выработанной годами цирковой жизни, легко увернулся и, заливаясь хрипловатым, довольным смехом, попятился к выходу. — Ладно, ладно, вижу, что всё в порядке! — произнёс он, примирительно вскидывая руки. — Загляну попозже. Когда вы тут закончите... целиться. И, прежде чем Боб успел запустить в него чем-нибудь ещё, старый зазывала скрылся за дверью, аккуратно притворив её за собой. Ингрид же, едва за Джимом закрылась дверь, переключила всё своё внимание на отца. Она упёрла руки в боки и, состроив самое грозное выражение, на какое только было способно её личико, набросилась на него с упрёками: — Папа! Ты же обещал мне! Обещал, что сразу же, немедленно, сию же секунду позовёшь меня, как только Мэй откроет глаза! А сам!.. Боб, обезоруживающе подняв руки, словно сдаваясь на милость победителя, попытался оправдаться: — Тыковка, я просто не успел! Всё произошло так быстро, так неожиданно... — Не успел он! — передразнила Ингрид, всё ещё сохраняя напускную суровость, но в уголках её губ уже дрожала улыбка. Мэй поспешила прийти ему на выручку. Она мягко коснулась плеча девочки и произнесла: — Это правда, Ингрид. Я очнулась совсем недавно, всего несколько минут назад. И твой папа уже собирался бежать за тобой. Но тут как раз вы с Джимом и пришли. Так что он не обманывал тебя. Честное слово. Ингрид переводила взгляд с заплаканного, но счастливого лица Мэй на смущённое, пылающее румянцем лицо отца. Наконец, сделав вид, что всё ещё колеблется, она шутливо надула губки и важно кивнула: — Ну, ладно уж. Так и быть. Верю вам. На этот раз. Но уже в следующее мгновение её напускная серьёзность растаяла без следа. Она вновь оживилась, и в её огромных, тёмных глазах заплясали озорные, лукавые искорки. — Папа, Мэй, — спросила она вдруг, и её голос зазвенел от нетерпения, — а вы теперь вместе? По-настоящему вместе? И мы теперь — самая настоящая семья? Боб и Мэй переглянулись. В его голубых глазах, всё ещё влажных от пережитых чувств, светилась безграничная, щемящая нежность. В её тёмных, глубоких очах, несмотря на всю слабость и усталость, сияло тихое, безмятежное счастье. Они улыбнулись друг другу — той самой, понимающей, полной любви улыбкой, что не требует слов. А затем, повернувшись к девочке, произнесли в унисон — просто, но так весомо, так проникновенно, что у Ингрид перехватило дыхание: — Да. Ингрид вновь радостно, пронзительно вскрикнула, и этот звук был подобен звону серебряного колокольчика. Не в силах более сдерживать переполнявшие её чувства, она бросилась вперёд и прижалась к ним обоим — крепко, всем своим маленьким, трепещущим тельцем. Мэй обняла девочку в ответ, привлекая к себе и зарываясь лицом в её мягкие, пахнущие мылом и детством волосы. А Боб, широко раскинув руки, прижал их обеих к себе — свою дочь и свою возлюбленную, — заслоняя от всего мира, от всех невзгод и печалей, что ещё могли встретиться на их пути. Теперь они были вместе. Теперь они были семьёй. Самой настоящей, крепкой и любящей семьёй.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!