Double Shadow 11

С того дня в Запретном Храме Чонгук стал не просто подопечным. Он стал тенью. Теплой, навязчивой, невероятно тихой, но абсолютно неотступной тенью Ким Тэхёна. Куда бы главный монах ни направлялся – на утреннюю службу в главный зал, на проверку постов охраны у восточной стены, на сложные переговоры со старшими монахами о ремонте крыши Западного флигеля, даже в тишину кабинета для медитации – за ним следовал легкий шелест шелковых шаровар и мерцание огромных, преданных глаз. Чонгук не просил разрешения. Не объяснял. Он просто… был. Стоял у двери, сидел на ступеньках, прислонялся к колонне, свернувшись калачиком на циновке в углу маленький, хрупкий, но невероятно упорный комочек присутствия. Тэхён пытался. Сначала. – Чонгук, – говорил он ровно, останавливаясь перед дверью в архив, куда вход был строго воспрещен послушникам. – Здесь тебе нельзя. Иди в сад. Или к Чимину. – Глаза Чонгук опускались, губы дрожали, но он не уходил. Просто отступал на шаг, садился на пол прямо у запретной двери, обхватывал колени и ждал. Молча. С выражением такой покорной обреченности, что Тэхён, стиснув зубы, через пять минут распахивал дверь и махал рукой: 'Заходи. Только не трогай свитки'. Чонгук влетал внутрь, как воробышек, и затихал в самом темном углу, сияя. Пытался Тэхён и на совете старших, когда тема касалась распределения средств или строгих правил дисциплины. Суровый взгляд в сторону маленькой фигурки у двери должен был заставить ее исчезнуть. Но Чонгук лишь вжимался в стену, становясь еще меньше, еще незаметнее, но не уходя. Его упрямое молчаливое присутствие было громче любых слов. Один из старших монахов, заметив это, сухо поинтересовался: 'Не хочет ли наш юный… дар Пробужденного… внести свои предложения по бюджету?' Тэхён промолчал, но щеки его чуть порозовели. После этого Чонгук стал сидеть не у двери, а на низкой скамье чуть в стороне, но все равно – в поле зрения. Капитуляция наступила тихо и окончательно к концу второй недели. Тэхён просто перестал замечать эту тень. Вернее, перестал сопротивляться ей. Он шел по своим делам, отдавал распоряжения, медитировал, читал сутры, а маленькая фигурка двигалась синхронно, как его собственная, чуть запаздывающая, тень. Это стало частью пейзажа. Как шум ветра в кронах или запах благовоний. Иногда он, не глядя, протягивал руку назад и в его ладонь тут же вкладывалась маленькая, прохладная рука Чонгука. Или снимал с плеча свою тяжелую ритуальную накидку и она тут же оказывалась аккуратно сложенной на ближайшей поверхности хрупкими руками. Молча. Без просьб. Просто… потому что он был рядом. Но истинная глубина капитуляции открылась ночью. Тэхён проснулся от странного ощущения. Тяжести. Тепла. И абсолютной тишины, нарушаемой лишь ровным, тихим дыханием… у него на груди. Луна, пробиваясь сквозь сёдзи, серебрила комнату. На его широкой груди, прямо поверх тонкой ночной рубахи, спал Чонгук. Не рядом. Не в своей постели в двух шагах. На нем. Щекой прижавшись к его грудной клетке, одной рукой бессознательно вцепившись в ткань рубахи на его боку, другой подсунув под свою щеку. Ноги поджаты, как у котенка. Весь он был крошечным, хрупким комочком тепла и абсолютного доверия, устроившимся на своем личном острове безопасности, теле Тэхёна. Тэхён замер. Не дыша. Его тело напряглось, как струна. Мозг лихорадочно проигрывал все сутры о непривязанности, о дисциплине, о дистанции. Сердце колотилось под весом спящего юноши так громко, что, казалось, должно было его разбудить. Каждая точка соприкосновения, бедро Чонгука на его животе, ладонь на боку, теплое дыхание на коже шеи... горела. Не метафорически. Физически. Как ожог. Соблазнительным, запретным, невыносимо сладким ожогом. Оттолкнуть. Голос долга звучал в голове резко. Сейчас же. Отнеси в его постель. Восстанови границы. Но его руки… его предательские руки… лежали вдоль тела. Не отталкивали. Не двигались. Одна даже… сама собой приподнялась, едва касаясь спины Чонгука, ощущая под тонкой шелковой пижамой, хрупкие позвонки, трепетное биение маленького сердца. Это было безумие. Нарушение всех обетов, всех правил, всей его роли. Он, главный монах, опора храма, позволял… этому. Позволял юноше, в которого был влюблен, и этот факт уже нельзя было отрицать после Запретного Храма, спать на себе. Как на подушке. Как на самом дорогом ложе. Он зажмурился. Вдохнул. Запах Чонгука – чистый, как лотос после дождя, с легкой сладковатой ноткой ударил в голову. Его живот предательски дрогнул под весом спящего бедра. Где-то внизу, в области, которую он годами учился контролировать, возникло знакомое, опасное напряжение. Теплое. Тяжелое. Настойчивое. Нет. Мысль была резкой, но без силы. Нельзя. Он спит. Он доверяет. Ты – его защитник. Не монстр. Борьба была короткой и проигранной. Тэхён сдался. Снова. Он осторожно, чтобы не разбудить, положил свою большую руку на спину Чонгука, чувствуя под ладонью его дыхание. Притянул чуть ближе, уткнувшись носом в его мягкие, пахнущие сандалом волосы. Глубоко, с дрожью, вдохнул. И остался так. Не спал. Просто лежал, ощущая каждую точку соприкосновения, каждую трепетную вибрацию жизни на своем теле, каждую волну тепла и стыда, накрывавшую его с головой. Он капитулировал перед этой привязанностью. Перед этой любовью. Перед своим маленьким, всепобеждающим 'хвостиком'. И в этой капитуляции, вопреки всем сутрам, была странная, мучительная, запретная цельность. Утром их застал Чимин, принесший новую партию белья. Он замер на пороге с корзиной, уронив мыло. Его рот открылся в беззвучном 'О'. Глаза загорелись таким ликованием, что, казалось, осветят всю комнату. Он не сказал ни слова. Просто поднял дрожащую руку, прижал палец к губам в немом 'тшшш!', схватил упавшее мыло и исчез, едва сдерживая визг восторга. Позже, в трапезной, Сокджин, подкладывая Чонгуку самые румяные булочки, вдруг фыркнул, глядя на Тэхёна: – Что с твоей шеей, гора? Красная полоса. Как от… не знаю… щеки кто-то прижимал всю ночь? Тэхён, невозмутимо отпивая чай, лишь поднял бровь. Но кончики его ушей, скрытые темными волосами, предательски заалели. Чонгук же, мирно жующий булочку и вновь устроившийся на своем привычном месте – на скамье рядом с Тэхёном, – лишь невинно улыбнулся Сокджину. Он знал, где его место. На своем острове. На своей горе. И гора, как ни пыталась казаться неприступной, уже давно приняла своего маленького завоевателя. Без условий. Без оговорок. Без возможности отступления.