Вернутся к фанфику
Часть 5.2
24 февраля 2026, 20:38Аня расплела тугую косу, чувствуя, как тяжелые, пропитанные хлорированной водой волосы рассыпаются по плечам. Она с силой вытирала их махровым полотенцем, которое выдала им уборщица. Пахло оно накрахмаленной свежестью и хозяйственным мылом — забытый, почти сказочный запах советского быта. Паша, чье лицо превратилось в маску из злости и глухого упрямства, не хотел отпускать её одну в женскую раздевалку, но под ледяным, не терпящим возражений взглядом Сергея был вынужден отступить.
Запершись в раздевалке, Аня прислонилась лбом к холодному металлу шкафчика, чувствуя, как её бьет мелкая дрожь. Мысли путались: она была почти уверена, что за те десять минут, пока она сушится, эти двое поубивают друг друга в соседнем помещении, и она снова останется одна в чужой эпохе, на руинах чужих планов. Кошмар не заканчивался; он лишь менял декорации, перенося её из мертвой Припяти в живую, которая еще не знала, что её время истекает.
Она обернулась в два больших полотенца, наспех расчесав влажные пряди пальцами, и вышла в коридор, ориентируясь на приглушенные звуки голосов. Найдя нужную дверь, Аня зашла в небольшое подсобное помещение. В углу, методично постукивая утюгом, женщина-уборщица гладила их мокрую одежду, окутанная облаком пара, но Аня смотрела не на неё. В другом конце комнаты, прямо под старым репродуктором, из которого лилась бодрая советская мелодия, Костенко навис над Пашей. Тот сидел на лавке, сжав кулаки, а Сергей, даже будучи в одном полотенце, сохранял ту пугающую мощь, которая заставляла воздух вокруг него сгущаться. Аня успела уловить последние слова:
— …Трое человек — это маленькая жертва, чтобы всё попытаться предотвратить. И мне насрать, что ты по этому поводу думаешь. Ты для меня никто, — отрезал Костенко, и в его низком голосе прозвучал приговор, не подлежащий обжалованию.
Он выпрямился именно в тот момент, когда заметил Аню в дверном проеме. Девушка замерла, оглушенная жестокостью услышанных слов, но, сглотнув вставший в горле ком, всё же заставила себя сделать шаг вперед. Она аккуратно присела на скамью рядом с Пашей, чувствуя, как его плечо напряжено, словно натянутая тетива. Атмосфера между ними тремя была настолько странной и тяжелой, что Ане казалось, будто она сидит в эпицентре грозы, которая вот-вот разразится. С Пашей они переглянулись всего на несколько секунд, прежде чем она уставилась в облупившийся пол, не в силах выносить этот треугольник ненависти и вынужденного союза.
— Как рука? — голос Сергея, стоящего напротив и небрежно привалившегося к железным шкафчикам, заставил её вздрогнуть.
Аня медленно подняла взгляд, встречаясь с ним глазами. В этом вопросе не было ни капли личного тепла или искренней заботы — это был холодный интерес механика к состоянию важной детали в его сложном механизме спасения страны. Это было максимально странно — узнавать о состоянии её руки, когда двадцать минут назад он без жалости убил их друзей. Он смотрел на неё сверху вниз, и Аня снова увидела в этом взгляде того полковника, который готов сжечь мир ради своей идеи, но при этом почему-то именно он вправил ей сустав. Она моргнула, чувствуя, как ноет плечо, и едва слышно прошептала:
— Нормально…
Он лишь сухо хмыкнул, поправив полотенце на груди, после чего она снова опустила глаза, не выдержав свинцовой тяжести его внимания. Тишина, прерываемая лишь шипением утюга и бодрым голосом диктора из радио, стала почти невыносимой.
Спустя несколько секунд, показавшихся вечностью, Костенко перестал сверлить Антонову взглядом и обратился к женщине, которая, склонившись над гладильной доской, доглаживала последние вещи.
— Мать, а который теперь час? — спросил он буднично.
Женщина посмотрела на него исподлобья, не прекращая водить утюгом по ткани, от которой всё еще поднимался пар. Она выглядела как человек, которому пришлось подчиниться погонам: беспрекословно гладила их вещи, заварила и разлила им чай в стаканы с подстаканниками и хранила молчание, словно не видела трех полуголых людей, возникших из ниоткуда в закрытом бассейне.
— Полдесятого, — глухо бросила она, на что Сергей удовлетворенно наклонил голову, словно проводя внутренние расчеты.
— Четыре часа до аварии, времени достаточно, — он кивнул сам себе и снова перевел взгляд на ребят, который теперь напоминал прицел. — Через сколько нас отсюда выкинет?
Аня сидела неподвижно, чувствуя, как по спине стекают остатки воды. Она посмотрела на Пашу: тот упорно молчал, его челюсти были плотно сжаты, а желваки ходили ходуном от едва сдерживаемого бешенства. Поняв, что он не проронит ни слова, Аня взяла инициативу на себя.
— Примерно через столько же, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Плюс-минус час.
Но Паша всё-таки не выдержал. Он поднял глаза на Костенко, и в его взгляде была не только ненависть, но и горькое торжество человека, который уже проиграл этот бой и знает, что ждет другого.
— Но ты не сможешь аварию остановить, — он недобро усмехнулся. — Мы пытались.
— Я поумнее вас буду, — отрезал Костенко в ответ, даже не удостоив Пашу полноценным спором. — Павел… — Сергей произнес его имя медленно, растягивая слоги, словно это было грязное ругательство или диагноз.
Аня наблюдала за тем, как он отошел к своему снаряжению. Он что-то достал из внутреннего кармана бронежилета и небрежно кинул около Ани тонкую стопку документов.
— Я подготовился, — выдал он, наблюдая за тем, как она аккуратно, кончиками пальцев берет бумаги в руки.
Аня раскрыла темно-красную корочку, чувствуя, как сердце замирает. Со страниц на нее смотрел повзрослевший Сергей Александрович, но документы, хоть и были поддельными, выглядели очень даже достоверно, пахнущими типографской краской и старой кожей. Всё было оформлено безупречно, с печатями.
— Там удостоверение полковника КГБ, советский паспорт и права, — спокойно перечислил он, глядя на то, как Аня рассматривает свидетельства.
Антонова косо посмотрела на Пашу, надеясь увидеть в его глазах хоть каплю того плана, который обычно рождался в его голове в самые критические моменты, но он даже не взглянул в сторону документов. Его взгляд был прикован к Сергею — к человеку, который стал их проклятием, тенью, преследовавшей их через десятилетия. Паша сглотнул, чувствуя, как внутри закипает бессильная злость, смешанная с горьким любопытством, и задал единственный вопрос, который не давал ему покоя с момента их перемещения:
— Как ты понял, в какой день?
Костенко слегка сменил позу, облокачиваясь на шкафчик с той же ленивой грацией хищника, которую Аня видела у него в 1986-м, но в его глазах сейчас светилось холодное торжество человека, чей многолетний расчет наконец оправдался.
— Ваши вещи исчезли, но я успел их сфотографировать, — спокойно сказал он, в упор глядя на Пашу и явно наслаждаясь своим превосходством. — На одной из фотографий был ваш мобильник, который включил твой друг, пока вы сидели в камере.
Аня принялась быстро перебирать стопку документов, которые он ей бросил, пока её пальцы не наткнулись на глянцевый квадрат фотографии. На ней действительно был запечатлен экран их телефона — чужеродный для этой эпохи светящийся прямоугольник, на котором отчетливо проступали цифры даты и времени. Паша наконец перевел взгляд на руки Ани, вглядываясь в снимок так, словно надеялся найти там ошибку, но факты были неоспоримы.
— Там и дата… — прошептал Паша, и его голос сорвался, превращаясь в тусклое эхо осознания. Он моргал, грустно и медленно кивая самому себе, пока в его голове выстраивалась жуткая цепочка событий. — Так это ты нас всё это время преследовал. Твой джип…
Костенко тоже кивнул каким-то своим внутренним мыслям, на мгновение отведя взгляд в сторону, словно рассматривая невидимую карту их долгого пути из Москвы в Чернобыль.
— Да, — подтвердил он, и в этом коротком слове слышался лязг всех затворов и шум всех погонь, через которые они прошли. — Мне нужно было доставить вас в целости и сохранности. Это было трудно, уж поверь мне.
— Зачем тебе нужно было доставить нас? — Паша подался вперед, вцепляясь пальцами в край накрахмаленного полотенца так, что костяшки побелели.
— Прибор, — просто ответил Костенко, и в этом ответе была вся суть его жизни. — Я не знал точно, где и когда вы его получите, но я знал, что он точно будет с вами, когда вы вернетесь сюда.
— Ты довел всех до места… и всех убил… — продолжил Паша, и его голос начал дрожать от подступающей истерики, пока он нервно дергал край полотенца, вспоминая кровь на крыше и бездыханное тело Гоши. — А чё теперь? Нас тоже убьешь?
Костенко наконец расфокусировал взгляд с невидимой точки на стене и посмотрел на него прямо — страшно, тяжело, взглядом человека, который уже давно перешагнул через все моральные барьеры.
— Зачем? — уголок его губ дрогнул в подобии ироничной, мертвой улыбки. — Теперь это не имеет никакого смысла. Вы поможете мне. Цель у нас теперь одна — предотвратить аварию.
Аня сидела, сжавшись в комок, чувствуя, как влажные волосы холодят спину, а слова Сергея эхом отдаются в её сознании. Она смотрела на него и видела не монстра, убившего её друзей, а сломленного, одержимого человека, который готов пойти на любое преступление ради того, чтобы спасти мир, который его же и уничтожил. Ей было страшно до тошноты, но где-то в глубине души, за слоями ужаса, она понимала, что их судьбы теперь сплетены в один тугой узел, который развяжется только у стен четвертого энергоблока.
— Готово, — внезапно донеслось с другого конца помещения, разбивая гнетущую тишину.
Уборщица, не глядя в их сторону, выключила утюг и отошла от стола, на котором ровными стопками лежали их чистые, выглаженные и совершенно сухие вещи.
---
Они шли по Припяти, и этот город, который еще несколько часов назад встречал их мертвыми глазницами пустых окон и удушающим безмолвием зоны отчуждения, снова оказался перед ней живым. В окнах многоэтажек уютно горел желтый свет, на балконах сушилось белье, спали кошки, а из открытых форточек доносились обрывки голосов и смех. Воздух был напоен ароматом цветущей черемухи и звуками сверчков, а не горькой радиоактивной пылью. Улицы были чистыми, а редкие фонари заливали тротуары ровным, мягким светом, в котором танцевали ночные мотыльки.
Сергей шел впереди уверенной, стальной походкой человека, который знает здесь каждый кирпич и каждый поворот. Паша, чьи кроссовки хлюпали при каждом шаге, оставляя на сухом асфальте влажные следы, наконец нарушил гнетущее молчание, которое висело между ними с самого бассейна.
— Ноги всё равно мокрые, — выдал он вслух, недовольно кивая на свою обувь и морщась от неприятного ощущения холодной сырости.
Аня, которая шла рядом, бросила на него резкий, почти яростный взгляд; её терпение, истончившееся до предела после смерти друзей и бесконечных прыжков во времени, окончательно лопнуло.
— Тебя действительно сейчас только это интересует? — спросила она, и в её голосе прорезались нотки настоящей злости, которую она раньше редко себе позволяла.
— А чё? — спросил он, пожав плечами с тем самым раздражающим безразличием.
— Ничего, ночь теплая, — донеслось спереди сухое замечание Костенко, который даже не обернулся на их перепалку.
— А куда мы идем-то? — Паша проигнорировал колкость Ани, а та лишь скрестила руки на груди.
— Нам нужно переждать пару часов, — Сергей кивнул вперед, куда-то указывая. — Вон в том доме.
— А кто там живет? — подозрительно прищурился Паша, оглядывая ничем не примечательный фасад здания.
— Я, — спокойно отрезал Костенко, и от этого простого ответа у Ани по спине побежали холодные мурашки. — Но меня всю ночь дома не будет.
Аню вдруг осенило после его слов, и осознание реальности этого момента ударило её под дых сильнее, чем падение с трамплина.
Молодой Сергей.
Тот самый капитан КГБ, который всего час назад допрашивал её в кабинете, прямо сейчас существовал где-то совсем рядом, в этом же городе. Она невольно оглянулась, почти физически надеясь увидеть его в тени деревьев или в свете фар проезжающей милицейской машины. Это было так странно: один Сергей, изломанный и постаревший, вел их к себе домой, в то время как другой, полный сил и веры в систему, искал их по всей Припяти. И всё это один и тот же человек. Тот, другой, улыбался ей у бочки с квасом и проявлял ту неуклюжую, но искреннюю заботу, которой сейчас так не хватало этому ледяному человеку впереди. И которого она почему-то хотела увидеть, потому что было неловко находиться с его взрослой версией.
«Меня всю ночь дома не будет». Ну конечно. Аня почувствовала, как внутри всё сжимается от понимания хронологии событий. Они исчезли из камер молодого Костенко совсем недавно, и сейчас вся государственная машина, возглавляемая им, была поднята по тревоге. А старый полковник тем временем вел этих же беглецов в свою собственную пустую квартиру, используя знания о самом себе, чтобы спрятаться в самом надежном месте — в эпицентре собственного пространства.
Подъезд дома встретил их гулким эхом и запахом свежей масляной краски. Квартира на девятом этаже открылась с едва слышным щелчком замка. Внутри пахло табаком, одеколоном и той особенной, стерильной пустотой, которая бывает в жилье одинокого мужчины, посвятившего себя службе. Интерьер в зале был классическим для советского офицера: полированная стенка, забитая книгами и хрусталем, тяжелые шторы и диван, на который Сергей жестом приказал им сесть.
Если новость о том, что Костенко выжидал их и сопровождал всю дорогу до Чернобыля, была шокирующей, то разговор с Пашей, последовавший в полумраке его собственной квартиры, окончательно выбил почву у них из-под ног. Сергей стоял посреди комнаты, и его голос, сухой и монотонный, резал тишину, как скальпель. Он рассказал про всё: про прослушку, установленную в квартире Паши, про то, как он последние недели слушал их подростковую болтовню, выжидая идеального момента. Оказалось, что даже подлый поступок Игоря не был случайностью — Костенко лично, используя свои методы убеждения, подтолкнул парня к краже, сыграв на его трусости и жадности. Он следил за ними заранее, до того как они вообще подумали о поездке, подталкивая хронологию в нужное русло, потому что насторожился, что ситуация не развивается. Деньги родителей Паши стали лишь удобным рычагом, на который так легко купился Игорь.
Сидя на диване, чувствуя, как колючая обивка впивается в кожу, Аня переглядывалась с Пашей, и в его глазах видела такое же опустошение. Всё их «приключение», их страхи и потери были не более чем тщательно срежиссированным спектаклем одного человека. Пазл сложился, но картинка, которая получилась в итоге, была уродливой и холодной.
— Только вот ты, Аня, — вдруг обратился он к ней под конец, и в его голосе прорезалась странная, почти неуловимая интонация, в которой смешались раздражение и нечто похожее на горькое признание, — снова, так сказать, отличилась.
Он сделал долгий, жадный глоток из бутылки с водой, и Аня видела, как двигается его кадык. В этой паузе она слышала только тиканье настенных часов.
— Вся ваша компания даже не знала тебя, — продолжил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Вы не были знакомы. Поэтому было намного труднее встроить тебя. Пришлось импровизировать на ходу: вспоминать твою сестру… — он сделал ударение на этом слове. — Ездить в Чернобыль, в старую квартиру твоих родителей, и рыться в вашем семейном альбоме, чтобы найти зацепку. После чего — дать команду Игорю запереть тебя в подвале для «случайного» контакта с ребятами. И то письмо… ты ведь получила его именно тогда, когда была готова поверить в любое чудо.
Он допил воду и, поставив пустую бутылку, принялся заправлять свежую, хрустящую рубашку в брюки, меняя облик. Аня слушала его, и внутри неё всё выгорало. Ну конечно. Он использовал самое святое и самое больное — её сестру, её надежду на то, что прошлое можно исправить. Он превратил её семейную трагедию в инструмент, в рычаг, которым так ловко повернул её жизнь в сторону Припяти. Было не просто обидно — было физически больно осознавать, что все те моменты, которые она считала судьбоносными, были результатом холодного, жесткого расчета человека, который стоял напротив и застегивал пуговицы на манжетах.
Но одна фраза занозой засела в её сознании, не давая покоя и заставляя сердце биться чаще.
— Почему я снова отличилась? — спросила она.
Антонова действительно не понимала. Если Паша был целью из-за денег и прибора, а остальные — просто свитой, то почему именно к ней он применил такое сложное, почти ювелирное давление? Ведь был Лёха, который своим поведением создавал в десять раз больше проблем в пути.
Сергей поднял на неё глаза, продолжая медленно застегивать рубашку, и его взгляд стал цепким, тяжелым, словно он пытался прочесть в её лице ответ на вопрос, который задал сам себе. В этот момент его лицо едва заметно изменилось: жесткие складки у рта чуть смягчились, а в глубине зрачков промелькнуло нечто такое, что Аня никак не ожидала увидеть — тень глубокой, почти интимной иронии, перемешанной с невыносимой усталостью. Она хотела отвернуться, уйти от этого сверлящего взгляда, который обнажал её душу, но эти глаза, казалось, держали её крепче любых цепей. Они смотрели друг на друга вечность, заключенную в несколько секунд, пока время за окном продолжало свой бег.
— Это уже не важно, — наконец ответил он, и его голос прозвучал тише, с какой-то странной, надломленной ироничностью. Он произнес это так, будто захлопнул тяжелую дверь, которую случайно приоткрыл. Он отвернулся, обрывая визуальный контакт, и начал медленно обводить комнату глазами. Он смотрел на знакомые обои, на старый диван, на радиоприемник, ностальгируя по той жизни так, что ей на секунду стало его жаль.
Аня опустила голову, уставившись на пестрый ковер под ногами. Узоры на нем расплывались перед глазами, превращаясь в причудливые лабиринты. Она так ничего и не поняла из его ответа, но эти недосказанные слова оставили в её сердце странный, тревожный след. Никто не мог знать, что происходило в голове этого человека, да и значения это не имело.
— Ладно, какой план? — спокойно, почти скучно спросил Паша.
Костенко, мгновенно переключаясь из режима ностальгирующего призрака обратно в режим оперативного сотрудника, коротко кивнул.
— Сейчас возьмем мою машину, — бросил он, уже направляясь в прихожую. — На работу я всё равно езжу на служебной…
Он уже протянул руку к вешалке, когда тишину квартиры, до этого нарушаемую лишь тиканьем часов, вспорол резкий, отчетливый скрежет металла о металл. Звук шел со стороны входной двери. Кто-то снаружи уверенно вставлял ключ в замочную скважину.
Мир внутри квартиры мгновенно сгустился: все трое замерли в неожиданности, но Костенко среагировал за долю секунды. Он резко обернулся к ребятам, которые всё еще сидели в комнате, и одним яростным, коротким жестом приказал им исчезнуть с глаз. Сам он, бесшумно ступая, скрылся в тени коридора, ведущего в глубь квартиры, растворяясь в темноте кухни.
Аня с Пашей, подстегнутые адреналином, подскочили с дивана и в два прыжка оказались за дверью, ведущей в зал. Они прижались к холодной стене, чувствуя спиной её неровности, и затаили дыхание.
Входная дверь со скрипом открылась. Послышались шаги — уверенные и спокойные, принадлежащие человеку, который вернулся на свою территорию.
Но сразу же наступила тишина. Гнетущая, звенящая пауза, во время которой пришедший, видимо, замер на пороге, сканируя пространство, пока не послышалось:
— Из-за двери вышли, — в тишине голос прозвучал как выстрел. Властный, не допускающий возражений.
Паша выругался под нос, понимая, что их обнаружили так же легко, как детей в игре в прятки. Он коротко, загнанно переглянулся с Аней, и они, медленно поднимая руки, вышли из своего укрытия в центр комнаты.
— Руки за голову. Повернитесь, — снова последовала команда.
Они подчинились, медленно разворачиваясь к прихожей. Аня почувствовала, как внутри всё заледенело, когда она встретилась взглядом с молодым Сергеем. Он стоял в дверном проеме, всё в том же костюме, идеально выглаженном, но видно было, что запыхался. Пистолет в его руке был направлен точно на них, рука не дрожала. Когда он увидел их — тех самых подростков, которые мистическим образом исчезли из его запертых камер час назад, — на его лице промелькнула тень торжествующей, почти хищной улыбки. Он поднял на уши всё управление, выставил посты, а они сами пришли к нему домой, словно на блюдечке.
Он задержал взгляд на Ане, и этот взгляд был острым, пронзительным, полным яростного любопытства, рассматривая её снова, будто думая о том, как она здесь оказалась и так легко обвела его вокруг пальца.
Аня смотрела на него, чувствуя, что их очередная встреча взволновала её. Она видела за его спиной, в тени коридора, как медленно, подобно воплощенному кошмару, материализуется взрослый Костенко. Тот подкрадывался к самому себе молодому, его движения были лишены звука, лицо было каменным, а глаза — мертвыми.
Аня, не подумав, в отчаянии начала подавать знаки. Она заморгала, едва заметно качнула головой, всем своим видом, каждым жестом рук, сцепленных на затылке, пытаясь предупредить молодого капитана об угрозе за его спиной. Молодой Сергей, всё еще смотревший на неё, считал страх в её глазах и понял, что она смотрит не на него, а за него, на что-то намекая.
Поняв, он уже начал разворачиваться, вскидывая руку для удара или выстрела, но взрослый Костенко был быстрее. Это была скорость человека, который знал каждое движение своего противника, потому что это были его собственные движения. Точным, филигранным ударом по запястью он выбил пистолет из рук молодого «себя». Оружие с глухим стуком упало на ковер, и в ту же секунду между двумя версиями одного человека завязалась драка.
Взрослая версия действовала с пугающей, почти механической эффективностью. Опыт десятилетий, проведенных в бесконечных стычках и засадах, помноженный на знание каждого собственного финта и каждой слабости, давал ему неоспоримое преимущество. Когда молодой Сергей после первого же сокрушительного удара в челюсть рухнул на линолеум, сбив журнальный столик, старший даже не изменился в лице; он лишь глубже вдохнул, словно эта драка была для него не более чем досадной утренней гимнастикой. Но капитан КГБ не собирался сдаваться: он рывком поднялся на ноги, тряхнув головой и сверкая яростными глазами, готовый дать отпор.
Старший Костенко, заметив это неукротимое упрямство, лишь мельком бросил взгляд в сторону застывших ребят. Его голос прозвучал удивительно спокойно, с той самой интонацией человека, который заранее знает финал этой пьесы.
— Отойди, чего встал, — бросил он Паше, который завороженно наблюдал за поединком двух Сергеев. — И эту захвати с собой.
Он коротким кивком указал на Аню, намекая увести её подальше в глубь комнаты, зная, что его собственная молодая копия не успокоится, пока не выложится до последнего вздоха.
Аня, вжавшись в дверной проем и не в силах отвести взгляда от этой жуткой сцены, чувствовала, как внутри неё всё разрывается от противоречий. Она видела, как молодой капитан, тяжело дыша и едва держась на ногах, снова бросается в атаку, и сердце её сжималось от невыносимой тоски.
— Почему нельзя было просто поговорить с ним? — едва слышно, скорее у самой себя, спросила она.
Ей было до боли жаль этого парня в форме, который прямо сейчас защищал свой дом и выполнял свою работу, даже не подозревая, что его противник — это он сам, лишенный надежды и веры. Она нервничала так сильно, что пальцы онемели, впиваясь в косяк двери, а каждый звук удара отзывался в её голове колокольным набатом.
Драка, однако, не затянулась — она длилась не больше двух минут, превратившись в концентрированный танец боли и профессионального насилия. Старший Костенко не тратил сил на лишние замахи. Финальным, выверенным до миллиметра движением полковник нанес мощный, оглушающий удар в основание черепа своей молодой версии. Это было сделано с такой точностью, на которую способен только человек, учившийся там же, где и тот. Молодой капитан обмяк мгновенно, его глаза закатились, и он тяжело рухнул на пол, распластавшись.
Паша не сводил глаз, и в его взгляде, опаленном недавними потерями, горел опасный, лихорадочный блеск. Как только драка стихла, он резким движением подобрал с пола табельное, которое отлетело к кухонному порогу. Тяжелый металл пистолета холодил ладонь, придавая Паше призрачное чувство контроля над ситуацией. Он наставил ствол на широкую спину полковника, который в этот момент, низко склонившись, деловито пристегивал свою молодую версию к чугунным секциям батареи. Раздался отчетливый, сухой щелчок наручников. Когда он, наконец повернувшись, увидел прицел, на его лице промелькнула кривая, язвительная усмешка.
— Выждал момент? — процедил он, и в его голосе сквозила снисходительность волка к щенку, хотя он насторожился, понимая, что тот вполне может выстрелить.
— Не надо было тебе их убивать, — голос Паши дрогнул, не отпуская потери друзей, но ствол остался неподвижен.
Аня больше не могла это слушать. Их бесконечный спор, эта черная месть, кипящая между двумя мужчинами, казались ей бесконечно далекими. Она отступила от двери, наплевала на их перепалку и осторожно, почти на цыпочках, подошла к лежащему Сергею.
Молодой капитан лежал на груди, уткнувшись щекой в холодный пол. Он был в сознании, но его мир сейчас представлял собой вращающийся калейдоскоп из серых пятен и оглушительного звона. Осколки разбитой бутылки блестели в его волосах, а по скуле медленно ползла густая алая струйка. Аня опустилась на колени рядом с ним, чувствуя, как внутри всё сжимается от щемящей, несправедливой вины. Если ей было жаль Игоря, то то, что она чувствовала сейчас, глядя на капитана, было в несколько раз сильнее.
Она протянула дрожащую руку и осторожно коснулась его плеча. Ткань того же пиджака была жесткой и прохладной.
— Сергей… — прошептала она едва слышно.
Она заглянула ему в лицо, пытаясь поймать его блуждающий взгляд. Его глаза, мутные от контузии, судорожно щурились, пытаясь сфокусироваться. Аня видела, как он борется с тошнотой и темнотой, как его челюсти сжимаются. Она поджала губы, понимая, что ничем не может ему помочь и отстегнуть. Но ей отчаянно хотелось дать ему хотя бы секунду тепла, прежде чем они снова бросят его. Она провела ладонью по его плечу, молча прося прощения за всё: за обман, за этот удар в затылок и унизительное положение в его же квартире.
У него в голове бушевал шторм. Звон в ушах стоял такой, будто прямо внутри черепа били в набат, но выдрессированный годами мозг лихорадочно цеплялся за обрывки реальности. Он слышал голоса, но они доносились словно из-под толщи воды.
«Стоять, я ж тебя пристрелю…» — этот наглый, ломающийся голос мальчишки.
«…Не знаешь, как предотвратить аварию, а я знаю» — прозвучал второй голос. — «…Тогда твои друзья действительно погибли зря».
Сергей едва слышно выругался под нос, чувствуя, как пульсирует рана на щеке. Но больше всего его сбивало с толку присутствие этой девчонки, Антоновой, которую он уже проклинал бог знает сколько раз. Он чувствовал её пальцы на своем плече — прикосновение было мягким, почти невесомым, лишенным той агрессии, что исходила от остальных. Она смотрела на него так, словно он был единственным живым человеком, который ей важен в этой комнате. Он анализировал: она не вписывается и выглядит так, будто вообще случайно здесь оказалась и была вынуждена быть здесь. В её движениях была такая бездонная, искренняя печаль, что на мгновение его подозрительность дала трещину.
Он перехватил её взгляд, преодолев даже головокружение, вглядываясь в её голубые радужки. Он пытался найти там ответы, но глаза предательски соскальзывали на её личико и белокурые волосы, чувствуя, как трещит что-то под ребрами, но не от удара по ним.
Паша и полковник, кажется, пришли к молчаливому соглашению — или просто решили отложить казнь друг друга на потом. Старший Костенко оглянулся на неё.
— Хватит лирики, Антонова, — бросил он. — У него крепкий череп, через час оклемается и будет в своём репертуаре. Я знаю, о чем говорю.
Аня вздрогнула, подняв взгляд, и поняла, что на мгновение обо всём забыла. Она втихую, почти незаметно для Паши и полковника, в последний раз сжала плечо капитана, словно пытаясь передать ему молчаливое «прости» за всё, что случится в будущем, которого никто из них еще не знал. Она почувствовала под пальцами напряжение его мышц и, в последний раз заглянув в его затуманенные глаза, встала.
***
Устроившись на заднем сиденье, она прижалась лбом к прохладному стеклу. Машина была припаркована в тени раскидистых деревьев неподалеку от массивного, залитого холодным светом фонарей здания КГБ — того самого, где еще пару часов назад их держали под замком. Ночь в Припяти стояла оглушительно тихая, почти безмятежная. Где-то вдалеке проехала патрульная машина, прорезав темноту длинными лучами фар, и снова воцарилось это странное, предгрозовое спокойствие. Аня смотрела на пустую улицу, и в её голове по кругу вращался один и тот же вопрос: когда это всё закончится? Костенко действовал с пугающей методичностью. Он не посвящал их в детали своего плана. Было ясно, что он идет по заранее выверенному маршруту, который, возможно, выстроил еще до их рождения. Аня видела, как он и Паша скрылись в боковом входе здания, двигаясь быстро и бесшумно. Она даже не поинтересовалась, зачем им нужно было возвращаться сюда. Ей было всё равно. Она просто хотела закрыть глаза и проснуться в мире, где нет приборов перемещения, нет радиации и все её друзья живы. Минуты тянулись как расплавленная резина. Аня механически потирала плечо, которое после вправления ныло тупой, пульсирующей болью, напоминающей о реальности происходящего. Она гадала, сколько еще таких «прыжков» выдержит её разум, прежде чем прибор сломается или Зона их наконец убьет. До роковой отметки в час двадцать три оставалось всего пара часов, и осознание того, что второго шанса у них не будет, давило на грудь тяжелой плитой. Если полковник ошибется сейчас, история этой аварии захлопнется навсегда, и уже ничего нельзя будет изменить. Спустя бесконечные пятнадцать минут из темноты дверного проема вынырнули две фигуры. Аня выпрямилась, наблюдая, как Паша и Костенко направляются к машине. Их руки были заняты — они несли какие-то тяжелые, продолговатые чехлы и что-то металлическое, стараясь не производить лишнего шума. В этот раз всё прошло гладко. Они действовали слаженно, как профессиональные налетчики, хотя один из них был полковником этой самой структуры, а второй — обычным парнем из двадцать первого века. Только когда они начали спешно грузить добычу в багажник, Аня решилась выглянуть наружу. Свет уличного фонаря на мгновение выхватил содержимое одного из открытых чехлов, и по её спине пробежал мороз. В багажнике теперь покоился целый арсенал: ворованные стволы автоматов, тускло поблескивающие магазины, патроны и несколько массивных трубчатых конструкций, которые она, смутно припоминая школьные уроки ОБЖ, опознала как РПГ. Это не было снаряжением для переговоров или мирного решения конфликта. Костенко готовился к настоящей маленькой войне. Глядя на это количество оружия, Аня поняла, что его план предотвращения аварии подразумевает нечто гораздо более радикальное, чем просто разговор с дежурной сменой четвертого энергоблока. — Садись, — коротко бросил Костенко Паше, захлопывая багажник с тяжелым металлическим звуком. Он сел за руль, и Аня увидела в зеркале заднего вида его глаза — в них горела спокойная, холодная, безумная решимость. Мотор чихнул и завелся, наполняя салон запахом бензина. Машина сорвалась с места, унося их прочь. Через время она замерла на кромке города, там, где заканчивались ровные ряды бетонных домов и начиналась пустоватая окрестность. Впереди, примерно в километре, за забором возвышалась станция. Отсюда, в ночной тишине, ЧАЭС казалась величественным и мирным монументом человеческой мысли: тысячи огней мерцали на её корпусе, а над трубой не вился смертоносный дым — только чистое, звездное небо. Костенко выключил зажигание, и тишина мгновенно заполнила салон, прерываемая лишь щелканьем остывающего металла под капотом. Аня смотрела в окно на этот далекий силуэт станции и чувствовала, как внутри неё окончательно что-то оборвалось. Весь этот путь, все смерти, кровь на её руках, боль в выбитом плече — всё это слилось в одну бесконечную, серую пелену. Сергей вышел первым. Скрипнула дверца, хлопнул багажник. Снаружи послышался глухой лязг металла о металл — они начали выгружать свое страшное снаряжение. Паша, чье лицо в сумраке казалось восковым, метался между багажником и обочиной, выполняя команды. — Выходи, Антонова, — бросил Костенко, заглядывая в салон через открытый багажник. Его голос был сухим, деловым, лишенным лишних эмоций. Аня не шелохнулась. Она даже не повернула головы, продолжая сверлить взглядом далекие огни станции. Она чувствовала себя так, будто её привязали к несущемуся в пропасть поезду, и теперь, за несколько метров до обрыва, ей предложили выйти и подтолкнуть его вручную. Паша обошел машину и открыл её дверь. — Ань? — в его голосе была спешка. — Давай выходи. Она лишь медленно отвернулась к другому окну, плотнее прижимая к себе здоровую руку. Весь её вид выражал глухой, непробиваемый протест. Она больше не хотела быть частью этого. Не хотела видеть, не хотела участвовать в «спасении», которое пахнет порохом и смертью. Она просто хотела, чтобы всё это исчезло. — Я никуда не пойду, — сказала она. — Идите, я останусь тут. Костенко, заметив заминку, подошел к открытой двери. Он положил руку на плечо Паши, коротким жестом веля ему отойти. — Давай, остальное выгружай. Вон туда, в траву, — скомандовал он, не сводя глаз с Ани. Паша, бросив на неё взгляд, подчинился и отошел к багажнику. Сергей остался один на один с ней. Он не стал рычать, не стал вытаскивать её силой, как сделал бы это пару часов назад. Вместо этого он положил руку на крышу, слегка заглядывая к ней в салон. В тусклом свете салонного плафона его лицо выглядело иначе. Глубокие морщины казались шрамами, оставленными самим временем. В его взгляде не было злобы, лишь странная, тяжелая усталость человека, который несет на плечах гору и знает, что сбросить её можно только вместе с собственной жизнью. — Я знаю, что ты чувствуешь, Аня, — заговорил он тихо, и этот тон был не грубым, но и не притворно ласковым. Это был тон солдата, который говорит правду перед боем. Аня почувствовала, как к горлу подступает ком. Она всё еще не смотрела на него. — Я не могу оставить тебя здесь, — продолжил Костенко. — Это не по моей прихоти. Если что-то пойдет не так или появится патруль, тебя найдут первой. Сейчас ты должна находиться с нами, и всё. Нам осталось буквально двадцать метров пройти, — он указал в сторону. — Я не буду заставлять тебя стрелять, помогать, просто стой за моей спиной. Он замолчал на секунду, вглядываясь в её профиль. — Это последний этап, Аня. Медленно повернув голову, она встретилась с ним взглядом и увидела в глубине его зрачков отражение тех самых огней станции. Он предлагал ей не участие в войне, а присутствие при акте искупления, который он задумал. Она стиснула зубы и, превозмогая моральное оцепенение, протянула руку к поручню, начиная выбираться из машины. Костенко молча отступил, давая ей место. Ночной ветер Припяти шевельнул её белокурые волосы. — Вот и молодец, — негромко сказал Сергей, уже снова возвращаясь к своему обычному, стальному тону. Они отошли от машины совсем недалеко — всего на пару десятков метров, утопая в густой высокой траве. Их путь остановился у массивной металлической лестницы, приваренной к бетонным опорам каких-то технических сооружений, тянущихся вдоль дороги. Эти конструкции, ржавые и холодные, были соединены между собой переходами и трубами, образуя странный индустриальный лабиринт. — Вот он, четвёртый энергоблок, — негромко произнёс Костенко, когда они достигли подножия лестницы. Он замер на секунду, кивнув в сторону горизонта. Отсюда вид был пугающе величественным. Огромное здание станции, буквально в километре от них, стояло в кольце огней, подсвеченное прожекторами, спокойное и монолитное. — И чё делать? — Паша, перекинув через плечо автомат, тяжело вступил на первую ступеньку вслед за полковником. Аня же осталась внизу и, поднявшись всего на пару ступенек, присела на металл, облокотившись о перила. Опустив глаза, она увидела, что рядом, в траве, рос какой-то мелкий ночной цветок — бледный, невзрачный, едва пахнущий весной. Она сорвала его пальцами и принялась медленно, лепесток за лепестком, разрывать его на части, находя в этом какой-то покой. Сергей, уже поднявшись на приличную высоту, остановился и бросил на неё короткий взгляд сверху, молча позволив ей остаться там, внизу. Для него было достаточно того, что она рядом, под его присмотром. — Всё просто, — голос Костенко доносился теперь сверху, приглушённый высотой и ветром. — Берём РПГ, стреляем по трубе. Одного раза может быть достаточно. — И что, она рухнет? — спросил Паша, его шаги гулко отдавались по железу. Дальше Аня перестала вслушиваться. Слова о траекториях, ударе и обрушении конструкций пролетали мимо её сознания, как осенние листья. Она сидела, уткнувшись взглядом в свои колени, и методично крошила лепестки, которые падали на ржавый металл ступеней, похожие на маленькие белые капли. Мир сузился до этого крошечного цветка и звука собственного дыхания. Наверху послышался сухой металлический лязг. Это Костенко, взобравшись на широкую платформу посередине конструкции, начал раскрывать тубус гранатомёта. Аня всё же подняла голову, увидев, как он вскидывает его на плечо, как щурится, ловя в прицел полосатую трубу. Его план был безумен и в то же время гениально прост: нанести станции такие повреждения, которые сделают невозможным продолжение эксперимента. Вызвать аварийную остановку извне раньше, чем она произойдёт внутри. Снова отвернувшись, она лениво качала ногой, наблюдая, как кроссовок задевает стебли травы. Ночной воздух Припяти был чистым, сладким, живым. Как вдруг тишину разрезал новый звук. Это не был шум ветра или лязг металла наверху. Это был далёкий, но быстро нарастающий рокот мощных двигателей. Аня замерла, перестав рвать цветок. Гул приближался со стороны города, перерастая в тяжёлый ритмичный рокот. Она подняла голову и посмотрела на дорогу. Из-за поворота, разрезая тьму яркими лучами фар, вылетела пара тёмных автомобилей. Они неслись на большой скорости, и Аня сразу узнала эти характерные очертания. Свет фар разрезал темноту, машины КГБ вылетели на дорогу с визгом тормозов, и не успели они остановиться, как воздух вспороли первые очереди. Пули с оглушительным звоном начали рикошетить от стальных ступеней лестницы, выбивая искры и щепки бетона. Аня вскрикнула и инстинктивно сжалась, закрывая голову руками и вжимаясь в холодный металл нижней ступеньки. Свист свинца над самой головой парализовал волю, но буквально через тридцать секунд над её ухом грохнул нечеловеческой силы взрыв. Приоткрыв глаза, Аня увидела, как в нескольких десятках метров одна из преследующих машин взлетела на воздух и превратилась в огненный шар. Ошметки металла и горящего пластика взлетели в небо, освещая округу адским заревом. Она рывком подняла голову и увидела на верхней платформе силуэт Костенко: он стоял, отбрасывая пустой тубус РПГ. Вместо того чтобы стрелять в станцию, он хладнокровно уничтожил первую угрозу, понимая, что им не дадут прицелиться. Однако оставшиеся машина и люди не прекратили огонь. Из темноты за вспышками выстрелов послышались команды, и ответный свинец заставил Пашу, который был выше, сильнее прижаться к железной стенке платформы. — Ложись в траву, Аня, живо! — рявкнул Костенко вниз, перекрывая грохот боя. Он яростно ругал себя за то, что позволил ей остаться внизу, подставив под перекрестный огонь. Подниматься сейчас, по открытой лестнице под прицелом нескольких стволов, было бы для неё верным самоубийством. Аня поползла в сторону и легла, зажмурившись до боли, ощущая, как дрожит почва под весом работающих двигателей и взрывов. Перестрелка превратилась в сплошной гул. Иногда она всё же приподнимала голову на пару сантиметров, чтобы взглянуть наверх и в сторону машин. Но численное превосходство было на стороне КГБ. В какой-то момент, когда Ане показалось, что время зациклилось в этом кошмаре, несколько пуль нашли свою цель. Костенко болезненно рыкнул, его нога неестественно дернулась. Потеряв равновесие, он покатился вниз по лестничному маршу, с грохотом пересчитывая железные ребра ступеней. Аня похолодела, но в последний момент он сумел мертвой хваткой уцепиться за перила. Тяжело дыша, он поднялся, опираясь на одну здоровую ногу. — Паша, автомат! Брось автомат! — прохрипел он. Паша, бледный как полотно, под действием дикого адреналина швырнул ему оружие и сам, сорвав с плеча свой автомат, начал вслепую, еле-как, но стрелять из своего укрытия. Это дало Сергею секунду: он на весу вколол себе в бедро какой-то тюбик-шприц и тут же, привалившись спиной к перилам, возобновил огонь, прикрывая их обоих. — Аня, давай! Поднимайся наверх! — закричал он ей. Сейчас он был на середине лестницы и мог прочистить ей проход. Она, преодолевая тошнотворный ужас, рванулась к лестнице. Но стоило ей ступить на первую ступень, как по перилам над её головой снова застучали пули. Она присела, вцепившись в холодное железо. — Паша, стреляй! — крикнул Костенко наверх, намекая на трубу. Он понимал, что так дело дальше не пойдет. — Да я не умею! — донесся отчаянный вопль Паши. — РПГ. Возьми, раскрой его… прицелься так, чтобы в рамке была труба. Давай! Пока Сергей на ходу инструктировал Пашу, выстрелы со стороны машин немного стихли, но не прекратились — большая часть ушла на перезарядку. Аня почему-то решила, что это шанс, и вскочила, собираясь преодолеть пролет одним рывком, но не успела она сделать шага, как тишину разорвал одиночный, хлесткий выстрел. Мир внезапно перестал звучать. Аня почувствовала не удар, а странный, обжигающий толчок в живот, словно её изнутри пронзили раскаленным прутом. Она вцепилась в перила так сильно, что побелели костяшки, и воздух с мучительным свистом вырвался из её легких. Сознание на секунду мигнуло, погрузив всё в черноту. От болевого шока она начала медленно сползать вниз по ступеням, её пальцы слабели, а перед глазами расплывались кровавые пятна. — Твою ж мать, — Костенко увидел, как она оседает. — Аня! Нет! — Паша на платформе закричал так, будто выстрелили в него самого. Он хотел броситься вниз, но Сергей рявкнул, перекрывая его крик: — Не отвлекайся! Стреляй, мать твою! Продолжая вести ответный огонь, Сергей начал быстро, но осторожно спускаться к ней. Он добрался до неё, почти игнорируя собственную раненую ногу, и присел рядом с ней на ступени, закрывая своим широким плечом обзор для стрелков. — Ляг. Не вздумай шевелиться, — четко сказал он, на мгновение отрываясь от прицела автомата. — Покажи. Она убрала руку с живота, жмурясь, и он взглянул, оценивая масштаб катастрофы. Ткань кофты темнела, становясь тяжелой и липкой. Сергей выругался сквозь зубы и, схватив её ладонь, с силой прижал её к ране. — Держи, дави что есть силы, слышишь? Аня подчинилась механически. Боль была такой густой и тягучей, что казалось, она заполняет всё пространство вокруг, вытесняя кислород. Свободную руку она инстинктивно поднесла к лицу и закусила тыльную сторону ладони, чтобы переключить внимание на другое место. Мир начал медленно тускнеть по краям, а звуки перестрелки стали казаться далекими, будто они доносились из-под толщи воды. Сквозь пелену черных пятен она видела Пашу. Там, наверху, он выглядел совсем другим. Он закинул тяжелую трубу РПГ на плечо, его лицо было бледным и решительным. Он ловил в прицел ту самую трубу, которая была точкой сборки их общей трагедии. Сергей снова открыл огонь, прикрывая Пашу. Гильзы с мелодичным звоном сыпались на железные ступени рядом с головой Ани. — Давай, Антонова, — прохрипел Костенко, не оборачиваясь, пока автомат в его руках содрогался от отдачи. — Вдох… выдох. Как я тебя учил. Аня замерла. Эти слова, произнесенные его хриплым, прокуренным голосом посреди боя, прошили её сознание ярче любой пули. Вдох… выдох. Это правило преследовало её всю жизнь, с того дня перед сложной операцией в детстве, когда на её телефон пришло сообщение с незнакомого номера. Тогда это помогло справиться с паникой, и с тех пор как-то само собой прижилось. Она приподняла голову, глядя на профиль взрослого Костенко. Он продолжал непрерывно стрелять, его глаза были сужены, а челюсти плотно сжаты. — Это… это был ты, — поняла она, прохрипев от нарастающей тошноты. Костенко на долю секунды перестал стрелять. Он повернул голову и посмотрел на неё. Он сразу понял, о чем она. Ему не нужны были уточнения. — Да, — просто ответил он и отвернулся. Аня кивнула самой себе — едва заметное, ослабевшее движение головы, которое значило больше, чем любые слова. Вдох давался с хрипом, выдох — с мучительной судорогой. Сил прижимать рану больше не оставалось; пальцы, перепачканные в липкой, горячей крови, медленно соскальзывали, а черные пятна перед глазами разрастались, съедая остатки реальности, оставляя лишь узкий коридор света. Над головой раздался оглушительный свист — это граната, выпущенная Пашей, вспорола ночной воздух. Прошло всего несколько секунд, которые для Ани растянулись в вечность, прежде чем горизонт озарился вспышкой. Грохот взрыва докатился до них тяжелой волной, а следом за ним раздался протяжный, нечеловеческий скрежет металла и бетона. Огромная труба четвертого энергоблока, этот символ грядущего апокалипсиса, медленно и неотвратимо надломилась, обрушиваясь вниз грудой обломков. На мгновение мир замер. Перестрелка прекратилась сама собой: и КГБ, и задыхающийся от адреналина Паша — все, как завороженные, смотрели на станцию, которая больше не могла взорваться так, как это было предначертано. История была сломана. Старший Костенко смотрел на руины трубы с выражением лица, которое трудно было описать. Это было не торжество, а глубокое, выстраданное десятилетиями удовлетворение — словно человек, тащивший в гору неподъемный валун, наконец-то сбросил его в пропасть. Но это длилось лишь секунду. Он мгновенно обернулся к Ане, и его лицо тут же стало жестким. — Аня. Аня, не отключайся. Слышишь меня? — его голос был стальным. Он видел, как жизнь стремительно утекает из её глаз, как зрачки перестают фокусироваться, становясь мутными зеркалами. Он судорожно ударил её по щекам раз, другой, пытаясь вернуть её из того оцепенения, в которое она погружалась. Он только начал лихорадочно соображать, как перевязать её рану в полевых условиях, как справа, совсем близко — не там, где остались машины, а из густой тени около бетонного столба — послышался осторожный шорох. Кто-то подобрался к ним вплотную, используя шум обрушения трубы как прикрытие. Костенко, не раздумывая, выхватил пистолет из-за пояса. Рефлекторно вскинул оружие и дважды выстрелил в темную фигуру, возникшую из сумерек. Пули легли ровно в цель — в центр груди нападавшего. Но когда Сергей пригляделся, время для него остановилось. В свете далекого пожара он увидел лицо того, в кого стрелял. Это был он сам. Молодой капитан, который всё-таки вырвался из наручников в квартире и догнал их, движимый своим проклятым долгом. Он выронил пистолет, его руки бессильно повисли вдоль тела, а глаза, еще полные решимости, закатились, и он тяжело рухнул на спину, прямо в мягкую траву. Убив самого себя в прошлом, старший Костенко разорвал саму ткань пространства. Он замер, глядя на свои руки, которые на глазах начали становиться прозрачными. Через пару секунд его образ исчез, растворился в воздухе, словно призрак, чья миссия была наконец завершена ценой самоуничтожения. На лестнице воцарилась гробовая тишина, которую нарушал только тихий шелест ветра. Аня сделала свой последний, мучительный вдох, и в десяти метрах от неё, в той же траве, молодой Сергей сделал свой последний выдох.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!