1 глава.

Музыканты настраивают аппаратуру после исполнения очередной симфонии для репетиции балета. По всей видимости, они играли Чайковского для артистов, которые выполняли моменты, которые не совсем удавались в недавнем исполнении полного спектакля. В тишине четко был слышен шелест листов с нотами, пианисты переставляли тетради на столе возле них, в партитуре рылся дирижер. Собираясь физически и морально на проигрывание новой увертюры, весь оркестр усаживается на свои места, поправляя инструменты вокруг, вспоминая ноты и следя за сценой, в ожидании новых танцоров. Пока в зале шла эта подготовка, Оливер и Готье проникли внутрь, наблюдая за пустой сценой с самых дальних рядов. Они тихо перемещались на цыпочках ближе к левой части зала, спускаясь ниже, занимая скрытые ряды. Есть определенные места, куда артисты редко смотрят, Леон сосредотачивал взгляд в основном на правой стене помещения. Да и более того, выполняя усердные и быстрые в ритм фуэте, ни у кого не было времени следить за залом, для этого там и были охранники. Скэриэл по просьбе Леона присоединился к его тренировкам, помогая с упражнениями физически, а то и морально поддерживая. Когда выяснилось, что никто не сможет заменить старого партнера Кагера, тот весь вечер говорил об этом с Лоу. На следующий день полукровку утвердили как нового выступающего. Конечное решение было не лучшей идеей, но, может, Леон хотел дать ему то, что ему тоже было по душе. Если уж сцена и принадлежала Леону — что духовно, что практически — то он был готов всегда разделить её с настоящими мастерами. Скэриэл не был таковым, но его навыки поражали Леона. Готье ему однажды сказал, что Лоу и души не чает в балете, и, хотя балерун абсолютно не сомневался в этом, после пары встреч и диалогов о некоторых спектаклях его мнение кардинально изменилось. Вспоминая первичную предвзятость к новому другу Готье — полукровке, Леон мысленно улыбнулся, стоя сейчас за кулисами в ожидании своего друга. Лоу за эти пару недель помощи Кагеру от слова совсем не вымотался, но хотя бы проявил человечность, когда сам начал на полной мощности тренироваться, подавая признаки умирающего лебедя. Леон в ином случае думал бы, что тот правда вампир. Долго уговаривать Скэра не приходилось, он всегда был открыт к просьбам друзей, даже Оливии. Она тоже начала воспринимать его как приятеля, хоть и не взирая на то, что для остальных он, пожалуй, значил много. Леону он приходился настоящим другом и опорой, Оливеру — лучшим другом и интеллектуальным собеседником, а Готье так вообще являлся парнем. Точнее сказать, возлюбленным. Оливер каждый раз хохочет с замечания Леона «не называть их так», ибо они ещё не в отношениях и вряд ли знают о чувствах друг друга, но Брум на это лишь отмахивался. Лоу отлично справлялся в роли помощника, но когда он вышел на сцену впервые как партнер Леона… Наверное, каждая девушка хотела бы быть Одеттой, а он — Зигфридом. Только вот Кагер забрал его к себе, но в другую пьесу. Они выбрали довольно непопулярную пьесу в мире, разве что симфонии, написанные для неё, были известными, но никак не сама постановка. В исполнении, признаться честно, Скэриэл и Леон были похожи на близнецов, как Одетта и Одиллия, только с абсолютно другим умыслом. Скэриэл подбежал к Леону, оценивающе осматривая сцену. На полу простирался мелкий свет, без основного и даже дополнительного освещения. Мощность прожекторов была заметно уменьшена, соединение разных оттенков от нескольких отражателей создавало эффект лунного, а не дневного света. Никто так и не видел их тренировки и даже движений, разве что Лоу мог демонстрировать Готье свои новые выученные движения, но, как тот сказал Кагеру, он даже не подаёт виду, что усердно сутки напролет занимается балетом. Внешние данные Лоу были невероятно внушительными. По сравнению с другими полукровками, Леон видел его моделью, хотя сначала старательно отрицал подходящий тому смокинг, в котором тот пришел на выступление впервые вместе с Готье. И разница в мышцах у Лоу стала довольно велика, особенно по сравнению с годом назад, когда они почти не взаимодействовали, но Леон всегда замечал его мучительно худое состояние. Хотя бы волнение Готье по этому поводу заставляло задуматься об источнике таких перемен в теле. Отныне у Скэра очень видны мышцы, больше всего в ногах, как это бывает у балерунов. Хоть он и не занимался балетом, как Кагер, всю жизнь, но выглядели они анатомически очень даже похоже. Это одновременно и смущало, и расстраивало Леона. Талант Скэриэла, подкреплённый частыми репетициями, сейчас, можно сказать, приносил плоды. Их вечные, довольно изнурительные тренировки с утра до ночи вдвоём привели их не только к заметному похудению и стремительному росту мышц, но и к схожести во внешности. Скэриэл сжал плечо Леона в побуждении к выходу — это их последний выход на сцену, как на репетицию. В зале помимо оркестра никого не было, музыканты всегда ощущались как стулья без зрителей, поддержка которых будто помогала. Стыда и неловкости не было, а перед самим Лоу стыдно Леону не было и подавно. Они видели друг друга в максимально разных ситуациях, даже мастер не всегда замечал всего, например, нахлынувших слёз Кагера. Зато Скэриэл всегда сочувственно наклонял голову и смотрел в упор, чтобы передать через глаза поддержку. Вряд ли Леон ощущал такую же связь со своими прошлыми партнёрами по выступлениям. *** Вытягивая руку из длинных штор, Леон подаёт знак оркестру, чтобы они готовились к исполнению первых нот. Вставая в правильную позицию, они принимают одинаковые силуэты. Скэриэл всегда будто бы становился тенью Леона, но никто из них не воспринимал это за оскорбление. Лоу каждый раз повторял, что «главная звезда тут и так Леон», а Кагер в свою очередь просто повторял пьесу, где и была такая суть. На лице у Скэриэла мелькает последняя короткая ухмылка в знак одобрения, и их взгляды напрочь закрепляются на стене вдалеке. Под ещё продолжающуюся тишину парни на носках выбегают, привлекая внимание воодушевлённых музыкантов своими нарядами. Они впервые предстали в костюмах, которые были разношены заранее, но без посторонних лиц. В центре парни останавливаются и закрепляют позу: переплетение вытянутых стоп, головы, устремлённые вверх и набок, а также округлые руки снизу, создающие фигуру в воздухе. Готье и Оливер не сразу слышат лёгкий топот пяток парней, но сейчас, под гулкие удары музыкантов, отрываются из другой реальности и возвращаются в свою. На всякий случай оба напряжённо подвигаются вглубь спинки сидений, высовывая лишь глаза из-под кресла спереди. *** Готье казалось, что его незаинтересованность в балете отразится на просмотре постановки с участием друга, когда они придут полностью собранные всей семьей в театр. Это было бы неуважением, он беспокоился за свою невнимательность. Но сейчас, оказавшись скрытыми под другими сиденьями, он с пристальным вниманием изучает каждый сантиметр упругого тела перед собой и каждое плавное движение руки. Серые глаза раскрываются в ошеломляющем удивлении при виде выхода и закрепления позиции парней, а Оливер рядом судорожно хватается за спрятанное плечо Готье. Оба обескуражены видом двух балерунов. Пару секунд в тишине длятся вечность, что только помогает чистокровкам изучить объекты и отложить их в памяти лучше и на дольше. Как можно дольше. Готье определённо нужна картина, где Скэриэл томно смотрит из-под ресниц в пустоту, будто на что-то очень великое, одетый в абсолютную кромешную темноту. Именно разность костюмов и внешних данных вызвала изначальный «Ох» у обоих зрителей. Леон, полностью светлый и невероятно чистый, излучал тепло, а Скэриэл рядом с ним был как чёрная дыра. Чёрные матовые колготки облегали все мускулы накачанных ног, которые Готье даже не успевал толком заметить. Лоу всегда ходил в джинсах или уютных ему домашних штанах, скрывая красоту своих бёдер. Сейчас Хитклиф лишь хотел коснуться этих мышц, может быть, даже разгладить, как шрамы, скрыть от глаз будущих зрителей. Он слышал что-то о том, что артистам шьют костюмы из специальных тканей, чтобы передать всю упругость мужского тела. Но не настолько же, чтобы каждая мышца создавала такой рельеф, а пресс был виден даже сквозь черно-серебряную жилетку. Подтянутые икры и бёдра завлекали всё внимание на себя. Если у Леона руки были худые и изящные, словно он не прыгал невероятные кабриоли, а оттачивал округлость рук — при каждом взлёте Кагер начинал порхать, делая прыжок и выше, и больше, а руки развивались, как у бабочки, — то в это же время Лоу был почти что противоположностью: он делал больше упора на силу и тяжесть, заметно обгоняя Леона в размерах мышц. Леон мог обвить своими руками и создать эйфорию, об этом обычно и говорил Оливер Готье, но его внимание было устремлено только на мощь ладоней Скэра. Это не мешало ему выглядеть так же изысканно на сцене, как Леону, но Готье уже понимает, кто его любимый артист и что ему нравится в балете больше всего. Первые звуки мелодии прошли мимо движений, а когда ритм начал набираться, а музыка заиграла родными нотами, Скэриэл поменял позицию, перемещаясь с носков одной ноги на другую. «Хотя бы тут он не в разноцветных носках», — думает и улыбается Готье. Волнистые блондинистые волосы Кагера завязаны в пучок, позволяя насладиться выражением его лица ближнему Оливеру. Тот облизывает губы как ненормальный, но вряд ли сам Готье выглядел лучше. У Скэриэла локоны перемещались слева направо, в такт движениям тела, кудри на лету прикрывали хмурое лицо. Руки плавно переходили от одних округлых движений к другим, отдаляясь друг от друга, создавая причудливые узоры в воздухе. Готье не следил за ними, пытаясь уловить лицо, скрытое волосами; лишь иногда глаза открывались ему, показывая артистичную наигранность. На Лоу была пышная белая рубашка, плотно облегающая тело под жилеткой, с рукавами, объёмными, как облака. Шея открыта, пуговицы лишь снизу рубашки, прикрытые тёмной жилеткой, а воротник свободно открывал взору острые ключицы и крепкую шею. Туда хотелось прильнуть, уткнуться носом, обвить руками или прикусить неплотную кожу чуть ниже, а затем извиниться за резкость мягкими губами. Скэриэл бы разрешил так сделать. Он бы точно попросил ещё раз. Начиная перемещаться по сцене, парни выполняли сложные па, непонятные взгляду Готье. Он знал крайне мало о балете и теперь жалел об этом. Ему хотелось оценить мастерство Лоу, похвалить его, восхититься сложными движениями. Всё, что делал Леон, казалось верхом мастерства, особенно если вспомнить неуклюжие попытки Брума повторить хотя бы одно движение. Хитклиф не верил, что Оливер когда-нибудь научится хоть чему-то в балете, но раз уж Скэриэл смог… Готье всегда восхищался им, своим любимым — талантливым и умным. Даже простые шаги в его исполнении казались волшебством, завораживали, хотелось смотреть вечно. И только на выступление Скэра он мог смотреть бесконечно. Только на балете с участием Скэриэла Готье не уснет и не будет скучать. Каким бы грубым ни казался порой Лоу другим, для Готи он всегда представал как сама нежность. Сколько бы плохого ни слышал он в сторону друга, Скэр всё равно всегда оставался таким же, как раньше. Готье часто мог слышать, как злится или ругается Лоу, даже на близких людей, но сам всего один раз получал повышенный тон. То ли Скэриэл был таким настоящим, то ли лишь Готье значил для него так много, что тот даже перечить не мог. Скэриэл называл его другим. Особенным и желанным. Даже когда выяснилась вся правда, он ничего не сделал, лишь обнял, отныне постоянно был рядом и никогда не отстранялся. И Скэр говорил, что это выступление в каком-то смысле существует благодаря Готье. Он напрочь думал, что это дружелюбие для Леона… Частое отсутствие Лоу дало ясно это понять: он всегда был на тренировках, Кагер сам это подтверждал, но они не разрешали Хитклифу там присутствовать, как и Брумам. Часто Скэриэл возвращался поникшим, будто только что плакал, тогда они просто засыпали вместе, отдыхая в объятиях друг друга. В конце концов, Скэриэл признался однажды, что хочет, чтобы Готье увидел его перфоманс. Сейчас он видит и понимает, к чему это всё было. Скэриэл выглядел божественно, он играл роль, как актёр. Сколько раз Готье видел шуточные представления друзей с его участием, где они изображали каких-то исторических личностей — сейчас перед ним выступал настоящий артист. Готье обожал эту черту в Скэриэле — уметь и знать всё. Он был слишком. Слишком прекрасным. Слишком часто и слишком в сердце. Прыгая каждое гранд жете, оркестр подпрыгивал в звучании, заставляя сердце бешено колотиться, волноваться так сильно, будто что-то случилось. Напряжение нарастало, витало в воздухе. Не то чтобы Готье увлекался классической музыкой, но намеренно прогрессирующий звук четко передавал кризис в произведении, оказывая на слушателей давление. Готье крайне редко испытывал это чувство, может, от страха нередко, но в основном все больно бушующие чувства в душе отдавались от Лоу. Когда Готье поцеловал его впервые — так случайно и непростительно, но так желанно для обоих. И последующие признания в откровенностях Скэриэла давались сердцу с трудом, но Готье не отталкивал. Даже при мольбе об ещё одном поцелуе он поддался — то ли кровожадному Лоу, то ли жадному себе, который, признаться честно, сам таил страсть прильнуть к губам Скэра. Как бы трудно ни давались эти ощущения, с какой бы остротой ни вонзались в тело, Готье был благодарен. Они смогли переварить их и не избегать, а просто принять, как любовь. Как только закончится представление, Готье точно подбежит к Скэру, поблагодарит за то, что так и не упоминал, хотя хранил это в сердце. Просто поцелует и просто будет рассказывать, как красив тот, когда так старательно прыгает разновидности жете и соте. Не сосредоточенный на выступлении, Готье всё ещё переживает за своё маленькое понимание происходящего на сцене. Пот уже мельком струится по лицу Скэриэла, сходясь на острых скулах, взгляд приобретает больше усталости, но скорость никак не меняется. Готье надеется, что тот рад тому, чем занимается прямо сейчас, что это не так больно и Лоу никак не пострадает, как это обычно бывает. Частые негодования по поводу здоровья заставляют сочувствовать и переживать за него ещё больше. Парни уже давно сели обычно, судорожно вжимаясь в подлокотники от происходящего, понимая, что слишком внимательные парни точно не станут всматриваться в зал, отвлекая себя от репетиции. Видимо, зря. Плавный взгляд Скэриэла обхватывает весь зал, когда тот чисто случайно останавливается на чистокровных в правой части перед собой. Готье боится услышать потом возмущения, что помешал или создал неловкость, а то и вовсе Лоу мог сейчас остановить тренировку. Но он лишь нежно улыбается, глядя вдали на Готи, рукой ловко махая так, чтобы это не было полностью далеко от хореографии. Оливер будто и не замечает этого, он всё время топал ногой под собой, сминая собственные губы, как антистресс. Видимо, искусство и Леон в едином целом его заводят больше любого разговора об «Илиаде». *** Готье помнит взор Скэриэла на стену, когда нога того только начинала развиваться в воздухе, отталкиваясь плавно и резко от деревянного пола. Лоу прислушивался к родной мелодии, ловил каждый импульс ушами, которые невольно дёргались при определённых нотах. Он явно выучил движения под ритмы музыки, что было видно отчётливо, так как спокойствие и ноль неуверенности играли на его лице. Казалось, что это он движется за музыкой, улавливает каждый инструмент и упорным трудом запоминая все ноты, будто сам наигрывал мелодию на скрипке. Но на самом деле это Скэриэл вместе с Леоном руководили всем в зале. И сценой, и мелодией, и вниманием зрителей, даже если их было всего двое. Носки ног в глухом скрипе и стуке пола перемещались, сначала делая отдёргивания напряжённой стопы от икры до пола — так называемое *frappé* –, держа в эти мимолетные секунды руки раскинутыми. Прямо так же делал Скэриэл, когда Готье зазывал его в объятия, отчего по груди разливается приятное тепло, а разум бурлит. Сейчас Скэриэл выглядел в такой позе, как лебедь — невинный и прекрасный, хотя его персонаж говорил о том, что при кульминации раскроются потусторонние факты. Чёрный цвет отображал «зло», что было довольно искажено, ведь от Леона, чистокровного по рамкам общества, исходило точно такое же приятное сияние, как и от Лоу. А может, его мог чувствовать только Готье. Переходя из недавней позиции в глубоко посаженное *tombé*, одна рука гармонично подхватывает воздух, создавая округлость, более выраженную, чем та, которую отображал Скэриэл в первой позиции двумя руками сразу. Мелодия всё ещё спокойная, стоит потерпеть, а точнее — насладиться, прежде чем она зальётся оттенками тревоги. Посадка головы с гордой меняется на закрытую, будто изображая что-то недостижимое и непорочное. Лоу тихо прикрывает веки, отдавая все свои знания на исполнение движений. Готье замечает вновь Брума, который в точности передает лицо Леона. Скэриэл не передавал ту же созерцательную мимику, что была у Кагера, казалось, абсолютно всегда. Брови Леона сходились на переносице и тянулись вверх, выражая самое ослепительное чувство для беспокойного Оливера. Он будто расслаблялся под тихим дыханием Леона, просто стоя рядом, а сейчас ловил все космические сигналы от него, будто не было больше никого. На него танцы действовали как колыбельная. Вновь берёт на себя всё внимание кружащий Скэриэл, делая быстрые и мелодичные перевороты. Самое лучшее, что можно было увидеть — это закрытые глаза, которые полностью властно ориентируются в тёмном и закрытом помещении внутри своего мира. Скэриэл, возможно, в первый же день выучил всю сцену, каждое натоптанное место, где краска слезала с дерева быстрее всего. Сейчас он парит вокруг всей сцены вместе с Леоном, выглядя как ангел — такой же лёгкий, воздушный и откровенный. Мощные ноги больше излучали элегантность, а напряжённые икры больше не выглядели такими. Сейчас по телу Скэриэла струилась будто лёгкая выдержка таких высоких прыжков, они похожи на *tombé coupé jeté*. Готье хотя бы был уверен в том, что этот вид *jeté* не имеет такого же высокого взлёта, как у *tours en l'air*, которые обожал Кагер, но эти скачки кажутся одинаково невероятными. Он бы во всяком случае вряд ли сделал так же хорошо, как Скэриэл. Пока его руки струились по две стороны и сгибались в локтях, он единожды прокручивал корпус, а в самом прыжке соединял пальцы в замке, разомкнув их так же быстро, как и сплотив прежде. Ноги в воздухе создавали небольшой шпагат, не полностью выгибая ноги для полноценного расхождения бёдер. Наблюдая за развивавшимся по невесомости балеруном, закреплялось чёткое убеждение, что тому совсем несложно, что Лоу делает это тоже ежегодно, как и Леон. Но еле заметные струйки пота на висках отображались под туманным светом, ресницы редко раскрывались, всматриваясь в эти же источники лучей от небольших прожекторов. На лицо мягко ложился блеск, чёрные глаза напоминали о светлых коричневых радужках, когда под углом сами зрачки поддавались освещению. Обычно Скэриэл смотрел в глаза напротив ловко и шутливо, иногда игриво, иногда страстно. Так было всегда. Редко Лоу о чём-то просил, разве что… поцелуев, но их Готье без задних мыслей ему даровал, будто отдавая часть души. Чуть что, и Хитклиф ответит «да», как это сделал однажды Скэриэл, пообещав быть вместе всегда, даже если нарастающая революция их попытается разлучить. Готье верит. Он видит открытые и усталые глаза Скэриэла, всматривающиеся в его серые, после прохода по всем местам в рядах слева направо. Гулкое чувство внутри растёт, трепещет и вырывается в лёгком жесте кивания, совсем незаметном. Улыбка у Скэриэла не зловещая или хищная, к чему оба парня привыкли, а нежная и ласковая. На лице читается покой всё время, что за ним наблюдают чистокровные, но только сейчас Готье видит своё отношение к Лоу, влияние на это выступление и танец. Этому уделяли много сил и времени, и ради чего? Чтоб Готье влюбился ещё больше. Все планы Лоу работают так же превосходно, как швейцарские часы. В долгожданный ответ виднеется смущённая улыбка, адресованная артисту. Он отвлёкся, но из образа не выходит. Мало ведь кто так сможет. А затем Лоу обернулся в своей обычной артистичной манере, не домашней, а именно актёрской, которую распознал и закрепил в своём сознании Готье, наблюдая за подобием лебедя, словно сталкер. Прошло минут 20, кажется, а то и меньше. Звучит та самая особенная мелодия, которую мог узнать каждый, кто хоть раз был на балетном выступлении. В душе всё утихомиривается. Следом по огромному барабану раздаётся ужасно громкий звук, набирая ритм, за которым следуют другие инструменты. Скэриэл до боли откровенно прогибается в спине назад, устремляя руки за собой, из его лёгких где-то далеко вырывается тихий всхлип. Оливер бы помер, если бы согнулся так. Хотя бы наполовину. В полсилы. Ещё держась за Леона и Готье. И вскрикивая матом. Драматический накал отображается в следующих быстрых движениях, которые стараются поспешно выполнить Скэриэл и Леон, полностью погружаясь в события пьесы. Готье, к большому сожалению, понятия не имел всё ещё, о чём была постановка. Но чувствительные глаза Кагера передавали жуткую боль, вперемешку с отстранённостью, пока в глазах Лоу читалась пустота. Они вновь вернулись в центр, откуда начали, встали в немного открытую позу, и взгляд снова остановился на стене. Зрачки у обоих старательно расширяются, как и сами глаза, окутывая бетон напротив: с одного взгляда — сожалением и печалью, а с другого — злостью и местью. Узнавая знакомый по взору Адама из картины Микеланджело, Готье впечатляется ещё больше: Скэриэл был действительно хорошим актёром. Как бы хотелось видеть такого тёмного друга лишь в рамках спектакля, никогда не расставаясь с родным взглядом. Чужая неприязнь тихо бьёт по ушам, вместо мелодии в раковинах Готье становилось тихо. Но собственное кровопролитие отдавало в те же перепонки. Это полностью разделяло внешний мир и чувства Готье, создавая собственную вселенную. Готье вновь думает, что хочет видеть одного Скэриэла, а не подобие лебедя, которого он играет. Эта месть в глазах не пугает, но очень даже напрягает, отчего лоб хмурится и глаза на пару секунд прикрываются. Сквозь отстранённость и эту наигранную сторону друга Готье слышит резкий топот по сцене, пятки артиста отбивают быстрые движения. Лоу бы выглядел сейчас невероятно красивым и притягательным, только если бы Готье не видел его настолько другим. Это чувство прожигало грудь, вызывая желание вернуться домой. Готье выглядывает из-под ресниц, слыша прекращение симфонии и яркие аплодисменты рядом. Он не уснул, но на пару секунд выпал из этого мира. Оливер улыбается во все зубы сцене, скорее Леону и Скэриэлу, но больше Леону. Зрачки возвращаются туда, откуда они в последний раз ушли. Скэриэл нежно улыбается включённому в происходящее другу, но его взгляд переводит на себя Леон, который даёт «пять». Кагер распускает волосы, и Скэриэл невольно взъерошивает ладонью его белые локоны, а сам собирает небольшой хвост кудрявых волос. Значит, вот как выглядит дом. Весь вспотевший, красивый, с резинкой на чёрных кудрях, усталый от долгого выступления и весь в предвкушении реакции чистокровных. Брум тянет за собой Готье, пока тот всё ещё витает в облаках. Он желает вернуть себе прежнего Скэра, что и получает. Обсуждения парней прерываются, когда на Леона налетает с объятиями Оливер, расцеловывая того в шею. Кагер даже позволяет это и лишь немного крутит их телами, прижимаясь сильнее. Скэриэл, наблюдая за весёлыми парнями, переводит голову в сторону Готье. Вновь улыбается. Так же лучезарно и открыто, мило, на этот раз с нотками игривости. Он раскрывает руки для объятий, подходя к светловолосому ближе. Хитклиф опережает его инициативу и бросается в грудь, вдыхая родной одеколон. Голова Готье прижимается к шее, а руки обвивают талию, прямо как Оливер сейчас обнимает Леона. Лоу устремляет одну ладонь на спину друга, а другую на его волосы, поглаживая их и прижимая чуть сильнее. Пару секунд в таком положении, и Готье отстраняется, быстро берёт лицо напротив в мягкие ладони, прильнув губами к родным. Кожа на боках Готье скручивается под пальцами Скэриэла, пока тот сжимает их в крепкой хватке, будто специально, чтобы оставить след. Он отвечает на поцелуй, переводя обычное прикосновение тканей в жаркое смятение нижних губ, завлекая Готье к углублению и просачиванию его языка в свой рот, давая всю свободу его фантазии. Пока Оливер что-то рассказывает Леону позади, видимо, нахваливая выступление, которое он и заслужил, Готье их не слышит. Он расплавляется под горячим дыханием Лоу, пока тот всё ещё цепляется за талию чистокровного. Воспользовавшись быстрой передышкой при отстранении, он шепчет в губы комплимент, а про благодарность, о которой думал в начале спектакля, и вовсе забыл. Скэриэл выглядел потрясающе, что сейчас, что на сцене во время выступления, это нельзя было не заметить.