Глава 12. Дьявол в деталях

Дорога обратно на улицу Шипов слилась в тёмную, зыбкую полосу. Аймора шла, механически переставляя ноги, пальцы судорожно впивались в кожаные обложки двух увесистых фолиантов, которые ей вручил Грин-де-Вальд перед тем, как незримый портал выплюнул её в переулке неподалеку от дома. «De Frigore Primordialis» («О первозданном холоде») и «Runir et Umbrae» (Руны и Тень) — названия отдавались в сознании эхом. Вес книг был единственным, что казалось реальным в этом кошмарном сне наяву. Обет. Клятва. Грин-де-Вальд. Слова кружились в голове, как осенние листья в вихре. Она до последнего надеялась очнуться в своей постели в Ньюкасле, с тётушкиным ворчанием за стеной. Но холодный вечерний воздух Парижа, запах мокрого камня и грубая фактура книг под пальцами — всё кричало о реальности. Союзница самого опасного мага столетия. Желудок сжался в тугой комок. Она была не союзницей. Она была загнанной в угол крысой, которая прыгнула в пасть, надеясь, что он сыт. Дверь дома открылась с привычным скрипом. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов в гостиной. Аймора бросила трактаты на стол. Они гулко шлёпнулись, подняв облачко пыли. Рунолог не стала зажигать свет. Прошла в спальню и, не раздеваясь, повалилась на кровать лицом в подушку. Запах лаванды, навязчивый и удушливый. Сознание отчаянно цеплялось за рациональность: «Трактаты. Источники. Это шанс. Это ключ к свитку. Ты делаешь это ради знаний, ради истины. Грин-де-Вальд… Геллерт… он держит слово. Обет… он не нарушит Обет». Но под этим тонким слоем логики бушевал океан ужаса и ощущения предательства — самой себя, Альбуса, всего, во что она верила. Глаза щипало от слёз. Тело было ватным. Мысли расплывались, превращаясь в бессвязные обрывки образов: голубой и карий глаза Геллерта, бесконечные стопки форм Корнелла… Темнота сгущалась, накатывая тяжёлыми волнами. Обессиленная до предела, Аймора провалилась в глубокий, беспросветный сон без сновидений. Утро встретило её солнечным лучом, который пробился сквозь щель в шторах. Голова гудела, как улей, тело ныло. Первое, что она увидела, спустившись в гостиную, — зловещие фолианты на столе. Реальность врезалась в сознание с новой силой. Не сон. Глоток холодной воды из-под крана, второпях съеденная булочка, быстрые, резкие движения — принять душ, переодеться в чистую одежду, собрать волосы в тугой хвост. Нужно было действовать. Двигаться. Только работа могла заглушить панику. Она сунула трактаты в расширенную магией сумку — носить их открыто в AMR было немыслимо. В Архиве царило привычное гулкое безмолвие. Аймора прошла к своей лаборатории №3, не встречая по пути ни души. Холодный воздух, запах чернил и древней кожи — здесь всё было знакомо и предсказуемо. Здесь можно было притвориться, что ничего не случилось. Она активировала амулет, сняла купол, надела перчатки. Взяла стилус. Руки дрожали лишь слегка. Она сосредоточилась на знакомой сети трещин возле пиктограммы «волны», погружаясь в привычные измерения энергетических потоков. Минут на пятнадцать ей почти удалось забыться. Громкий, небрежный стук в дверь, прежде чем Аймора успела ответить, нарушил всякую концентрацию. В проёме стоял Жорж Корнелл. Его обычно бесстрастное лицо было искажено редким для него возмущением. — Мадемуазель Хоул! — его голос прозвучал резко, нарушая лабораторную тишину. — Где вы были вчера? Весь день! И половину дня позавчера! Это совершенно неприемлемо! Журналы не заполнены! Протоколы… Аймора медленно подняла голову. Страх и отчаяние последних суток, унижение от клятвы Грин-де-Вальду и бессилие перед Монтескью — всё сконцентрировалось в одном взгляде, направленным на архивариуса. Внутри всё дрожало, но голос звучал ровно и тихо: — Месье Корнелл. Он замолчал, пораженный не столько словами, сколько выражением лица и тоном Хоул. — Если Вы хотите хоть какой-то результат к сроку директора, — она отчетливо выговаривала каждое слово, — то возьмите Ваши протоколы, Ваши формы и Ваше невыносимое брюзжание, и… уйдите. Прочь. Отсюда. Сейчас. Мне требуется тишина. И спокойствие. Для работы, которую, напомню, Вы же и задерживаете. Корнелл побледнел, потом покраснел. Его губы беспомощно дрожали. Он явно не ожидал такой откровенной грубости. Архивариус привык к раздражённому ворчанию, сарказму, но не к открытой агрессии, которую сейчас излучала обычно сдержанная исследовательница. — Я… я доложу директору о Вашем… поведении! — выпалил он, отступая к двери. — Непременно сделайте это, — парировала ведьма, поворачиваясь обратно к свитку и демонстративно игнорируя Корнелла. — И закройте дверь. Мне нужно сконцентрироваться. Вон отсюда. Дверь захлопнулась чуть громче, чем следовало, но лаборатория вновь погрузилась в тишину. Аймора выдохнула. Руки тряслись уже заметно. «Безумие. Нарываться так…» — тут же одёрнула себя рунолог. Но ощущение было… освобождающим. Пусть знают. Пусть боятся. У неё теперь были другие рычаги давления, куда страшнее выговоров Монтескью. Исследование, вопреки всему, пошло удивительно продуктивно. Знания из трактатов Грин-де-Вальда, мельком просмотренные утром, давали неожиданные ключи. Она работала с лихорадочной сосредоточенностью, почти не замечая времени. Письмо прилетело во второй половине дня. Оно порхнуло в едва заметную щель для почты. Конверт с печатью Секретариата Исследований. Аймора вскрыла его, не отрываясь от показаний спектрографа.

***

Мадемуазель Хоул, настоящим Вам выносится Первое Официальное Предупреждение за грубое нарушение трудовой дисциплины: самовольное отсутствие на рабочем месте в течение полного рабочего дня 13 июля 1927 г. и самовольный уход с работы в час дня 12 июля 1927 г. без уважительной причины и предупреждения. Согласно пункту 7.3 Договора о сотрудничестве и внутреннему регламенту AMR, получение трёх подобных предупреждений влечет за собой созыв Дисциплинарного Совета, после чего состоится немедленное расторжение договора со всеми вытекающими финансовыми и репутационными последствиями, а также передача материалов о ненадлежащем исполнении обязательств в Гильдию Независимых Исследователей. Настоятельно рекомендуем соблюдать установленный режим работы и протоколы отчётности. Проф. Г. Монтескью, Директор Секретариата исследований древних текстов AMR.

***

Аймора прочла текст. Уголок ее губ дёрнулся в усмешке. Финансовые последствия? Репутационные? Гильдия? Это казалось теперь таким мелким и нелепым на фоне клятвы, связывающей ее с Грин-де-Вальдом. Хоул поднесла уголок пергамента к пламени магической горелки, которая стояла на столе для опытов. Бумага вспыхнула ярко, свернулась и рассыпалась чёрным пеплом на поднос. Запах гари мгновенно завитал в воздухе. Она равнодушно смахнула пепел и вернулась к работе. Свиток ждал. Истина ждала. А у Монтескью… у него были его бумажки. Вечером, вернувшись на улицу Шипов, Аймора почувствовала не просто усталость, а полное опустошение. Но сон не шёл. Мысли снова и снова возвращались к Обету, к Грин-де-Вальду, к свитку. Нужно было проверить записи, сверить новые догадки с данными из трактатов. Она разложила свои блокноты, черновые схемы, выписки на столе в комнате. Привычным движением потянулась к папке с предварительными расчётами по энергосети пигмента… и рука замерла в воздухе. Папка лежала иначе. Не так, как она всегда её клала. На дюйм. Не больше. Но этого было достаточно. Сердце ёкнуло. Аймора окинула взглядом стол. Фолиант по криомагии стоял не ровно на полке, а чуть выдвинут вперёд. Её любимое перо, которое она всегда клала параллельно линейке, лежало под небольшим углом. Мелочи. Сущие мелочи. Но для неё, человека, чья память фиксировала малейшее смещение предмета, это было всё равно, если бы Грин-де-Вальд вышел на площадь перед МАКУСА и предложил им взять себя. Кто-то был здесь. Кто-то рылся в её вещах. Аккуратно, стараясь не оставить явных следов, но… рылся. Не воровал — всё было на месте. Но искал… что? Записи о свитке? Доказательства связи? Или просто AMR через своего верного домового решила проверить благонадежность сотрудника после недавнего срыва? Мора ощутила, как холодок пробегает по спине, оставляя сотни и тысячи мурашек. Паранойя, подогретая связью с Грин-де-Вальдом, сжимала горло стальной хваткой. Рунолог стояла посреди своего маленького, временного убежища, и оно больше не казалось безопасным. Каждая тень за окном, каждый скрип половицы звучал как угроза. Знания, за которые ведьма продала чуть ли не душу, уже тянули за собой шлейф опасности. И первое предупреждение пришло не от Монтескью на пергаменте, а от смещённой на дюйм папки. Игра началась по-настоящему. И ставки были выше, чем она могла себе представить.