Вернутся к фанфику
Часть 3
8 февраля 2026, 13:50В кабинете Костенко стояла тяжёлая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь сухим стрекотом фотокамеры. Сергей сидел за своим массивным столом, откинувшись на спинку кресла. Его лицо, освещённое резким светом настольной лампы, казалось гипсовой маской — неподвижное, сосредоточенное, пугающее своей пустотой. Перед ним на куске бархатной скатерти лежало то, что должно было перевернуть представление КГБ о техническом прогрессе противника.
Он медленно взял в руки один из «телефонов» — тонкую пластиковую пластину с кнопками. При нажатии экран вспыхивал холодным, неестественно ярким светом. Цифры на дисплее показывали безумную дату, далеко за пределами разумного, но Костенко не верил в чушь. Он верил в шифры, в дезинформацию, в глубоко законспирированную сеть диверсантов, оснащённых техникой, которую, вероятно, разрабатывали в секретных лабораториях ЦРУ десятилетиями.
— Снимай крупным планом, — процедил он, не оборачиваясь к следователю-криминалисту. — Каждый символ на этих кнопках. И паспорта. Особенно гербы.
Следователь, молодой парень с дрожащими руками, торопливо щелкал затвором «Зенита». Паспорта этих граждан Российской Федерации вызывали у него суеверный трепет. Для Костенко же это была высшая форма издевательства — фальшивки такого качества, что они казались подлинными. «Российская Федерация», «Двуглавый орел»... Идеологическая диверсия. Даже под ультрафиолетом были обнаружены символы. Они хотели внушить, что Союза больше нет.
Сергей Александрович чувствовал, как внутри него закипает холодная, расчетливая ярость. Разговор с Павлом у бочки с квасом теперь виделся ему не случайной встречей, а личным оскорблением. Этот щегол смел рассуждать о западных ценностях, уже имея в кармане план уничтожения города. Игорь... мямлил про «взрыв реактора» и «город-призрак», так же как и Алексей.
Взрыв в 01:24? Последствия? Зона отчуждения?
Он взял пистолет, изъятый у парней, думая отдать его на экспертизу. Странная, хищная система. Не ПМ, не ТТ. Не тяжёлый, с идеальной балансировкой. Оружие профессионалов, замаскированных под хиппующую молодёжь.
— Всё, свободен, — бросил он следователю. — Плёнки в проявку немедленно. По три копии на каждый снимок. Лично мне в руки через час.
Когда за подчинённым закрылась дверь, Костенко встал. Он аккуратно, почти нежно сложил все вещдоки в железный сейф, запер его на ключ и положил тот в карман пиджака. Ему не нужны были помощники, чтобы понять суть дела. Он видел себя стратегом, единственным человеком, способным предотвратить величайшую трагедию. Самолюбие приятно покалывало изнутри: чтобы никто его дело не забрал себе в Киеве и лично положить папку с делом на стол начальству.
Он вышел в коридор, кивнул дежурному и спустился на крыльцо отдела. Предвечерний воздух Припяти стал ароматнее, но напряжение в городе только росло. Костенко глубоко выдохнул, посмотрев на небо, достал сигарету и чиркнул спичкой.
— Ну и что это, Серёг? — к нему подошёл Андрей, его напарник, стараясь держаться так же непринуждённо, но в глазах его читалось замешательство. — Малышня какая-то, а шум на весь Союз. Где они такую технику взяли? Я такие экраны только в фантастических журналах видел.
Костенко выпустил струю дыма, глядя на пустую дорогу. Его взгляд был направлен куда-то сквозь пространство.
— Малышня — это самый лучший камуфляж. Кто на них подумает? — голос Сергея звучал ровно, с той долей превосходства, которая всегда заставляла коллег чувствовать себя чуть глупее. — Тренировали их хорошо, Андрюха. Обрати внимание на легенду: «мы из будущего», «мы приехали аварию предотвратить». Психологическая обработка высшего уровня. Думаю, так они надеются на то, что их посчитают больными на голову и они получат смягчающее наказание, — он холодно усмехнулся. — А техника... Запад не спит. Пока наши конструкторы логарифмическими линейками машут, там микросхемы в пуговицы вшивают. Если надо, и не такое смастеришь.
— Будешь звонить наверх? — спросил Андрей.
— Да, — отрезал он твёрдо, — закажи звонок в Киев и Москву через полчаса. Подготовим отчёты, приложим фото. У нас полный комплект: техника, оружие, подделка документов с намеком на осквернение страны, показания о готовящемся взрыве на АЭС, позже еще соберу показания свидетелей, — перечислял он список, — ну и главные виновники нашего торжества под замком в камерах. Осталось дождаться вторую часть — и дело с концом.
Костенко замолчал, наслаждаясь моментом триумфа. Ему было плевать на Алексея, который сейчас пускал слюни в подвале под воздействием «сыворотки правды». Если для безопасности государства нужно было стереть их в порошок, Костенко сделал бы это, не моргнув глазом. В его душе жила та самая жестокость, которая отличает настоящего пса режима: он любил порядок.
— Едут, — коротко бросил Андрей, указывая на приближающиеся огни.
К отделу, поднимая облако серой пыли, медленно подкатывал крытый грузовик в сопровождении милицейского патруля. Костенко поправил пиджак, расправил плечи. Он ждал последнюю часть своего пазла — тех, кто пытался прорваться через кордон на границе города.
— Еще и главный инженер на станции 4 энергоблока, — добавил напарник, качая головой. — уже, наших специалистов вербуют. А еще хуже, если он с ними заодно, — он расслабленно сунул руки в карманы, — С лёгкостью на расстрел потянет.
Сергей не ответил. Он затянулся в последний раз, бросил окурок и раздавил его подошвой.
Внутри крытого грузовика было темно, душно и пахло старой брезентовой тканью, перемешанной с запахом дорожной пыли. Аня сидела на узкой деревянной лавке, вцепившись пальцами в край сиденья так сильно, что костяшки побелели. Каждый толчок машины на выбоинах отдавался в её теле глухой болью, но физический дискомфорт был ничем по сравнению с тем ледяным ужасом, который сковал её душу.
Она посмотрела на отца, сидевшего напротив. Молодой, полный сил, с тем самым открытым взглядом, который она знала в своём времени. Но сейчас в этом взгляде была лишь тревога. Он понимал, почему его, ведущего инженера станции, честного советского человека, сорвали с места и везли не к добрым полицейским. Возможно, он даже не винил ее, так как сам принял решение помочь им в их миссии по спасению города. Но его друг, который просто имел машину и хотел подвезти, не зная об их намерениях, оказался действительно невиновным соучастником.
Аня чувствовала, как по щекам готовы покатиться жгучие слезы. Она корила себя каждой клеткой своего тела. Зачем она полезла в это прошлое? Хотела спасти сестру? Спасла. Хотела спасти отца, да ещё и город? Вот результат. Она не просто «наследила» в истории — она вломилась в неё с грацией слона в посудной лавке, ломая хрупкие судьбы близких людей.
Теперь его могут посадить. Его могут объявить врагом народа, диверсантом, пособником шпионов. В 1986 году за такие обвинения расплата была быстрой и окончательной. Она панически думала о том, что если его судьба изменится сейчас, если его расстреляют или сгноят в лагерях, то в будущем она просто не родится. Мир, из которого она пришла, сотрёт её как неудачную строчку в черновике.
— Выходим! Живо! — раздался резкий окрик снаружи.
Задний борт грузовика с грохотом откинулся. Слепящий свет предзакатного солнца ударил в глаза. Аню грубо подтолкнули в спину, когда она спрыгнула на асфальт. Её вели к входу, крепко держа за плечи, дав ей почувствовать себя особо опасным преступником.
И тут она увидела его.
Сергей Костенко стоял на крыльце, возвышаясь над суетой, как незыблемая скала. Он медленно затягивался сигаретой, выпуская дым вверх, и его взгляд следящий за друзьями, которых вели, направился прямо на неё. Кажется он позволил себе удивиться, неверяще моргнув, но тут же сморгнул эти эмоции. Ему что-то докладывали люди в форме, но он их не слушал. В этом взгляде не было вчерашней теплоты или того ироничного блеска, который заставил её сердце буквально два часа назад трепетать у бочки с квасом. Сейчас на неё смотрел офицер КГБ — холодный, расчетливый и бесконечно далёкий.
Аня замерла на мгновение, прежде чем конвоир снова толкнул её вперёд. Её сердце настолько сильно сжалось от жгучего стыда и сожаления, что стало трудно дышать. Ей хотелось броситься к нему, схватить за лацканы этого коричневого пиджака и объяснить, что всё не так. Что она не шпионка, не диверсантка, что она просто хотела спасти свою семью и что они вообще всё не так поняли.
Она не могла оторвать от него взгляд, пока её вели по ступеням. Она искала в его лице хоть тень сомнения, хоть искру той симпатии, которая возникла между ними за эти два дня. Но Костенко лишь, сжав челюсть, отвернулся, возвращая внимание своим людям. Его лицо было непроницаемым, как гранит. Для него она теперь стала частью «пазла», элементом враждебной системы, которую он поклялся уничтожить.
Ане было до ужаса, до тошноты стыдно. Это чувство было иррациональным — ведь он был человеком из другого времени, «мимолётной фигурой», как те инспекторы или продавщица кваса. Он никто. Он должен был остаться лишь воспоминанием, коротким эпизодом в её путешествии. Но почему-то именно его разочарование жгло сильнее всего.
— Как вы думаете, Паша и Леша здесь? — шёпотом спросил Петрищев, когда появился удачный момент переговорить с ребятами.
— Надеюсь, — чуть взволнованно ответила Настя, явно переживая за своего парня.
— Так, разговорчики! — рявкнул рядом человек в фуражке.
Сергей проводил взглядом спину Антоновой в тот момент, когда подчинённые повели ее на нижний этаж, разделив с остальными. В голове на мгновение возникла странная пустота, которую тут же заполнил привычный сухой алгоритм действий. Он не был разочарован — это слово было слишком мягким, слишком гражданским. Он чувствовал горечь, какая бывает от глотка остывшего дрянного кофе: противное послевкусие ошибки.
Впервые за долгие годы службы он позволил себе «расфокусировать» взгляд, увидеть в человеке не объект, а... что-то иное. Тонкое, едва уловимое притяжение к этой странной девчонке, которая так не вписывалась в будни Припяти, теперь казалось ему изощренным издевательством судьбы.
— Разделить всех, — бросил он подошедшему дежурному, не меняя выражения лица. Голос звучал как щелчок затвора. — По одному.
— Сергей Александрович, так ведь камеры все под завязку, — замялся дежурный, оправляя ремень.
Костенко медленно повернул к нему голову. Дежурный тут же вытянулся в струнку.
— Тогда в кабинеты, где есть решётки на окнах. К батареям пристегните, если нужно. И вещи второй группы — всё, что изъяли на кордоне — немедленно ко мне на стол. С описью.
Вернувшись в свой кабинет, он застал на столе новую гору предметов. Еще одна черная зеркальная плитка, несколько таких же «телефонов», провода, которые, возможно, вставляются в розетку. Костенко серьезно отодвинул их краем папки. Опрашивать их? Какой смысл? Он уже слышал бред Павла, слышал галлюцинации Игоря, выслушал бессвязное мычание Алексея в подвале. Все они пели одну и ту же песню.
Единственный, кто представлял реальный интерес — это инженер. Своя кровь, советский специалист, которого эти «туристы» либо завербовали, либо использовали втемную. С ним разговор будет долгим и другим.
А она…
Костенко сел в кресло и открыл чистый бланк протокола. Перо привычно скрипнуло по бумаге. Ему не хотелось её видеть. Не из страха, нет. Из брезгливости к собственному несбывшемуся интересу. Он понимал, что если зайдет к ней сейчас, если увидит её глаза, полные того самого «сожаления», то разочаруется до конца. В ком именно он еще не решил. Пусть она останется в его памяти той странной москвичкой, а не диверсанткой, которой он через пару часов подпишет срок, эквивалентный высшей мере.
Жалость — это роскошь, которую офицеры КГБ выжигали в себе на первом курсе. Но где-то глубоко под ребрами всё равно саднило. Он начал заполнять шапку заявления на перевод дела в вышестоящую инстанцию. Работа возвращала ему чувство контроля.
__________________________________
Аня сидела за столом в маленьком душном кабинете, который временно превратили в камеру. Решётка на окне дробила заходящее солнце на ровные, безжалостные полосы, которые ложились на серый линолеум пола, напоминая тюремную робу. Она не чувствовала страха за собственную жизнь — знала, что прибор всё равно выдернет её из этого времени, оставив советских следователей в недоумении перед пустыми наручниками. Её терзало другое.
Отец.
Он сидел где-то за этими стенами, запертый в соседнем кабинете, и его жизнь сейчас висела на волоске. Ведущий инженер АЭС, обвиняемый в пособничестве шпионам с непонятными гаджетами и паспортами несуществующей страны — это был приговор. Аня закрыла лицо руками, чувствуя, как паника ледяными иглами вонзается в сердце.
Она всё испортила.
Единственным человеком, способным остановить этот маховик, был Сергей. Но тот Сергей, который угощал её квасом, остался там, на солнечной площади. Здесь, в этих коридорах, существовал другой Костенко — человек-функция, пёс режима, для которого правда была лишь набором улик в папке с завязками.
Послушает ли он?
Она знала, что он сейчас чувствует: брезгливость, холодную ярость обманутого профессионала. Но у неё не было выбора. Если она не попробует достучаться до того «человеческого», что она видела в его глазах вчера, отец погибнет. Она решила, что расскажет всё: о приборе, о Зоне, о том, что через несколько часов этот кабинет превратится в радиоактивную могилу.
По крайней мере выбора у нее все равно не было. Попытка — не пытка. Хотя… пытка в этом здании звучала как обыденность.
Аня встала и подошла к массивной двери. Она стала бить в неё кулаками, пока игнорирование на той стороне не прекратилось и не послышался усталый выдох. Дверь приоткрылась, и в щель заглянул молодой конвоир с усталым, скучающим лицом.
— Сиди смирно…
— Мне нужно поговорить с Сергеем Александровичем, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прямо сейчас. Передайте ему, что я готова дать чистосердечные показания. Я всё расскажу.
Конвоир коротко хохотнул, поправляя кобуру на ремне.
— Чистосердечные? Ты посмотри на неё. Все вы тут «готовы», когда приспичит. Сергей Александрович занят. Некогда ему с тобой лясы точить.
— Пожалуйста, — Аня шагнула ближе, вкладывая в это слово всю тяжесть своего отчаяния. — Просто передайте ему, что это зову я. Антонова. Он сделает исключение. Я знаю.
Милиционер посмотрел на неё свысока, в его взгляде читалась смесь насмешки и легкого раздражения. Для него она была очередной «фантазеркой», которая надеется выторговать себе условия покрасивее.
— С чего вдруг? — он сплюнул на пол.
— А вы проверьте, — Аня не отводила взгляда. — Просто передайте. Если он откажется, я замолчу навсегда. Но если вы не передадите и завтра случится то, о чем я хочу его предупредить... вы будете виноваты в смерти тысяч людей.
Конвоир хмуро оглянулся в коридор, прикидывая шансы получить нагоняй от начальства.
— Ладно, — процедил он, недовольно кривя губы. — Схожу. Но учти: если он меня пошлёт к чертовой матери за то, что отвлекаю по пустякам, я вернусь и доложу, что ты пыталась совершить побег. Напала на часового, поняла? Добавят тебе срок так, что и внуки твои досиживать будут.
— Идет, — Аня кивнула.
Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Аня осталась одна в тишине, прислушиваясь к удаляющимся шагам конвоира. Теперь всё зависело только от того, осталось ли в холодном сердце капитана Костенко хоть немного места для той странной симпатии, которую он так тщательно пытался выжечь. Она прижала лоб к холодной мерзкой железной двери, закрыв глаза.
Сергей сидел за столом, вглядываясь в серые буквы протокола, которые начали расплываться перед глазами от усталости и густого табачного дыма. В кабинете было душно. Каждый раз, когда его взгляд цеплялся за глянцевый корпус телефона или двуглавого орла на паспорте, внутри что-то неприятно ворочалось. Это была не просто диверсия — это был вызов всей его реальности.
Резкий стук в дверь оборвал ход его мыслей
— Сергей Александрович, разрешите? — в дверном проеме показалась помятая физиономия дежурного. — Там эта... Антонова. Которая из второй группы. Просится на разговор. Говорит, готова всё выложить без остатка.
Костенко даже не поднял головы. Он медленно затушил окурок в переполненной стеклянной пепельнице, аккуратно сплющивая фильтр.
— Нет, — отрезал он холодным, безжизненным тоном. — Пусть ждет очереди. У меня сейчас инженер на подходе, мне некогда выслушивать её девичьи истерики. Свободен.
Дежурный замялся, переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был нерешительный.
— Она... она просила передать, что это именно она зовет. Сказала, что вы поймете. И что если не выслушаете сейчас, завтра будет поздно для всех. Напирает на какую-то катастрофу.
Сергей замер. Перо, которое он держал в руке, застыло в миллиметре от бумаги.
«Черт бы тебя побрал, Антонова», — глухо подумал он.
Он вспомнил её вчерашний взгляд — испуганный, но честный. Вспомнил, как сегодня она пила квас, жмурясь от солнца. Его мозг сейчас давал сбой, пытаясь совместить образ врага народа и той девчонки с косичкой.
— Дай сюда ключи, — вдруг глухо произнес он, вставая и протягивая руку.
Дежурный удивленно моргнул, но протянул тяжелую связку.
— Иди, — Костенко накинул пиджак, поправляя кобуру, которая теперь казалась непривычно тяжелой. — Чтобы в радиусе десяти метров от кабинета ни одной живой души. Если увижу хоть кого-то в коридоре — вылетишь со службы со свистом. Понял?
Он шел по длинному, выкрашенному в унылую бежевую краску коридору, и эхо его шагов казалось ему ударами молота по наковальне. В голове крутились тысячи сценариев: от попытки подкупа до банального бабского шантажа. Он остановился у нужной двери, на секунду замедлив дыхание. Ключ повернулся в замке с противным скрежещущим звуком.
Аня стояла около двери, но, как только он вошел, дернулась и сложила руки за спину, будто ее поймали за чем-то. В свете кабинета она казалась совсем маленькой и хрупкой, почти прозрачной. Костенко закрыл дверь на засов изнутри и, не глядя на неё, прошел вглубь комнаты.
— Сядь за стол, — приказал он коротко.
Это была привычка: инструкция требовала, чтобы задержанный находился в фиксированном положении, подальше от предметов, которые можно использовать как оружие. Хотя он понимал, что эта вряд ли нападет на него с кулаками.
Аня послушно опустилась на жесткий стул, сжимая руки на столе в замок так сильно, что костяшки побелели. Сергей проигнорировал её взгляд, полный мольбы и надежды. Он прошел к окну, за которым небо уже наливалось густой предгрозовой синевой. Решетка на окне отбрасывала на его лицо полосатую тень. Он стоял к ней спиной, глядя на пустые улицы Припяти, которые он так отчаянно пытался защитить от неё и ей подобных.
— Как же всё иронично сложилось, — произнес он негромко, скорее обращаясь к самому себе, чем к ней. Голос его был сухим, как осенняя листва. — Три часа назад я покупал тебе квас, а сейчас подписываю протоколы, по которым ты и твои друзья пойдете под трибунал как образцово-показательные диверсанты.
Он медленно обернулся, облокотившись на подоконник. Она тихо сжимала челюсть, смотря на край стола, будто его слова задевали ее эго.
— Ну? — он прищурился, и в этом прищуре не было и тени того Сергея из вчерашнего дня. — Ты, кажется, очень хотела со мной поговорить. — Он не торопил ее, но было нетрудно догадаться, что его терпение тоже на исходе.
Аня смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде была такая концентрация отчаяния, что воздух в тесном кабинете, казалось, начал густеть. Сергей стоял неподвижно, его фигура казалась монументальным изваянием ушедшей эпохи — суровой, монолитной и абсолютно глухой к мольбам. Тень от решетки перечеркивала его лицо, превращая его в маску беспристрастного судьи.
— Сергей Александрович... — голос её сорвался, она сглотнула и начала снова, тише, но тверже. — Я не знаю, с чего начать. Всё очень сложно даже для меня, а для вас — тем более. Это ломает всё, во что вы верите.
Костенко не ответил. Он лишь чуть сильнее прищурился, впиваясь взглядом в её зрачки. Его учили, что ложь всегда оставляет след: дрожь века, лишнее сглатывание, расширение зрачка. Он искал в ней этот след, жаждал найти его, чтобы с облегчением захлопнуть папку и перестать чувствовать эту душную, неуместную жалость.
— Мы правда из будущего, — произнесла она.
Сергей резко дернул подбородком, сжав челюсть так, что на скулах заходили желваки. Он с досадой посмотрел в потолок, шумно выдохнув через нос. Снова эти сказки.
— Анна, прекрати, — его голос был подобен удару плетью. — Я не мальчик из подворотни. Я офицер Комитета. Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты закапываешь себя заживо.
— Послушайте, пожалуйста! Хотя бы попытайтесь! — Аня вскочила со стула, но тут же осеклась под его резким предупреждающим жестом. Она снова опустилась на место, подавшись всем телом вперед. — У меня нет времени рассказывать вам предысторию, объяснять законы физики, как работает прибор или всё то, что нужно для понимания. Я вот-вот исчезну! Мы все исчезнем, понимаете? Вернемся в свое время.
Костенко открыл рот, чтобы оборвать этот бред, но Аня не дала ему вставить ни слова, повысив голос до предела, почти до крика. А Костенко в этот момент думал только о том, что любому другому дал бы по губам за повышение голоса в его сторону.
— Я исчезну! Все мы, кроме инженера и водителя, потому что они не перемещались, они ваши, они из этого года! Всё, что вам наговорили про аварию — это чистая, горькая правда, я вам клянусь чем угодно! Но причина не в диверсии, не в ЦРУ и не в шпионах. Это испытания, Сергей Александрович! Неудачный эксперимент, стечение обстоятельств, человеческий фактор... Я понимаю, как бредово это звучит для вас. Я бы сама не поверила на вашем месте!
Она перевела дыхание, её грудь лихорадочно вздымалась под тонкой тканью кофты. В глазах стояли слезы, но она не давала им упасть.
— Но я надеюсь на вас. Вы — единственный, кто может на это повлиять. Я прошу вас только об одном: отпустите инженера. Он мой отец. Мой будущий отец, понимаете? Я родилась в 1995 году! Если вы его не отпустите, если его посадят или он погибнет... я не появлюсь на свет. Весь мой мир схлопнется. Пожалуйста. Я не знаю, что делать с аварией, у меня физически нет времени, но, может, если вы поверите, то сделаете что-нибудь для спасения вашего города. Сергей, я прошу вас, — она впервые назвала его по имени, без отчества, и это прозвучало как интимная просьба о спасении души. — Отпустите его. Отправьте его домой к жене. Просто не дайте ему пойти на смену.
В кабинете воцарилась тяжелая, гробовая тишина. Слышно было только, как на улице где-то вдалеке проехала машина и как гудит лампа дневного света в коридоре. Сергей смотрел на неё, и его лицо не выражало абсолютно ничего. Ни капли веры. Ни тени понимания. В его системе координат «будущее» существовало только как идеологическая цель, а не как место, откуда приходят заплаканные девчонки в странных куртках.
Он медленно отошел от окна и сел напротив неё. Лампа осветила его холодные, как сталь, глаза. Для него всё, что она сказала, было лишь высококлассной психологической игрой, попыткой разжалобить следователя, надавить на личное.
— Ты закончила? — спросил он ледяным тоном.
Аня осеклась, её плечи поникли. Она увидела в его глазах глухую стену.
— А теперь послушай меня, — Костенко наклонился к ней. От него пахло горьким табаком и казенным мылом. — Мне плевать на 95-й год. Мне плевать на твои семейные древа и сказки про будущее. У меня на столе лежат вещдоки, которые не сможет объяснить ни один ученый в этой стране. У меня в камерах сидят люди, которые в деталях описывают уничтожение стратегического объекта. И среди них — инженер АЭС, который каким-то чудом оказался в вашей компании.
Он ударил ладонью по столу, заставив Аню вздрогнуть.
— Рассказывай о диверсии, Антонова. Если ты сейчас поможешь то я, может быть, похлопочу, чтобы твоего «отца», — он холодно усмехнулся, — не расстреляли в первые же сутки. Это твой единственный шанс. Заканчивай свою фантастическую лекцию, она тебе не поможет. Говори по делу.
Аня смотрела на него и видела не человека, а саму Историю — неповоротливую, жестокую и слепую. Она поняла, что никакие слова о будущем не пробьют эту броню. Он был готов спасать страну, но не был готов поверить в невозможное.
— Вы не понимаете... — прошептала она, закрывая глаза. — Если вы не поверите мне сейчас, вы погубите всё. И себя тоже.
Сергей лишь криво усмехнулся, откидываясь на спинку стула, развалившись.
— О себе я позабочусь. А вот о тебе... Начнем сначала. У нас вся ночь впереди, пока вас не подготовили к отправке в Киев. И лучше не зли меня.
Два человека в запертом кабинете вели бой, в котором не могло быть победителя: одна сражалась за жизнь, которой еще не было, другой — за свой мир. Даже если эти двое за считанные часы знакомства испытали друг к другу что-то взаимное.
— У меня нет целой ночи, Сергей Александрович, — Аня поджала губы. — У меня нет даже половины часа!
Костенко даже не дрогнул. Он сложил руки на груди, смотря на нее не мигая. Каждый его жест был пропитан ледяным спокойствием профессионала, который видел сотни истерик и слышал тысячи клятв.
— Рассказывай с самого начала, — монотонно повторил он, словно читал литанию. — Кто передал вам эти «телефоны»? Каким каналом связи пользовались для координации с инженером Антоновым?
— Да послушайте же вы! — Аня подалась вперед, едва не касаясь грудью края стола. Её била крупная дрожь. — Я не хочу вам зла! Я говорю вам правду. Я хочу, чтобы вы выжили, спасли город. Сергей…
Он замер. В его мире, в его строгом и иерархичном СССР никто и никогда не смел обращаться к нему так — без звания, без отчества, без той дистанции, которую он выстраивал вокруг себя как крепостную стену. Это «Сергей», сорвавшееся с губ задержанной диверсантки, прозвучало для него как оглушительная пощечина, как нечто запредельно интимное и одновременно святотатственное.
Костенко медленно поднялся. Он не просто встал — он навис над ней, упираясь крепкими ладонями в крышку стола. Тень от его мощной фигуры полностью накрыла Аню, погружая её во мрак. Он наклонился так низко, что она почувствовала жар его кожи и тяжелый колючий запах табака. Его глаза, обычно стальные, теперь горели темным опасным пламенем.
— Ты кем себя возомнила, соплячка? — процедил он сквозь зубы. Его голос упал до зловещего шепота, от которого по спине Ани пробежал настоящий электрический разряд. — Ты думаешь, если я вчера подвез тебя, а сегодня угостил, то ты теперь можешь по имени меня называть? Берега не путай. Иначе я тебя с Алексеем рядом посажу, пристегну к стулу и будешь ты у меня слюни пускать на пол.
Аня смотрела в его яростные глаза и понимала: это конец. Он не верит. И не поверит. Но вместо ужаса она вдруг ощутила странную щемящую нежность. Эта его злость, эта его фанатичная преданность своей империи, эта его дикая необузданная сила — это было последнее, что связывало её с ним. Последнее живое чувство перед тем, как бездна времени снова разделиет их на десятилетия, хотя так хотелось ещё немного побыть тут с ним. Она видела в его зрачках отражение ламп и понимала, что через час он останется один в этом кабинете, а она исчезнет, став для него лишь нераскрытым делом и вечной загадкой.
— Что ты мне тут глазки строишь? — чуть запнувшись, но так же злобно спросил он, скользнув по ее лицу и наткнувшись на ее взгляд.
— Хорошо, — тихо сказала она, и в её голосе вдруг появилась странная, почти материнская умиротворенность. — Не верьте словам. Поверьте своим глазам. Останьтесь здесь всего на один час.
Сергей не пошевелился, продолжая сверлить её взглядом, но в глубине его зрачков промелькнуло замешательство.
— Всего один час, Сергей Александрович, — поправилась она, видя, как дернулся его желвак. — Сидите здесь и смотрите на меня. Или идите к другим ребятам — к Паше, к Лехе, если не хотите меня видеть. Через час мы просто... растворимся в воздухе. Если этого не произойдет, если мы останемся сидеть здесь — мы сдадимся. Мы расскажем всё, что вы хотите услышать: про ЦРУ, про шпионов, про взрывчатку. Я подпишу любую бумагу, которую вы подсунете. Но дайте нам и себе этот час.
Костенко молчал. В его голове профессиональный циник уже строил гипотезы: «Через час что-то будет? Взрыв? Попытка массового побега?» Его ум лихорадочно искал шифр в её словах. «Исчезнем», «Через час» — это код. Сигнал к действию для тех, кто остался снаружи?
Он хотел что-то сказать, но тишину кабинета разорвал резкий требовательный стук в дверь.
— Товарищ капитан! Сергей Александрович! — голос дежурного за дверью был пропитан благоговейным трепетом. — Срочно! Из Москвы звонят! Линия правительственная, на проводе генерал-майор. Заказанный звонок подтвержден, ждут только вас!
Они одновременно повернули головы в сторону двери и тут же вновь восстановили контакт. Они секунд десять смотрели друг на друга не отрываясь, то в глаза, то просто на черты лица. Аня явно прощалась, он же сам не знал почему. Костенко резко выпрямился, словно его ударило током. Иерархия и долг мгновенно вытеснили всё остальное.
Он бросил на Аню последний тяжелый взгляд — смесь ненависти, подозрения и чего-то еще, чему он сам не мог дать названия.
— Не спускать с неё глаз, — рявкнул он дежурному, распахивая дверь. — Если хоть волос с её головы упадет — под трибунал пойдете оба!
Он даже не обернулся. Аня смотрела, как его спина в коричневом пиджаке исчезает в дверном проеме. Дверь захлопнулась с тяжелым окончательным лязгом.
Аня опустилась на стул и закрыла глаза, прислушиваясь к удаляющимся шагам Сергея, и чувствовала, как вместе с ними уходит последняя надежда на нечто большее, чем просто допрос. Вместе с тем, горький голос разума шептал ей, что даже если бы он поверил, даже если бы отпустил её или отца, они оставались существами разных измерений, обреченными расстаться в ту же секунду, когда стрелка часов пересечет роковую отметку.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!