Cadeau.

…⚶… Он — человек, сошедший со страниц винтажных журналов: худой, почти прозрачный, с тёмными глубокими глазами, но вечной детской наивностью, которая читается в его лице и манерах. Жизнь его как яркая карусель, на которой он вертелся без возможности остановиться. Ему казалось, что улыбнись он достаточно ярко, его тут же заметят, полюбят, и что мир высокой моды примет его, как волшебная страна — чистого, невинного, сияющего. Он давно повзрослел, но не душой, и потому оставался мальчиком, что верит в сказки. Он мечтал заработать себе имя не ради славы, а ради возможности остаться в этой сказке — в мире, где он мог бы быть не только собой, а кем угодно. «Мальчик» собирал вырезки из журналов, гладил глазами лица с обложек, копировал походку, жесты. Зеркало было его порталом в другую реальность, где он не был «странным», а выглядел так, как он всегда видел себя. Красота была его бронёй, а наивность — слабостью. Мир оказался гораздо более мрачным, чем он ожидал. Его светлая душа не смогла противостоять строгим правилам, насмешкам и разочарованию от мира. Мечта стать частью бренда, быть в центре внимания, стала хрупкой, как стеклянный замок. И когда всё начало трещать, он просто ушёл в себя, погрузился в молчание, лишь бы не разбить всё окончательно. Никто больше не мог и слова из него вытянуть. Не то, что раньше, когда на его ажурных губах виделась яркая улыбка, а французская речь лилась мелодично, искренне и с надеждой. Его обнаружили в пустой квартире. которую он снимал последние полгода. На стенах были развешаны коллажи из модных журналов, всюду разбросаны вещи и перевёрнута мебель. Он сидел, обняв манекен. Казалось, парень доверял ему больше, чем людям. Он стал слишком хрупким для взрослой жизни, и он не мог найти в ней место. И всё же… даже в больничной рубашке он выглядел совсем как модель на подиуме в лучшем тряпье Луи Виттон. Словно всё ещё надеялся: однажды у его сказки будет счастливый конец. …⚶… «Пациент: Ли Феликс. Возраст: 25 полных лет. Поступление: по экстренному направлению, после эпизода диссоциативного поведения и отказа от контакта с внешним миром. Найден в квартире в спутанном, но не агрессивном состоянии. Диагноз при поступлении (предварительный): расстройство личности с признаками диссоциативного компонента, вероятное пограничное состояние. Дата первого осмотра: 22 августа 20xx года. Наблюдение №1: Пациент производит впечатление физически здорового молодого человека, с худощавым телосложением и ухоженным видом. Поведение на грани детского и театрализованного — речь образная, с ярко выраженными метафорами. Активный зрительный контакт, поза открытая, однако в момент эмоционального напряжения может «уходить в себя». Отстранённый, словно напуган. Его выбор одежды вызывает интерес. При поступлении: несмотря на жаркую погоду, на нём был лёгкий шарф, заколотый брошью, отдавать которую категорически отказывался (позже изъяли в целях безопасности). Можно заметить элементы демонстративной эстетизации. Стремится придерживаться образа, что может указывать на некоторое разделение между его реальным и желаемым «Я». Пациент на вопросы не отвечал, пока не привык к обстановке. Просит называть его исключительно «Ликси». Говорит о себе как о «не приспособленном» к жизни в такой среде человеке. Без устали говорит о своём хобби и делах, и что ему нужно скорее возвращаться. Характерны выраженные черты инфантилизма, эскапистские фантазии, явные элементы синдрома Питера Пэна. Реакции на врачебные вопросы: — Спокойные, но уходящие в аллегории. — На прямые вопросы о чувствах и травматическом опыте уходит в молчание или переводит всё в образный рассказ. — Чувствителен к интонации и выражению лица собеседника. — При проявлении искреннего участия раскрывается, что указывает на потребность в принятии. Предварительные выводы: Пациент находится в хрупком, но вполне осознанном психическом состоянии. Контакт частично сохранён. Присутствует стирание границ между фантазией и реальностью, однако при бережном подходе может быть восстановлен. Не проявляет агрессии, склонности к саморазрушению минимальны, но вероятна эмоциональная нестабильность при фрустрации. Высокая степень внутреннего напряжения при попытках адаптации к «социальной норме». Рекомендации: — продолжать наблюдение; — мягкий терапевтический контакт, без давления и принуждения; — постепенная работа с самоидентификацией; — арт-терапия или иные формы самовыражения через образ, цвет, движение — вероятно, единственный безопасный путь для начала стабилизации, поскольку пациент заинтересован в творческих выражениях себя.» … Врач, которого, кажется, по иронии судьбы назначили на особо необычный случай, уже целый час напряжённо размышлял, пролистывая свои записи и делая новые. Молодой и полный амбиций, после долгой врачебной практики он устроился в непримечательный психоневрологический диспансер на окраине Авиньона, надеясь найти здесь покой и стабильность. Но кто бы мог подумать, что всего через полгода его беззаботной работы судьба преподнесёт ему такой неожиданный подарок. А подарок оказался действительно неожиданным. Светлые волосы спадали на бледное лицо, усыпанное веснушками. а глаза блестели так, словно это — его первая жизнь. Он едва ли был из этого мира. Будто появился здесь не как новый пациент, а как видение — такое нежное и нужное. Врач встряхнул головой. Сейчас ему это точно не было нужно. Не нужно ни головной боли, ни пристальных взглядов пожилых коллег, в которых очень явно считывалось: «Ну давай, попробуй справиться с этим, щенок». И он принимал этот вызов, бросаемый ему этими взглядами, которые он ловил в коридорах. … «Мы не смогли вытянуть из него ни слова, так что не стоит и пытаться. Просто следите, чтобы этот мальчик не создавал проблем». Ребёнок во взрослой лечебнице? А разве истиный психиатр не должен работать с тем, чтобы вытянуть из пациента хоть слово, позволить ему говорить, быть услышанным и помочь пройти через то, что беспокоит? Должен. Несмотря на то, что «мальчик» оказался молодым парнем. Весьма интересным и несколько безумным по своей природе. Из чувства долга он взялся за работу с ним, а затем заинтересовался искренне, ведь он заговорил. Заговорил только с ним. Заговорил таким голосом, что забыть его было невозможно. …⚶… Диспансер не был тюрьмой, но и не был домом. Не был жестоким, но был… чужим. Здание 80-х годов постройки, с длинными коридорами, где паркет «ёлочкой» под ногами скрипел, а белёсая краска на стенах держалась словно по привычке. Свет тут всегда был либо слишком тусклым, либо слишком белым, ослепляюще холодным, как в операционных. Окна с металлическими ручками, которые нельзя было до конца повернуть. А занавески — серые, словно выцветшие и покрытые пылью. Палата, именуемая комнатой, у него была небольшая: скрипучая кровать с железным каркасом, тумбочка с облупленным краем, шкаф, пустующий достаточно долго, чтобы запылиться, и зеркало — криво прикрученное, отражающее кого-то, в ком он себя узнавал не всегда. Шаги медсестры в коридоре были как метроном, а редкие голоса пациентов будто радио с плохой частотой. Но чаще всего была лишь звенящая тишина. Феликс чувствовал себя вырезанным из глянцевого журнала и брошеным в старую архивную папку. Он скучал по соонечному свету. По мягким вещам. По запаху любимых духов. По возможности творить и чувствовать себя живым. Даже пытался рисовать, но всё, что выходило — такие же мрачные и серые каракули. Он прятал эти клочки бумаги, будто сам стыдился того, что красок в нём не осталось. … Онажды вечером, когда было особенно тихо, его доктор пришёл и вложил ему в руки мягкую игрушку. Небольшую — ярко-жёлтую, как солнце. Глупый плюшевый цыплёнок с маленьким клювом. Он выглядел нелепо в этой палате, совсем не к месту. — Похож на тебя, — сказал врач с едва заметной улыбкой, — Ему тоже не подходит это место. Феликс сначала недоверчиво ощупал, оглядел со всех сторон, вертя игрушку в руках. Потом осторожно положил рядом на подушку. А на следующий день — прижал к груди и впервые заснул без снотворного. С тех пор эта игрушка всегда была с ним: на столе во время приёмов пищи, на кровати, на коленях. Она не пахла больницей. Ликси впервые за всё время здесь ощутил, что может быть не только кем-то, кого насильно пытаются изоечить от чего-то, а кем-то достаточно важным для подарка. Не просто потому что он пациент, а потому что о нём кто-то думает. И в этой тусклой коробке, где всё напоминало ему об одиночестве, вдруг появился цвет. …⚶… Утро было на удивление тихим. Ни криков. Ни шагов. Только лёгкий шелест ткани и стук капель дождя по подоконнику. Но длилось это недолго. Когда вошла медсестра, он сидел с заточенным карандашом в руках. Перед ним лежала порванная занавеска из той выцветшей серо-зелёной ткани, ещё недавно висевшей у окна. — Что ты… что ты сделал?! Он поднял глаза. Честные, как у ребёнка, которого застали не за пакостью, а за творчеством, которому не нашлось другого материала. — Она была ужасной. А я дал ей вторую жизнь. Девушка продолжила возмущаться и выхватила из его рук то, что от занавески осталось. Феликс её не слушал, стеклянным взглядом сверлил дыру в своём жёлтом друге в поисках комфорта. — Я не хочу быть, как все здесь. Я хочу быть красивым, чтобы… — бубнил он себе под нос, а может, рассказывал всё цыплёнку. На полу уже лежали порванные куски. На них были неровные прямоугольники, какие-то формы с причудливыми изгибами. Почти как выкройки. Он виновато приложил оставшийся в руках кусочек к груди, лацкан воображаемого пиджака. Улыбнулся. На мгновение по настоящему. … Пришёл не только его лечащий врач, но и заведующая. Врач вошёл и сразу увидел его, сидящего на кровати со сжатыми в одну полосу губами. Он упрямо держал кусок занавески в руках. «Он будет меня стыдиться» показалось Феликсу. «Я всё испортил…» Однако врач был спокоен. — Я ему разрешил — сказал он твёрдо. — Что? — заведующая обернулась, придерживая очки, которые едва не слетели с её лица. — Я оставил ему несколько цветных карандашей. Это часть арт-терапии. Я уже пробовал этот метод раньше. Это помогает ему выражать чувства и мысли для дальнейшего анализа, — он взглянул на своего подопечного с нежностью, которая казалась неуместной в этой ситуации, — Я не ожидал, что занавеска станет его холстом, но… это моя ошибка, а не его. Пауза. — Уверяю вас, он не должен быть отчитан за стремление к своей прежней жизни. Это прогресс в лечении. Он говорил тихо, но в каждом его слове чувствовалась готовность защитить, словно он оберегал самое ценное. На этот случай закрыли глаза, а Ли с того самого момента решил, что будет держаться за этого человека. …⚶… — Мне не нравится! Фу! — Это для твоего же блага, ну же. Парень в белом халате склонился к Феликсу — тому, кто заработал для старшего выговор ранее. Тому, кто отбивается от таблеток и чужих рук, как от собаки без намордника. Вот уже месяц он работает со своим пациентом, который привнёс в его жизнь новый опыт. В его повседневной рутине появились плюшевые игрушки и брелки разных цветов и форм, а на разбросанных листах бумаги виднелись различные каракули и рисунки. Эти рисунки не только окрасили его белый, как чистый лист, халат. Они незаметно начали заполнять и его пустой холст души. Вздох. — Прошу тебя. Я могу пригласить другого врача, если ты… Не давая договорить, Ли выхватил таблетку и стакан воды из рук собеседника, расплескав воду на них обоих. Под недовольное бормотание он принял лекарство, сам же ощущая себя счастливее после этого, ведь его врач останется с ним. … Доктор и сам не понял, когда он успел так привязаться, но Феликс продолжал искать общения только с ним, делиться своими переживаниями только с ним и показывать свои достижения только ему. Психиатр предполагал, что это происходит из-за того, что он здесь самый молодой специалист и парню с таким диагнозом может быть страшно даже при тяжёлом взгляде суровых женщин и пожилых мужчин, которые напоминают ему об отце и его окружении. «В день рождения я помог ему связаться с сёстрами. Мы слушали музыку, которую он любил. Я в тайне пронёс для него пирожное, мы задули свечу и я подарил ему журналы, о которых он говорил. Я вернул ему брошь, что, как оказалось, осталась от его матери. Он был так счастлив, что не хотел отпускать меня и продолжал обнимать меня весь день.» Кхм. Говоря об отце, что и вызвал санитаров в тот день. Ликс рассказал всё. Рассказал о том, как в детстве потерял свою мать. О том, как его заставляли взрослеть раньше времени, вынуждая стать опорой для семьи, которую отец едва ли не разрушил от горя. Он говорил о своих сёстрах с теплотой, но тревогой. Говорил о том, как ему было тяжело. Как несмотря на страх и дискомфорт, он продолжал делать всё, чего от него ожидают, как и продолжал отдаляться от своей мечты. Одно ясно точно — он пошёл в свою творческую мать. Захотел продолжить её дело, хотел быть ею. Этот хрупкий мальчик просто не выдержал. Он хотел вернуть то беззаботное время, когда всё казалось простым и счастливым, а будущее — светлым и полным надежд. Он хотел вернуть детство, которое упустил. Которое утекло меж пальцев, оставив его позабытым и пустым. …⚶… Он сидел рядом, ближе, чем следовало бы. Его плечо едва касалось плеча терапевта. Пациент смеялся — звонко и искренне. И в этой чистой, почти святой наивности было что-то, что разрушало. Рука — хрупкая, маленькая, вдруг обвила его запястье. — У вас так сердце колотится, — сказал он, наклоняясь ближе. Врач сделал вид, что не заметил этого. Он затаил дыхание. Это он научил своего пациента так быстро и легко находить пульс на запястье. А затем… пальцы Ликси скользнули ниже и сплелись с чужими. Неуверенно. Слишком невинно, чтобы сразу заподозрить неладное, но слишком странно, чтобы это можно было оправдать. Виновник установил зрительный контакт. — Вы дёрнулись. Я пугаю вас? И снова — не было в этом ничего плохого. Лишь искреннее удивление, будто он исследовал не мужчину, не тело, а саму реакцию и рамки дозволенного. Пугает ли он? Но разве не наоборот? Почему этот парень не боится поступать безрассудно? На этой мысли он сглотнул. Его даже не пугает, что я позволяю этому быть? Врач медленно отодвинулся, не показав эмоций. Молча. Ли не обиделся. Улыбнулся, будто ничего не понял. Или притворился, что не понял. Вскоре психиатр ушёл в свой кабинет и запер дверь. Сидел за столом с тяжёлой головой. В голове гудело, а в груди жгло. Он чувствовал себя мерзко. Не из-за пациента. Из-за себя. Из-за того, как отозвалось его тело. Из-за того, как в голове, против воли, крутилось одно и то же: «Если бы ты был здоров. Если бы я не носил этот халат. Если бы…» Мужчина уткнулся лбом в ладони. Он не должен. Он врач и должен быть опорой и проводником. Но почему же Феликс вёл себя так, будто появился здесь, чтобы сломать его границы и принципы? …⚶… «Клиническое наблюдение — Личный журнал. [Рядом нарисован котёнок голубым карандашом.] Пациент: Ли Феликс. Возраст: 26 Диагноз: Синдром Питера Пэна. Дата: 5 марта 20хх года. Наблюдение №8 Пациент продолжает сохранять избирательную немоту по отношению к персоналу и другим пациентам. Общается исключительно со своим лечащим врачом. Эта избирательность — не проявление враждебности, а, по-видимому, попытка удержать контроль над уязвимостью. Цитата, записанная дословно во время сегодняшней беседы: «Если бы вы знали, как сильно я хочу оставаться красивым в чужих глазах. Не просто привлекательным — именно красивым. Я не знаю, кем быть, когда никто ничего от меня не ждёт». … Личные пометки в отдельном блокноте: С каждым днём он становится всё более… сложным. Внутренне пугающе глубоким, несмотря на кажущуюся инфантильность. Его взгляд задерживается чуть дольше, чем это допустимо между врачом и пациентом. И в этом взгляде просьба: «не обманывай меня». Я заметил, что сам начал выбирать рубашки тщательнее перед встречами с этим парнем. Он обращает внимание на каждую мелочь и делает самые открытые и искренние комплименты. Я начал узнавать о его семье. Успокаиваю себя тем, что это нужная для работы с ним информация. Я нашёл работы его покойной матери: был удивлён, как точно в его видении прослеживается её стиль. … Сегодня он сказал: «Ты мне не врач. Ты мне близок. Я тебе близок не меньше. Так ведь?» Мне нужно быть осторожным. Я вижу, как легко втянуться в его личное пространство. Я сам начинаю сомневаться в границах. Пациент умён. Эмоционально чуток. Он умеет вовлекать. Психическое состояние: Стабильное, не проявляет признаков агрессии или суицидальности. Тем не менее, эмоциональная зависимость от общения со мной растёт. Он ждёт, считает минуты до встречи, пытается рисовать меня в своём альбоме. Нашёл один эскиз в палате. Я на нём кажусь выше, значимее для него. Пока что я оставил рисунок на месте. Он начал касаться — не робко, а требовательно. Ищет физический контакт каждую минуту, пока я рядом. Если меня рядом нет, заискивает издалека, спрашивает обо мне у тех, с кем даже не разговаривал раньше. Рекомендация (невысказанная): Мне нужно пересмотреть свои реакции. Не дать себе утонуть. Но как объяснить себе, почему каждый наш сеанс кажется единственным настоящим моментом за день?» … — Док, ты скоро? Я так хочу выйти на улицу! — с тоской произнес Феликс, развалившись в чужом кресле. Его волосы значительно отросли, как и чёрные неокрашенные корни. Они свисали неопрятными прядями вдоль спинки стула, пока он запрокидывал на неё голову, поднимал брови и драматично вздыхал. Никакого терпения. «Сегодня тот самый день, когда ему наконец разрешили погулять в сопровождении в парке неподалёку от лечебницы. Конечно, мне пришлось настаивать на этом, но Феликс не создавал проблем и не показывал признаков ухудшения своего состояния. Наоборот, он вёл себя очень спокойно и послушно. Врачи считают его не очень умным, но я-то знаю, насколько Феликс на самом деле умён.» Психиатр захлопнул блокнот и, не медля, спрятал его в стол. Не успел он поднять голову, как перед его лицом появилось чужое лицо. Врач обошёл препятствие в виде своего пациента и остановился у двери. Ликси же, не сдвинувшись с места, внимательно оглядел психиатра с ног до головы, затем, слегка изменившись в лице, хмыкнул. — Сними этот дурацкий халат, ну пожалуйста! — он состроил жалобную гримасу, выпятив губу. — Врач, и чтобы без халата? Ни за что. — В этом и дело. Я сегодня хочу прогуляться не как врач с пациентом, — он визуально потух и серьёзно задумался, — люди снаружи никогда не узнают, кто мы друг для друга, как и никогда не узнают о моём лечении. В кабинете зависла пауза, и лечащий врач хотел сказать что-то, но его перебили фразой: «Позвольте мне снова почувствовать себя обычным человеком.» …⚶… Парк был почти пуст. Лишь лёгкий ветерок пробегал по кронам деревьев, да изредка раздавались шаги по гравию. Вдалеке слышался лай собаки на выгуле. Врач шёл чуть впереди, торопливо, будто водил по месту, которое знал, хотя был здесь впервые. — Ты так идёшь, словно нам нужно лишь обойти парк и вернуться обратно. И врач, неожиданно для самого себя, замедлился. Позволил ему вести. Деревья вокруг были ещё влажными после недавнего дождя, в воздухе витал аромат мокрого асфальта и весенней свежести. Они молчали, и в этой тишине висело некое напряжение и ожидание. Феликс шёл рядом и всё чаще касался, едва-едва, его руки. Сначала просто случайно. Потом будто дотрагивался пальцами до ладони. А потом просто взял за руку. Их пальцы сплелись так естественно, что казалось, будто это не впервые и каждый день они гуляли в парке так. Он не одёрнул её, но и не сжал в ответ. Просто позволил этому быть. Ли смотрел вперёд, но чуть улыбался, как улыбаются дети, которым разрешили погулять ещё немного. — Мне кажется, так было всегда, — прошептал он. И врач не знал, что на это ответить. Потому что ему тоже казалось — да, всегда. На скамейке у озера он прижался к своему врачу плечом. Осторожно. Почти несмело. Как будто ждал, что его прогонят. Но тот не двинулся. Мир вокруг словно замер. Слышался лёгкий шум воды, а сквозь листву пробивались полосы солнечного света. Они сидели в таком молчании, какое бывает только у тех, кто не может быть вместе. Это было осторожное и трепетное молчание, в котором каждое движение могло бы стать признанием. Блондин откинулся назад и положил голову ему на плечо. — А если бы ты не был врачом? Он выдохнул медленно. Очень. Медленно. — Не знаю. И правда — не знал. Потому что в этом «если бы» пряталась целая жизнь, которую он никогда не осмелится прожить. И всё же… он склонил голову чуть ближе. Не вплотную, нет. Но достаточно, чтобы коснуться его волос. Почти случайно. Они просидели так в безмолвной тишине ещё некоторое время, затем, в той же тишине, возвращались обратно. Их руки больше не соприкасались, но в душе они всё ещё крепко держались друг за друга, так, словно кто-то из них может упасть. И, скорее всего, врач был бы первым. … «Клиническая запись. (Личный дневник) Пациент: Ликси. Дата: 21 апреля 20хх года. Сегодня мы вышли в парк под предлогом проверки социальной адаптации, но он воспринял это как что-то гораздо большее. Он шёл рядом, смотрел по сторонам, будто впервые видит деревья. Остановился у водоёма и долго пытался высмотреть там что-то. Затем, Феликс взял меня за руку. Сплёл пальцы с моими, как будто мы — не врач и пациент, а два влюблённых, сбежавших от чего-то плохого. Я не одёрнул руку сразу. Не из жалости, а потому что… я чувствовал тепло. Он словно стал частью меня. Он обнимался. Не навязчиво, не вызывающе. Просто прижимался щекой к груди, ладонь клал на плечо, иногда так, будто ему надо было удостовериться, что я настоящий, я не уйду. Прохожий принял нас за пару. Его, кажется, это забавляло, а меня — выводило из равновесия. Профессиональная этика требует отчуждённости. Но я уже не чувствую границ. И мне стыдно это писать, но… мне больно думать, что всё снова по-старому. Что я снова сижу в белом халате, снова делаю вид, что он просто мой пациент. «Почему ты боишься быть добрым ко мне?» — спросил он, не глядя на меня, когда мы возвращались. Я не ответил. Не потому что не знал, что сказать, а потому что правда страшнее лжи. … Объективно: Пациент проявляет привязанность к терапевту, граничащую с эмоциональной зависимостью. На фоне высокого уровня сенсорной и эмоциональной чувствительности развивается тактильная и символическая фиксация на фигуре врача. Риски: — Трансформация терапевтического процесса в эмоциональную проекцию. — Возможное усиление регрессивных механизмов при утрате контакта. — Этический конфликт, требующий немедленной супервизии. Я должен остановить это. Или честно признать: он тоже лечит во мне что-то, что я давно позабыл. Но если я не разорву эту связь — я могу потерять не только работу, но и самого себя.» …⚶… Ночь была теплее, чем обычно, но он не открыл окно. Казалось, если пустить в комнату ветер, тот унесёт последние остатки самообладания. Он лежал на спине. Одна рука под головой, другая безвольно на груди. Под веками — темнота, а в темноте — образ. Четкий и бесстыдно живой. Он снова сидит рядом, касается его руки и тихо шепчет то самое: «Если бы ты не был врачом». Даже в воспоминаниях его кожа кажется тёплой, а голос как тёплое дыхание у самого уха. Врач резко переворачивается на бок и, крепко сжимая одеяло, пытается не думать об этом. Он старается забыть. Не помнить. Не чувствовать. Не получается. Он вспоминает, как Ли держал его за руку. Так крепко, словно боится, что если отпустит, тот исчезнет. Словно врач был его последним оплотом. И он вспоминает эти руки. Они были там, где не должны были находиться. Он вновь закрывает глаза и видит его уже рядом, в своей постели. Он почти нагой, но невинно кладёт голову на его грудь и гладит по груди успокаивающе. Вместо утешения он чувствует, как в груди зарождается что-то новое. Не жалость, не забота, а влечение. Тихое, но опасное. Неумолимое. А если бы он был здоров? А если бы они встретились в другом месте, в другой роли, в другой жизни? Если бы он не чувствовал груз ответственности на своих плечах? Доктор резко поднимается и садится в постели. Лоб — влажный. Губы пересохли. Он не говорит этого вслух, но он желает. Желает того, кого не имеет права касаться. Не имеет права даже думать о нём. Он идёт на кухню и наливает себе воды, не включая свет. Сквозь окно на руки падает золотой свет фонарей, напоминая о той прогулке в парке. Возвращается в кровать. Вновь закрывает глаза. Сжимает челюсть. И шепчет в темноте: «Я должен быть сильнее этого. Он ведёт себя, как ребёнок. Он пациент. Он — …» Но продолжить не может. Потому что осознает: если бы Феликс сейчас оказался рядом, всего в нескольких шагах, он бы не был так силён. …⚶… Утро началось, как обычно. Серое пальто, горячий кофе из автомата у входа, писк карточки на входе — всё как по инструкции. Он шёл по коридору, едва проснувшись, и в голове всё ещё звучала случайная фраза, озвученная ему вчера в парке. Поздно ночью он думал ответить ему честно, не скрывая своих чувств, и собирался попросить об услуге, чтобы сохранить их обоих. А теперь… что-то изменилось. На посту он столкнулся с непривычно настороженными и резкими взглядами окружающих. Сестра по приёму не поздоровалась с ним, а другая, стоявшая у кабинета заведующей, бросила на него полный отвращения взгляд. Он почувствовал, как в животе что-то сжалось. — Что случилось? — спросил он у дежурного врача. — Тебя ждут. И… лучше тебе поскорее пойти к заведующей. …⚶… Он шёл туда, как на казнь. Сердце билось уже в горле. В коридоре — штиль. Как перед бурей. У двери в палату №15 стояли двое санитаров. С ним что-то случилось? — Пропустите! Он мой пациент. — Вы больше не его лечащий врач, — как отрезал один из них. — Что? — психиатр не верил, а в ушах зазвенело. Один из санитаров опустил глаза. Второй сказал резко: — Пока с этим разбираются — вам сюда нельзя. Идите к заведующей. Он попытался заглянуть в палату, хоть краем глаза. Но дверь уже закрыли. В кабинете заведующей на столе… лежали рисунки. Они были непонятными и нелепыми на первый взгляд, но чем дальше, тем они становились… тревожнее. Он и Феликс. Один из рисунков даже слишком откровенный, слишком даже для фантазии здорового взрослого, не говоря о том, кто числился в карточке с диагнозом «Синдромом Питера Пэна». — Что это значит? — спросила она, сдерживаясь. — Я… не знал. Он не показывал мне этого. — Пациент рассказал обо всём. Сознался в чувствах к Вам. Что ещё Вы делали с ним? — Это недоразумение. Это не было… Она прервала: — Вы — врач. Он - пациент, да ещё и с таким диагнозом. Как Вы это допустили? — она помрачнела, перестала сдерживать очевидное для неё, — Вы воспользовались положением пациента и попытались совратить его. Неужели у Вас совсем нет совести хотя бы признать это? Сегодня же покиньте диспансер и радуйтесь, что дальше этих стен Ваш позор не распространится. … Скандал внутри стен разгорелся быстро. Он пытался объяснить. Потом — просто замолчал. Увольнение. Без права на восстановление. Разбирательство. Подозрения. Отвращение в лицах коллег, когда он проходил мимо. Никто не касался его плеча. Никто не сказал: «я знаю, ты не такой». Лишь тихое осуждение. …⚶… Феликс узнал об увольнении этим вечером. Он сидел на полу своей палаты. Обнимал колени. Смотрел в пол. Медсестра сказала, что он не ел. На стене остался только один рисунок. Порванный, приклеенный скотчем. Где он и его врач сидели на лавочке, и между ними — солнце. Он сказал: «Я его не обвинял. Я просто… не хотел терять. Он мне нужен. Почему теперь его нет?» Ему не ответили. «Прости меня.» … Сначала он просто сидел. Не плакал. Не кричал. Просто сидел в одном положении часами. На полу, у стены. Спина согнута, взгляд — стеклянный. Его будто не было. Он не ел. Не реагировал на имя. Не просил воды, не открывал рот, когда к нему обращались. Весь внутри себя, закрытый на сто замков. Интересы исчезли. Мечта исчезла. Он исчез. Наступила тишина. Он больше не трогал карандаши. Бумага лежала девственно чистая. Цвета не трогали его пальцев. Он не рисовал. Не клеил вырезки из журналов, как раньше.. В его мире осталась только пустая боль. Просто дыра. И в ней — тень того, кто когда-то был его теплом. Когда он слышал шаги за дверью, замирал. Иногда вставал и медленно подходил, надеясь. Но дверь открывал не он. И всегда — не он. … Медсёстры шептались между собой, что он вернулся к прежнему состоянию. Что, мол, «всё откатилось к первому дню». Но внутри него вдруг что-то щёлкнуло. Он снова начал мечтать. Не бурно, не как раньше. А тихо. Осторожно. Он представлял, как однажды его отпустят. Как он выйдет на улицу, оденется во что-то красивое — изящное, но сдержанное. Он даже начал шептать про себя названия улиц, лишь бы их не забыть. Он мечтал, как однажды увидит его. Доктора. Не в халате, не в стенах диспансера, а на улице. Просто… в жизни. Как скажет ему: «Теперь мы — простые люди. И ты можешь снова взять меня за руку, если захочешь». Он начал есть. Сначала по чуть-чуть, показательно, чтобы на него обязательно смотрели. Потом — смотреть в окно. Подолгу. Однажды взял в руки карандаш. Не для того, чтобы рисовать. Просто настраивал себя и показывал всем, что он вернулся. Ли знал: чтобы выйти нужно стать «лучше». Знал, что единственный путь к нему — это доказать, что он справится сам. Его глаза всё ещё были потухшими, но теперь в них что-то сверкало. Он начал отвечать на вопросы врачей. Развернуто. Спокойно. Даже с вежливостью. Снова начал рисовать. Медленно. Острожно. Пастелью. Без лиц. Без тел. Только руки. Касания. И всё в светлых тонах. На одной из последних работ был изображён мост. По нему шли двое. Поодаль. Но в одном направлении. На обороте — аккуратным, выверенным почерком: «Я всё ещё иду к тебе. Жди меня там, где нет белых стен и видно солнце.» …⚶… Этот сезон в Авиньоне пахнет мокрым камнем и свежеиспечённым хлебом, сырым клёном в парках и садах. Дождь идёт слабо, словно просто касается улиц, боясь разбудить. Запах мокрого асфальта навевает старые воспоминания. … Его выписали осенью. Встретили сёстры. Люди, казалось, не заметили его отсутствия, словно он никогда не исчезал, не разрушался и не проваливался в темноту. Город был по-утреннему прохладным и зыбким, но он продолжал идти к нему на встречу с жёлтым плюшевым цыплёнком в руках, с брошью на шарфе и с клочком той самой занавески, которую хранил всё это время под подушкой. Город дремлет в своей старой коже: мост Сен-Бенезе тонет в тумане, тянется по реке, но словно не достигает её берегов. Церковные колокола звучат, но тише ритма капель по крыше авто. Ныне брюнет сидел на заднем сиденье старенькой машины, головой прижавшись к холодному стеклу. Жёлтый друг был рядом, отражаясь в стекле и напоминая о том, что тот пережил. Щёку щекотали редкие капли из приоткрытого окна, словно город гладил его, узнавал. «Я скучал», — прошептал он, почти не двигая губами. Он впитывал всё глазами. Как будто боялся, что это всё исчезнет, что он снова проснётся в стерильной палате, где пахнет хлоркой, а не багетом. За окном проносились знакомые улицы, мокрые мостовые, балконы с белыми простынями, витрины кондитерских, силуэты с яркими зонтами. Они как цветы, распустившиеся наперекор серому небу: вишнёвые, горчичные, лавандовые. На фоне узких улочек с кривыми ставнями и вывесками винных лавок. Местные не бегут от дождя. Они идут медленно и с лёгкой улыбкой, словно капли эти очищают разум. А где-то у старых стен Папского дворца мальчик в клетчатом плаще рисует мелком по мокрому асфальту домик. Дом… как же Феликс скучал по этому слову. Но что для него теперь дом? Конечно, родной город и есть дом, хотя и встречал его дождём. Тонким, прозрачным, как вуаль, сквозь которую город казался сказкой. Город знал, что к нему вернулся преданный его поклонник. Он сохранил его историю. Феликс видел граффити на знакомой стене — всё так же неровно выведенное «RÊVE», и почти рассмеялся. Ему хотелось выйти прямо сейчас, побежать вперёд, не думая ни о чём. Просто быть, просто чувствовать ветер в волосах, просто… снова стать частью этого города. Он прижался лбом к стеклу, как будто мог сквозь него проникнуть в этот мир. В тот, по которому скучал, и с которым его насильно разлучили. — Я вернулся, — шепнул он, и не знал, к кому обращается. К Авиньону. К себе. К тому, кого всё ещё любит. Или ко всему миру сразу. …⚶… Феликс жил в съёмной квартире, как и раньше. Работал в швейной мастерской при театре: отпарывал, подшивал, чистил пуговицы, гладил. Никто не знал, кто он. И он не говорил. Он почти не улыбался, но руки работали уверенно. Стежок к стежку. Он снова начинал строить себя с нуля — из ткани, швов, своей мечты. Вечерами он рисовал знакомый образ, сидя у окна. Иногда вспоминал голос. Иногда воображал их внезапную встречу. … Однажды Ли засветился на любительском показе в Париже. Показ был экспериментальным, нужно было собрать образы для авангардной сцены из подручных материалов. Он сделал это за ночь. Из тряпок, обрезков, старой шторы, похожей на ту самую. Он ожидал шквал критики, но после тяжёлого показа он слышал лишь одно: «Это… дико, но гениально. Кто это сделал?» Имени его никто не знал. Но как же ему представиться? Отчасти, он всё ещё был тем самым мальчиком, который не хочет взрослеть, «Ликси» жил в нём по сей день, но он не мог быть им вечность. — Феликс… Я — Ли Феликс. Вскоре это имя зазвучит. … Ему начали поступать предложения по работе, предлагали и модельные съёмки в том числе, звали на встречи, начали беспокоить газетчики. Его образы заметили. Кто-то с улицы, кто-то из редакции журнала, кто-то из мира, к которому он мечтал прикоснуться с детства. Толь вот где бы он ни оказался, он не говорил о прошлом. Никому. Только себе шёпотом, в подушку: «Я поднимусь выше, чтобы однажды ты увидел и узнал меня». Он не забыл. Ни того, кто однажды принял его. Ни себя того времени. … И вот, в один из дней, на съёмке, он увидел знакомый силуэт. Человека в чёрном пальто, с книгой в руках, и профилем, который он рисовал сотни раз. Он не подошёл. Просто посмотрел вслед. Сердце выдало один мощный толчок. А затем он вернулся к работе. Потому что они обязательно встретятся, но не сейчас. Сейчас он ещё строит мост. Из ткани, из своего влияния, из веры. …