Часть 1

Лёгким, совершенно небрежным движением пальца я оттягиваю бегунок бензопилы, заставляя сей предмет в моих руках с гулом завибрировать, режущую цепь начать двигаться и медленно, словно бы оттягивая удовольствие, с животным блеском в глазах приближаться к твоему беззащитному, нагому телу. Острые зубчики цепи впиваются в твою нежную, поистине похожую на фарфоровую, плоть, прорывая её и вгрызаясь всё глубже, пожирая нежное мясо до самой кости, отделяя твою левую руку, чуть ниже самого плеча, от остального туловища. Боль, ах, боль, я верю, что она была поистине ужасающей! Сам факт того, как ты взвыла от самого первого касания бензопилы, вплоть до сего момента, продолжающейся бесчеловечной пытки. Твои крики тонули в бетонных стенах этой комнаты, твоя алая кровь, словно бутоны сиерасцветённого ликориса, распускалась по стенам, разрастаясь всё дальше, но в конечном итоге с, кто-то бы зазначил что противным, однако я считаю совершенно иначе, хлюпом, хлынула на пол. – Тебе, наверное до ужаса больно, да, милая? – нежный, приятный на слух девичий голос гулом отскакивал от стен, посылая безжизненное эхо гулять по коридорам пустого, и уже давно заброшенного, дома. – Не стоит корчится. Не стоит кричать. Какой в этом толк? – девичья рука ложится на щёку потерпевшей, на несколько секунд заглушая её крики, однако, никак не усмиряет и не облегчает чужую боль. Сердце последней бешенно стучит, бьётся в её груди, как будто хочет выпрыгнуть, вырваться наружу от сей преиподней наяву, оказаться подальше от этого жестокого и, совершенно не знающего никакого сострадания, существа перед ней.– Научись принимать эту боль, – снова нежный голос, зачаровывает, ласкает, а может и задорно прорезает, жертва уже не знает; чужой слух.– Однако, не торопись... – на губах мучительницы алым пионом расцветает усмешка. – У тебя будет достаточно времени попрактиковаться... * – Научись подавлять её, – вкрадчиво, ласково поговаривает всё тот же девичий голос, заглушающимся дикими, страдальческими криками юной жертвы, и гулом бензопилы, остриё которой отделяет правую ногу, чуть ниже колена, от всего юного, кое-где уже изуродованного, туловища. – И прятать глубоко внутри себя. Ой! Ну что ты, не плачь! – девушка откидывает бензопилу в сторону и становится на колени перед своей жертвой. Голубые, беспощадные и... Я бы не назвала их человеческими, глаза, внимательно изучают, сканируют сначала лицо своей, до смерти любимой, жертвы, а после скользят совсем ниже, замечая обрубленную по плечо левую руку, которая небрежно валялась где-то в луже крови, уже сформировавшуюся, налитую грудь, кое-где украшенную синяками и алыми укусами. Впалый живот был испрещен в крови, впрочем, как весь таз и всё, что было ниже. Однако, правая сторона туловища была гораздо интереснее... Как минимум, тот факт, что нога, которую ещё несколько мгновений назад, распиливала мучительница, ещё не была оторвана от остального туловища... – Смотри на меня, – завороженно бормочет сладкий, девичий голос, обладательница которого приобнимает жертву за шею, слегка приподнимая голову последней и вынуждая направить измученный, усталый, и наполненный едва ли выносимой болью, взгляд карих глаз на неё. Вторая же рука делает свой путь самими кончиками пальцев вдоль по всему телу, то щекоча под ключицами, то игриво щипая чужой сосок, то пробегаясь кончиками пальцев по внутренней стороне бледного, однако измазанного в собственной крови жертвы, бедра и наконец спускаясь до конечной точки своего недолгого путешествия. Рука крепко обхватывает едва ли держащуюся, на небольшом, ещё не распиленном кусочке свежей плоти, ногу, резким движением, однако не с первой попытки, отрывает чужую ногу от туловища. Ох, крик был просто сумасшедшим. Звук заглушила лишь рука мучительницы на пересушенных устах жертвы и тяжеллая, железобетонная дверь. Оторванная конечность была фривольно откинута куда-то в сторону, а крайне заинтересованный, завороженный и трепетно влюбленный взгляд, горящих, отливающих чистым, голубым небом, после непроглядного тумана, бирюзовых глаз потупился лишь на, заплаканном и искажённом от дикой боли, миловидном лице своей жертвы. – Эй, эй, эй!! Не отключайся, – раздалось пару отрезвляющих хлопков по щеке, однако должного результата они не оказали, оставаясь лишь бесполезным движением против чужого измученного организма. Бензопила была заглушенна и с оглушительным грохотом откинута в сторону, где уже некоторое время покоилась свежеоторванная нога. Чужие нежные руки, самыми кончиками пальцев ещё некоторое время поглаживают едва тёплую, забрызганную кровью, щёку; ласково баюкают свою жертву, в просто смехотворной, нелепой попытке успокоить. – Я облегчу твои страдания.. И мы... Станем единым целым, – трепетным шепотом щекочет чужое дыхание бледное ухо, оставляет легкий поцелуй на самой мочке и вновь дразнит одним лишь вкрадчивым шёпотом.– Ты рада? Аккуратный нос мучительницы утыкается в шею жертвы, полной грудью вдыхает её аромат и, его(носа) владелица, откровенно наслаждается этим, обвивая свои руки вокруг шеи пострадавшей и всем своим невинным, хрупким телом прижимаясь к ней. С уст слетает сладкий, до самого предела возбуждённый, нетерпеливый стон. Бёдра обхватывают чужую неповрежённую ногу и женщина, полностью седлая свою жертву, начинает делать плавные движения взад-вперёд, нетерпеливо стимулируя свои, уже до предела распалённые, крайне нуждающиеся, чувствительные точки, наконец отпуская себя и позволяя громким, до ужаса вульгарным и похотливым стонам слетать с губ, с каждым новым воскликом ускоряя, итак размашистый, темп, буквально вколачиваясь в нетронутое бедро пострадавшей. Тяжело дыша и протяжно, распутно, до потемнения в глазах, выгибая спину, мучительница достигает яркой кульминации, заглушая свой шумный восклик резким поцелуем на чужих устах. Тело последней уже давно не реагирует ни на её касания, ни на все другие действия мучительницы, находясь уже где-то явно не в этом жестоком и порочном, гниющем месте, где-то абсолютно далеко-далеко, на грани своей желанной утопии. – Ты прекрасна, – восхищённвй вздох.– Твоё тело идеально. Просто больше, чем идеально, – восхищённо, некогда зачарованно, метаясь, захлебываясь в бешенном, всепоглощающем чувстве эйфории, шепчет женщина, шумно дыша и позволяя мутному рассудку взять вверх над собой, трепетно укладывая свою голову на чужое, уже начинающее отходить от тепла, бледное плечо. – Что-то я совсем распоясалась, да, милая? – через некоторое время дыхание мучительницы пришло в норму и на смену ему пришёлся хриплый смех.– Ты голодна? Хочешь чего-нибудь перкусить? – вопрошает она, с нежностью заглядывая в чужое лицо и сталкиваясь взглядом лишь с мутными, смотрящими в пустоту, безжизненными глазами. Бабочки в животе замахали своими, сеящими люьовь, крылышками с двойной силой, заставляя мучительницу в умилении обнять жертву ещё бесчисленное количество раз, прежде чем сей вид не станет оказывать на неё подобного эффекта.