Я всё знаю

— Русь, больно! Лёгкий вскрик разошёлся по всей комнате. Картина следующая. В серой тоскливой спальне Даня лежит на постели, а его ноги разведëнные по разные стороны, находятся во владениях рук Руслана. Татуированные пальцы его двигаются внутри резко и безостановочно. Тушенцов мгновенно остановился и удивлённо взглянул на партнёра. Обычно, тому нравился такой подход, темноволосый всегда был невероятно груб и резок в постели, Даню всё устраивало. Тем более, этот интим, единственный и первый, за последние недели три. Почти месяц секса не было. Сейчас инициатором сиего процесса был Руслан. Кашин лежал отрешённо, явно без интереса, сильно зажатый, едва в него можно было вставить и пару пальцев, и то это получилось с трудом. У него даже не встал. Ноги напряжённые, взгляд пустой. Руслан вздыхает, но вида разочарования не подаёт. Чувство мерзкое. — Ты не хочешь. — простая констатация факта. Рыжий попытался что-то возразить, мол всё не так, но мгновенно был заткнут, кротким и спокойным: — Это не вопрос. Это утверждение, Дань. — Тушенцов на удивление спокойно подал ему чёрные шорты и нижнее бельё, которые сам же стянул пару минут назад. Появилась ужасная мысль, будто он заставляет. Он не хотел чувствовать себя насильником. Но мерзкое осознание, что сейчас придётся удовлетворять себя самостоятельно, в очередной раз, его заставляло чувствовать лёгкую злость. — Всё точно в порядке? — Робко спросил Кашин, неловко сжавшись на постели. — Всё норм. Справлюсь сам. — холодно бросил. Данила чувствовал безграничную вину, что не может погасить потребность своего партнёра, но усталость была больше. Руслан чувствовал что, что-то не так. Он не просто это чувствовал или знал, его трясло от одной мысли об этом. Вроде бы убежал в ванную, но дело продолжать уже и самому не хотелось. Что случилось? Он перестал привлекать своего парня? Может заболел? Разонравился? Что? Даня ведь не скажет. ***Ужин был до ужаса неловким. Темноволосый пережëвывал пиццу, которую сам же и заказал, постоянно оглядываясь на сидящего напротив бледнолицого Кашина. — Чего не ешь? Рыжий оправдываться не стал, лишь осторожно взял кусочек из коробки и откусил горячий тянущийся сыр с грубой корочкой колбасы. Он знал, что об этом пожалеет. В его рот только что провалилось столько калорий… Однако, пицца выглядела настолько аппетитно, для человека, редко евшего… Но не успел парень об этом подумать, как почувствовал, что к горлу мгновенно подступает тошнота, подскочил и побежал к белому другу, прикрывая рот рукой. Руслан взволновался, осторожно вставая и подходя к туалетной комнате. — Всё нормально? — заглядывает на полуобороте в дверь и видит, как несчастный стонет от боли в горле, выблевывая чуть ли не желчь. Данилу потряхивало. Он привык вызывать рвоту, но чтоб та проявлялась сама… Неужели всё запущено до такой стадии? Черт, думать надо не об этом, а о том, как оправдываться перед парнем. — Дааань, — слегка тянет имя, чтоб достучаться до паникующего — слышишь? Всё норм? — Да. — неуверенно хрипит. — у меня такое бывает, всё хорошо. Только потом до него доходит сказанное. Он только что своими словами нагнал лишь больше подозрений. И это было заметно, по реакции Руслана, который тут же присел перед ним, кладя руку на плечо. Нездорово так перепугался. — Всмысле бывает? Как часто рвёт? Молчание. Даня не знает, что ответить. Он ведь сам каждый день её вызывает. Тушенцов был готов взорваться от нервов прям тут же, но старался сохранить самообладание, как делал всегда. Не получилось. Сильно дрожа руками, он схватил Кашина за плечи и резко потряс, срываясь на крик. — Я тебя спрашиваю, как часто рвёт? — Че...рез... — хрипит рыжий, сквозь моменты очередного позыва рвоты. — день. Это кстати тоже враньё. Не через день, а каждый. Вопрос, почему тот ничего не рассказывал и ни к кому не обратился, отпал сам собой, Руслан очень хорошо знал Даню. И то, что он ни-ког-да не разговаривает о своих проблемах. — Блять. — хотелось рвать и метать, хотелось втащить самому Даниле от тревоги за него и того, что ему плевать на собственное здоровье. — Завтра же едем к гастроэнтерологу. У Кашина скрутило органы от страха. Легкие потянуло куда-то вниз, сердце было готово выпрыгнуть из груди, оттого колотилось прерывисто, словно его колбасило. Его голос был серьёзен и холоден. Нет. Нет. Только не это. Зубы впились в нижнюю шершавую губу, пальцы перестали чувствовать пространство, голова ходила ходуном. Если врач всё поймёт, Руслан будет разочарован. И очень, очень сильно. Что же делать? Слова крутились в голове бесконечно. Завтра к гастроэнтерологу, завтра к гастроэнтерологу, завтра к гастроэнтерологу… В это время Тушенцов с наушником в левом ухе скролил ленту. Они уже собрались спать, Данила в полуприобнятом состоянии лежал на Руслане, пытаясь уснуть. Получалось плохо. Очень плохо. Конечности словно его не слушались вовсе, в голове только один завтрашний поход к врачу, а голодный желудок, бурчащий на ближайшие три квартиры, только подливал масла в огонь этого недосыпа. Услышавший звук Тушенцов провёл рукой по талии Кашина, сглотнул, обратившись. — Точно не будешь есть? Даня лишь мотнул головой, силой заставляя подавить в себе чувство голода. Живот сильно кололо, что заставляло скрючиться креветкой, хватаясь рукой за больные участки на талии. Руслан пялился в телефон, хотя на деле было желание приглядывать только за Даней. Он ушёл в размышления, смотря на тончайшую талию парня, в задравшейся белой футболке. Худой. Даже слишком. Размышления никак не связывались между собой. То от секса отказывается, то оказывается имеет проблемы с желудком, то за пару месяцев худеет на десяток килограмм. Чуть-чуть рассортировав рассуждения в своей голове, Тушенцов понял, многие вещи поменялись в образе жизни Кашина как раз таки пару месяцев назад. Он почти перестал стримить и выступать, стал спать постоянно, вечно бледный какой-то, уставший, заторможенный невероятно. Естественно, темноволосый замечал резкое похудение парня, но решил, что тот взялся за себя, сам такое говорил. Типа похудеть хочет, не думал Руслан, что он имел ввиду настолько, но худенькая талия, руки как у скелета, всё это выглядело приемлимо и даже красиво. В последний раз, когда у них был секс, Тушенцов был удивлён, ведь впервые увидел весомый такой бугорок на животе Дани. Как давно его живот стал плоским настолько, что член Руслана был заметен? Помнится, темноволосый тогда ещё нажимал на этот бугорок, выслушивая вскрики, и это чертовски возбуждало. А сейчас пугает. Кашину хочется провалиться сквозь землю и заплакать от собственной слабости. Безумно. В голове только три вещи, и одна из них цифра на весах. Где-то 79 кг, кажется. Хотелось добиться семидесяти. 70.00. Такое красивое число. Его пухлые щеки, которые были ненавистны больше всего, пропали уже давно, но на этом остановится он не смог. Постоянные мукбанги, рекламы еды, мерцающие на каждой улочке Питера, Руслан, с улыбкой уплетающий какие-нибудь запечённые роллы, — всё это стало личным кошмаром Дани Кашина. Голодовки, таблетки, слабость, переедания, обмороки и вызывание рвоты ради заветного числа — тоже. Потому что в какой-то момент ненависть к себе пересилила его. От этих мыслей пошли слезы. Даня закрылся руками, стараясь бесшумно плакать в собственные локти, и был прав, Тушенцов ничего не понял, подумав, что свет телефона мешает тому спать. Лишь чмокнул его в макушку, погладил рукой по выпирающим рёбрам, и отложил телефон, наконец погружаясь в сон. Утро. Вернее шесть утра. Тушенцов уже давно подскочил с кровати, успел даже приготовить завтрак, немного поработать за компьютером и поприбраться в их спальне. Пошёл будить партнёра, все-таки в семь уже нужно быть на приёме. Даня едва смог открыть глаза, с трудом пробуждаясь ото сна и постанывая от усталости. — Доброе утро. — погладил рыжую макушку и чмокнул куда-то в лоб. — угу. — лишь буркнул Данила, протирая запястьем глаза. Никакое не доброе. Ещё и проспал он от силы часа четыре. Итак неоткуда силы брать. — Выспался? Молчание. Привычная улыбка одной стороной лица — единственная приносила радость. Руслан, тот человек, ради которого всё ещё хотелось просыпаться, пусть и казалось, что он бросит его в любую секунду. Зачем такой жирный ему? — Вставай, я завтрак приготовил. Но сил встать никак не было. Может сказать, что не очень хорошо себя чувствует? Нет. Это заставит волноваться. Пришлось через силу вставать. Едва доковылял до кухни, Кашин уже чувствовал невообразимый запах жареного бекона и яиц. Он сводил с ума, заставляя течь слюни. Но есть нельзя. Нет. Одна порция такого блюда сейчас — двадцать тысяч шагов и кардио потом. — Как себя чувствуешь? — Тушенцов по видимому уже давным-давно поел, но компанию парню составить на кухне не против. С банкой белого адреналина стоял, оперевшись на подоконник. — Хорошо. — лишь прошептал Даня, нехотя копошась в тарелке. Надеялся заболтать. А может поесть, а потом выблевать? Всё равно Руслан уже знает об этом. Соврать, что снова стошнило. Звучало, как план. Он всегда ел быстро, стараясь, чтоб еда не успела даже попробовать усвоиться. Горло ныло безбожно. Словно его царапали кошки изнутри. Эта боль была всегда, но привыкнуть к ней тяжело, особенно когда вся полость рта повреждена маленькими язвочками. Пальцы тоже были заклеены пластырем. Тушенцов думал, это из-за удара о микрофон, а на самом деле чтоб скрыть следы зубов. Стараясь с трудом проталкивать еду внутрь, Данила за считанные минуты проглотил завтрак, насладиться едой не получилось, но хотя бы не чувствовать всепоглощающего голода, хоть одну единственную минутку уже было раем. — Опять торопишься. Подавишься ещё. — Я всегда так ем, ты же знаешь. Комнату снова поглотила тишина. Темноволосый жестом предложил жестяную банку Кашину и тот, взял, перед этим пару раз покрутив её, пока не обнаружил надпись «зеро». Тушенцову всегда было интересно зачем тот крутит упаковки каждый раз, но никогда не спрашивал. Вдруг рассмеялся и поднялся за небольшим деревянным гребешком. — Видел б ты свои волосы, Лохматик. Рыжий лишь слабо улыбнулся, продолжая пить. Руслан причесал несколько «антенн» — волосинок, выпирающих из рыжей головы, пока не понял, что на его руках остаётся чересчур много волос. Маленькая расчёска вовсе была целиком в прядях. Интересно… У него ещё и волосы выпадают. С чем это, мать его, может быть связано. Говорить о своей находке он не стал, лишь ещё пару раз взъерошил чужие волосы, удивляясь их качеству. Тот всегда ухаживал за ними достойно и понять откуда вдруг такое — выпадение, отсутствие густоты было удивительно сложно. Даниле с напитка кажется стало только хуже и он встал, не обращая внимания на парня, убегая в уборную. Тушенцов не обратил внимания, собирая ключи, карту и другие мелочи в свою чёрную бананку. Спустя минут пять и Кашин подошёл. Точно. Поход к врачу, он совсем забыл. До этого момента казалось, что пронесёт, настолько мозг не хотел в это верить, что отодвигал волнение до последнего. Теперь оно накрыло вновь и вдвое больше. — Умойся там, одевайся, собирайся. — Руслан крутился у двери в телефоне, явно в ожидании. Даня видел всё как в тумане, вот он чистит зубы, смотря в идеально острое прямоугольное зеркало. Хотелось расцарапать себе лицо ногтями. Либо рыжий ненавидел отражение, не желая даже на секунду глянуть в прозрачное стекло, либо рассматривал себя целиком минутами, а то и часами, выискивая всё больше изъянов. Вот, пошатываясь завязывает шнурки вансов. Вот, уже сидит на переднем сидении машины рядом с Тушенцовым, и оперевшись на окно локтем, пытается не дрожать как маленький ребёнок. Лицо как обычно бледное, руки потрясываются, молчаливый на удивление. И Руслан замечает это, подъезжая наконец к «Частной клинике № 4». Сам нервничает не меньше, но самообладание, Руслан, самообладание. Кладёт ладонь на худое бедро, поглаживая нежно. — Не переживай. Тут врачи хорошие, и стоит недорого, сам проверял. Знал бы он, что Даня переживает далеко не из-за квалификации врачей. Чем быстрее они выходили из чёрного Майбаха, чем ближе к зданию подходили, тем больше у Кашина подкашивались ноги. Тушенцов шёл впереди, сначала спросив что-то около стойки регистратуры, затем заранее оплатив приём, за три тысячи, и схватил его за запястье руки, потащил на лестницу к четвёртому этажу. Клиника частная, не похожа на типичные питерские поликлиники, где очередями толпятся бабки, мамочки с детьми и остальное население, где холодные коридоры сияют обшарпанными стенами. Наоборот, всё новое, навороченное. Стены в серых и белых гладких плитках, кабинеты с лаконичными дверьми, вместо очередей пара несчастных человек, заспанных, ожидают на серых стульях. И наконец, наводящая ужас табличка «Гастроэнтеролог». Руслан садится, нога его дёргается. Видит перепуганного Данилу и решает, что его отвлечь важнее собственного стресса. — У тебя ведь концерт через неделю? — М? — первые пару секунд рыжий лишь недоуменно хлопает глазами, пока не вспоминает, концерт. Он просто, черт побери, забыл про концерт. — Забыл что-ли? — слегка смеётся над ним Тушенцов, улыбаясь уголком губ, а потом тревожно вздыхает. — Ты последнее время вообще не сконцентрированный. Невнимательный, забывчивый. Это наводило на плохие мысли, но Руслан быстро расслабился, решив что врач сейчас поможет. Ещё чуть-чуть и Даня затрясется уже всерьёз. Он сглотнул, стараясь отогнать замечание партнёра подальше. Напряжённо положил голову на стену, отворачиваясь от сидящего рядом темноволосого. Вроде проснулся давно, а глаза красные, до сих пор заспанные. Огонёк над дверью мигнул красным, из-за кабинета вышла молодая девушка, а за пациенткой и врач — статная женщина в возрасте, но красивая, волосы осветленные, волнистые, забранные в хвост. — Данила Кашин, вы? — обращается к парням. — Проходите. Кашин уже подумал сбежать и будь что будет, но Руслан вновь взял его ладонь и повёл в кабинет. Светлый кабинет выглядел воодушевляюще, за небольшим столом серого цвета с металлическими ножками сидела врач — Татьяна, рядом небольшая кушетка, стулья, позади шкаф, забитый папками, слева стандартный манекен с достающимися пластиковыми органами и медицинские плакаты на стене, в углу стоят весы, измеритель роста. Тушенцов осмотрелся, Даня не спускал глаз с женщины примерно его возраста, чуть старше. — Итак, пациент, на что жалуетесь? — стандартный вопрос. Он словно потерял голос. — Ну, тошнит там… Часто. Руслан смотрел на парня, массируя его правую руку, будто пытался сказать «говори, рассказывай, я поддержу». — Ещё что-то? Как часто тошнит? Ещё несколько секунд темноволосый смотрел прямо в глаза Кашина, намекая на ответ, но не дождавшись, ответил за него. — Худющий он. Веса потерял, килограмм десять наверное. Говорил, через день тошнит. Женщина кивнула, что-то записывая, а затем после кучи вопросов для анамнеза об образе жизни, питании, наследственности и прочем, попросила назвать рост и вес. С первым проблем не было. 196. Даня не знал свой вес. Он не взвешивался две недели, раньше делал это два раза в день, утром и вечером, сейчас это стало настолько страшным действием, что вещь запылилась в шкафу. — Это не проблема. Снимайте обувь и вставайте на весы. — указав в угол комнаты, произнесла врач. У Кашина вспотели ладони. Блять. Взвешиваться. На глазах Руслана. До того, пока он не добрался до заветной цифры… Нет. Но выбора не было. Сделал лёгкий вдох, выдох и встал. Глаза открывать было страшно. На небольшом экранчике светились драгоценные «82.20». Не может быть… Он набрал? Когда успел? Не учёл парень, что весы колеблются, ломаются и просто не точны от места к месту. Тушенцова передёрнуло. Сколько, сколько? Восемьдесят два, твою мать. Как же это мало. Женщина записала результаты, затем попросила открыть рот, увидев язвы, зубы с явным отсутствием кальция в них, воспаленные слюнные железы. — Да у вас уже видно довольно сильные последствия от постоянной рвоты. — задумчиво сказала она, откладывая в мусорку одноразовую палочку для осмотра. Руслан сильно сжал руку парня. — Однако это симптом многих проблем с жкт. Это буквально может быть всё что угодно. Я бы на вашем месте легла в больницу, на обследование. Всё же, пока не могу предложить вам конкретное лечение, но могу обнулить симптомы. Но вы с этим не затягиваете, ещё анализы вам назначу, там и разберёмся. А пока, проведём пальпацию. Ложитесь на кушетку, оголите живот. Они слушали её слова полностью вникая в них, стараясь не упустить ни секунды. Только пока Тушенцов задумался о больнице и планировал спросить какие-нибудь таблетки, Даня тревожно мечтал лишь уйти отсюда поскорее, выполняя просьбу врача. И вот он уже лежит с задранным лонгсливом и развязанным шнурком спущенных слегка шорт. Врач проверила твёрдость живота, болезненность каждого органа, нажимая на худой живот Кашина, затем вернулась за стол, снимая перчатки, и написала что-то на бумаге. — Назначу вам. Домперидон от рвоты и Аспаркам для набора веса. В нём много магния и калия. Для набора веса…? Для набора веса. Нет, нет, он не станет пить это дерьмо! Никогда в жизни. Первая мысль. Вторая — оглянуться на Руслана и увидеть безумную тревогу в его глазах. — Хорошо, разумеется. Пока врач подписывала какие надо сдать анализы, и в каких дозах принимать препараты на небольшом тетрадном листе, Даня уже сел на кушетку и думал, как отговорить чёртова Тушенцова от больницы и этого дурацкого Аспар... Асп. Да не важно в общем! Он вышел из кабинета никакой. Руслан выглядел злобно, мрачно. Кашин ещё хуже. Шли в тишине, ехали в тишине, пока темноволосый не решился её прервать. — В больницу поедешь. — Нет! У меня ведь… Концерт, точно! Концерт. Через неделю. Тяжёлый вздох. — Значит через неделю поедешь. Спорить Данила не стал, просто отвернулся, решив что это проблемы будущего — потом разберётся. Живот снова крутило от голода. Но Кашин привык к этому. — Дань… — он молчит долго между словами, будто боится посмотреть правде в глаза. — Ты правда, очень худой. Будь осторожнее, ладно? Слова удивили. Худой? Пф, да он врёт, чтоб польстить. — Я набрал три килограмма. Ничё подобного. — буркнул тихо, но недовольно. — Просто обещай быть аккуратней. — Тц. Обещаю. Вскоре по возвращению домой, Тушенцов уехал на студию, занятый делами, оставляя Даню одного, наедине с его кошмарами. Это честно говоря его пугало больше всего, такие моменты, когда его единственная поддержка и любовь уходили чёрти куда, оставляя только пучину ненависти и отчаяния. — Займись чем-нибудь. Постримь там, не знаю. Поешь тоже. Скоро вернусь. Ага. Вернётся он, как же. Кашину хотелось всерьёз избить себя до синяков, разбить в кровь кулаки, отрезать жир на ляшках. Он едва ли мог сделать хоть что-то, но что-то делать надо. Фанаты весь тг ему изнасиловали сообщениями о том, что стримов не было два месяца уже. Нехотя настроил аппаратуру, сел на стул перед камерой и начал свой монолог. Преданные зрители сразу заметили резкие изменения в любимом стримере, но он яростно игнорировал эти сообщения или вовсе просил модеров забанить таких. Промелькнула и пара сообщений про вес… Куда уж без долбаëбов считавших своим долгом сказать, что даже сейчас его жирные щëки никуда не делись, а сам только страшнее стал. Ничего им рассказывать не хотелось. Это не для лишних ушей. Лишь бросил недовольно, мол да, схуднул, с желудком проблемы, сегодня к врачу ходили с Русей и быстро перевёл тему. Вопросов становилось только больше, особенно когда замечали, что тот потягивал воду весь стрим, но люди лишь строили теории. Буквально через час стрима и просмотра великолепного шоу «беременна в 16» Кашин понял, что не может. Стримить дальше не может. Слабость, недосып, давали о себе знать, даже сейчас, стараясь отвлечься от всех своих болей, хрипоты в голосе, ненависти к себе, это всё не давало покоя. Хотелось сдохнуть хоть прям здесь и сейчас. Но не скажешь же чату, что это всё, что они увидят за последние пару месяцев. Пришлось выключить стрим, отмахнуться чем-то вроде «на концерте в спб всё равно скоро увидимся». Главное постримил, как просил Тушенцов, а что дальше уже неважно. Почти сразу лёг спать, перед этим посмотрев пару роликов в тик ток, и пожалел об этом, не успел стрим закончится, как тут же поднялся ажиотаж, фанаты интересовались его состоянием, строили свои варианты заболеваний и событий в его жизни. Да какая им вообще разница? Это не их дело… Уроды малолетние. Слезы вновь накрыли глаза, в процессе чтения комментариев про худобу. Они же врут. Все, каждый, этот, и эти двое тоже, и эта, все. «Он говорил, к врачу ходил, наверное что-то серьёзное» «Ребят, он прям очень худой… Меня это пугает!» «Да подумаешь, даже красивее выглядеть стал.» Пару раз Даня ударил себя, сильно так, по колену, по ненавистному животу, по голове. С теми же слезами его и вырубило. Ближе к четырём-пяти вечера вернулся со студии Руслан, с пакетами, такой радостный. Увидел, что спит парень, да и решил тихо на кухню слинять. Комп открыт, микрофон установлен на стойке, значит всё же стримил. Это хорошо. А вот то, что буквально ничего на кухне было не тронуто заставляло нездорово так напрячься. Тушенцов подошёл к кровати, тихо, осторожно оглаживая чужую, такую нежную кожу руки. Хотелось не просто переживать, заботиться. Хотелось слиться с парнем одним целым и умереть вот так вдвоём в один день. Он лишь чмокнул в ладонь слегка, увидев открывающиеся медленно глаза. — Дань, ты как? — В порядке. — Почему не съел ничего? — Да просто. Ну, знаешь, не хочу. Вздыхает Руслан тяжело, в привычной своей манере сохраняет спокойствие. — Ты только с утра поел. Понимаю, что тошнит, но есть то надо. — Русь… — вдруг очень тихо и хрипло спрашивает. — Ты. Как ты думаешь. То что я вешу. Думаешь, ну. Я нормально вешу…? — Мало, Дань. Очень мало. Набери хотя бы килограмм пять. Ради всего святого. Да он же натурально издевается! Хочет чтобы совсем жердяем стал! Как раньше! Мерзкий, лгун, ещё и. И переживает за него. Следующий приём пищи, клянусь, был готов убить Данилу прямо за столом. Суп, специально мелко нарезанные ломтики, именно такую еду советовал доктор. Безынтересно плавали в нём кусочки моркови, макарон, лука, курицы. Жирный такой, наваристый. Мерзость. — Стримил сегодня? — разговор за поздним обедом-ужином начинает Руслан. Кашин кивает только, мешает бульон по тарелке, пытаясь не блевануть прям туда же. Боль в желудке при виде еды начиналась прям невероятная. Настолько, словно кололо иглами органы внутри. — Мне тебя с ложечки кормить? — Не хочу. Сказал же. Тушенцов шикает как-то неопределённо, садится уже не напротив, а поближе, стул подталкивает и ложку подцепляет, прям в рот суп кладёт. Теперь увернуться не получится. Ну ничего страшного. Отработает. Не в первой такое, погулять пойдёт, пробежечку устроит и мигом сгонит набранное. Первая ложка, вторая, десятая. Часто давится из-за больного горла, но любимого расстраивать не хочется. Ослабленный организм, вот-вот готовившийся взвыть от боли, упасть в долгосрочный обморок от голода, наконец удовлетворён хоть чем-то. И легче становится. И от супа уже не воротит, а прям хочется его. От вкуса слюни текут, а от горячего пара и на душе тепло. Глубокой ночью Даню Кашина накрывает срыв. Он больше не способен. Не способен постоянно голодать. Сейчас словно изголодавшийся волк готов наброситься на любую еду, вот и получается, что сидит на полу около холодильника в час ночи, жадно поглощая пирожные, купленные Русланом ещё днём. Не может остановиться. Один за одним, пока вся упаковка не улетает. В ход идёт всё, что попадается под руку, помидорки, лежавшие без дела, прекрасно! Ой, а вот и старое варенье мамы, тоже съедим. Неважно что. Главное насытится, как можно скорее. Организм не выдерживает напора, пытается выблевать напиханную пищу, но его владелец отказывается от такого предложения. Живот раздувается от еды впервые за долгое время. И осознание, что он уже действительно как самое последнее животное, ест на полу, вокруг упаковок, испачканной рукой во всей возможной пище, лицо в креме от пирожных, вдруг накатывает с головой. Он рыдает, навзрыд, надеясь, что драгоценный Тушенцов не услышит, а даже если услышит, уже плевать. Рыдает, но продолжает поглощать невинные конфеты, хлеб, кефир… Когда это закончилось, Даня хотел убить себя. Живот, переполненный едой, ныл от боли снова, только уже не от голода. Голова гудела, а как оправдывать резкое отсутствие почти всей еды в доме на утро он не знал. Не хотелось, чтобы утро наступало. Но это произошло. Руслан не удивился тому, что Кашин снова был в постели дольше него, спал крепко, с опухшим лицом. Это было частым явлением. Но был определённо удивлён тем, что творилось на кухне. Все упаковки в мусорном ведре, и всё всё съедено. Какого чёрта?! Догадаться кто виновник было не сложно, да и почему тоже. Очевидно, что столь скудное питание как у него однажды приведёт к подобному. Было только жаль, жаль что не уберëг. Недостаточно накормил. На самом деле Тушенцов до ужаса боялся, что однажды тот никак не помогающий лечению просто напросто… Умрёт. Ему неизвестно, что с ним, почему он так себя ведёт, но так дëргало от мысли о смерти или осложнениях любимого. Даня после пробуждения стоял около зеркала, рассматривая себя. Опухшее лицо, от слез, от такого питания, от отёков и большого количества воды. Щëки снова. Снова жирные, как раньше. Живот большой, тяжёлый такой, надутый, как шарик в сравнении со всем остальным телом. Ляшки. Самые ненавистные. До сих пор не ушли. Задирая чёрную толстовку смотрел на себя, пытаясь сдержаться. Сдержаться и не блевануть от собственной слабости. Идиот. Просто идиот. Смотрел и смотрел, пытаясь найти хоть что-то, хоть что-то за что его можно любить. Так его и застал Руслан. В коридоре, перед зеркалом тянущемся с пола до потолка, во весь рост. Тихо подошёл, приобнял сзади, лаская руками талию, положил голову на плечо. — Ты чего тут? — Ничего… — Ночью ты, — замешкался, оставляя большую паузу, пытаясь подобрать слова, а Кашин замер от стыда. — Сорвался ведь? — Да. Извини, если нужно, я куплю. — Да не в этом дело, дурень! Посмотри, до чего себя довёл, организму не откуда ресурсы брать. Ну нельзя же так редко есть, сам же всё понимаешь. Или мне как мамочке, надо следить за каждым приёмом пищи?! Без проблем, будешь у меня жрать, как миленький! — Рус… — Я всё сказал! — крики сменились вдруг милостью, ласковым таким, лёгким, голоском. — Дань, ну я же беспокоюсь за тебя. Все беспокояться. Зачем вот так… Тушенцов не испытывая доли следа ненависти, отвращения, только бесконечное сожаление, медленно вдохнул запах его тела, припадая к ключице, запустил руки под кофту, проводя по животу, по груди, прижимая к себе нарочито близко так. — Я ведь люблю тебя. — Можешь не трогать. Не трогать меня. — едва сдерживая грусть, прошептал неуверенно Данила, когда руки чужие резко отлипли от тела. — Почему? — у Тушенцова, чуть глаза из орбит не повылетали. Он ему настолько противен? Не скажешь ведь ему, что он противный. Не Руслан, Даня. Что ему должно быть противно ласкать чужой живот, прижиматься к щекам этим опухшим. — Даня. Ты меня совсем не хочешь? — слово «любишь» подразумевалось в конце, но настолько он боялся это спрашивать, что не решился произнести. — Нет, Русь, ничего подобного! Просто. Я не могу тебе сказать причину, но просто знай, что ты не причём. Тяжёлый вздох прямо в шею рыжего. — Я тебе поверю. — немного отлегло после фразы «ты не причём». — просто, дай мне знать, когда тебе понадобится помощь, ладно? Она мне уже нужна, идиот. Разве не видишь? Растворяюсь прямо на твоих глазах, а ты даже не замечаешь. Блять. Но он ведь не скажет. Не в его стиле. Голова вечно забитая мыслями о еде, похудении, и прочем, прочим дерьмом отказывалась нормально функционировать. Руслан к слову решил организовать романтический вечер, давно они не проводили времени вместе, а сейчас он наконец освободился от работы над новым альбомом. Тушенцов ближе к вечеру организовал горячую ванну, с какими-то непонятными пенными средствами, в которых сам едва разбирался. Но выглядело это потрясающе. Розоватая вода с многими облаками нежной пены развивавшимися на водной глади, на небольшой подставке два охлаждающих бабл-ти с манго и черникой. Пришло время звать Кашина. Руслан лёг в воду самодовольный, улыбающийся такой, раскрепощëнный. Даня вошёл в помещение, явно удивился, смутился даже, медленно снимая одежду. Аккуратно опустился на тело Тушенцова, припадая к его коленям, стараясь расслабиться. Руки темноволосового покопошились в рыжих волосах, нежно смачивая, гладили тело, бёдра, губы целовали мочку уха, припадали к шее сахарно, ласкал ключицы язык. Кашин одурманен так, что едва способен двигаться. Впервые за два месяца мысли о еде затмились одним единственным человеком — Русланом. Тушенцов подрагивал от удовольствия, имея наконец возможность ласкать партнёра. Его смутила новая находка — множество синяков на худом теле. Неужто настолько неуклюжим стал? При недоедании страдает крепость имунитета и скорость заживания ран, а при селфхармной любви Данилы бить себя до синяков тем более травм неизбежать. Руслан молча целует один синяк за другим. Их появление он обсудит потом, пусть и возьмёт на заметку. — Напряжённый ты. Расслабься, кот. — шепнул бархатно на ухо. — Просто после тренировки. Ведь действительно Кашин из-за недавнего срыва побежал сбрасывать набранный вес, вернее то, что он думал, набранное. Взвесился — вернулись 79 кг. Но до заветной цифры ещё девять килограмм. — Как дела на студии? — Да, там с Ильёй что-то битов накрутили. Вроде норм. Нежно размокшими пальцами Тушенцов массирует мягкую кожу парня, сам замечает, как тот невольно потягивается, улыбается. Как же давно он не видел этой светлой улыбки. Руки перемещаются ниже, и Кашин в привычной манере сильно втягивает живот, напрягаясь. Бабл-ти фиолетово-голубого цвета берёт, красиво переливающееся и передаёт Дане Руслан. Тот застывает. Этикеток, опознавательных знаков на стаканчике разумеется нет. Спрашивать заказчика — Тушенцова, сколько тут калорий слишком опасно. Пить? Нет. — Не хочу, Руся. Партнёр удивлённо хлопает щенячьими глазами, возвращая напиток на место. — Ты ведь любишь бабл-ти. Специально для тебя купил. — Не сегодня. — краткий ответ, заставляющий снова погрузиться в пучину мыслей. Трясёт. — Дань. Я поговорить хотел. Кхм, серьёзно. У Кашина сковало мышцы. Неужто заметил? Что сделает? Не станет терпеть в доме анорексика и бросит? Поможет? Отправит лечиться? Не хотелось ни одного из предполагаемых за доли секунд вариантов. — С тобой что-то происходит. И я это знаю. — романтичная атмосфера накрылась блядским медным тазом. Руслан старался смягчить слова по максимуму, чтоб не навредить, не сделать хуже, не возложить чувство вины. — Ты болеешь чем-то. И мне страшно видеть, как ты загниваешь на моих глазах, а я даже, блять… Вдруг голос любимого, такого сильного, всегда в режиме самообладания Тушенцова, становится жалостливым, будто вот-вот расплачется. — А я даже не способен ничем помочь. — ты чего? Хей, я в порядке. Подумаешь тошнит, вся хуйня, переживу! — улыбается наигранно, стараясь скрыть правду. — Ты… Ты себя в зеркало видел? Слабый весь. Волосы выпадают, глянь. Тощий, забывчивый, вялый, не можешь даже улыбнуться. Не желаешь меня, как раньше. Синяки вон, посмотри по всему телу. — Всё в порядке, Руслан, правда. — голос делает спокойным, а сам хочет от стыда захлебнуться в этой же ванной, мягко так, сахарно буквально, оглаживает чужую щëку, целует мило в губы, стараясь прям до языка добраться. И кажется успокаиваются оба на мгновение. Не нравится Тушенцову, что тот реагирует так безалаберно и по-детски, но в этом был весь Даня. Решает отложить это на потом, в конце концов сейчас именно тот момент, когда хочется лишь одного — заласкать любимого до смерти. Лежали долго ещё. Пару часов точно. Отмокли все конечности, разговоры все выговорены, ласки отданы. Свидание перешло в постель. Медленно обладатель щенячьих тёмных глаз обволакивал языком чужой сосок, надеясь, что вот сейчас, распаренные, с одними полотенцами на поясах наконец потрахаются. У Кашина были другие планы. Вернее у его живота, вещавшего на всю квартиру о голодной агонии. Чувствует осторожный поцелуй в живот, хватку на собственных раздвинутых бёдрах. Боже. «Ты себя в зеркало то видел»… Видел. Зачем, зачем он это делает, зачем касается вот так. Желания не было, но была любовь к Тушенцову, желание ему угодить. Было мерзко, казалось, его тело, слишком мерзкое для такого. Нет. Всё происходило быстро, как в тумане. Данила лишь чувствовал манипуляции со своим телом, никак не реагируя. — Блять, как же я этого ждал. — шепчет так блядско на ухо. — Я тебя вытрахаю. Руслан сжал худые запястья своей левой рукой, прижимая к подушке над головой рыжего, начал мастурбировать парню. Но тот едва ли двигался, не стонал, не возбудился. Чувствовал себя бревном. Ебаным бревном, неудачной шлюхой, мерзким, страшным куском дерьма. А Тушенцову хоть бы хны, настолько долго сдерживался, что сейчас не дождался прямого или не очень отказа. Потянулся за смазкой, обильно смачивая собственные пальцы. В своей привычной манере вставил резко. Чувствовал, что пальцы сильнейше сжаты узкой дыркой, это возбуждало, но значительно усложняло процесс. — Расслабь свой сучий зад. — процедил прям в глаза, замечая лишь недоумение Кашина, безразличие в глазах полное. Не любил эти грязные словечки, но как же с них трясся в оргазме рыжий… По крайней мере раньше. Двигался внутри, хлюпала смазка, пальцев всё больше прибавлял, расцеловывая случайные участки тела. Даня лежал, зажмурившись, мычал. Не от удовольствия, от боли. Раньше лёгкие покусывания были приятны, сейчас оставляли небольшие синяки и вмятины на теле. Мало больного живота и дерущего горла, теперь и внизу всё словно разрывало. Такое нравилось, но сейчас не хотелось ничего. Подрагивали ноги. — Обычно громко стонешь. Прямо таки… — ухмыльнулся, сильно протолкнул пальцы внутрь, совсем слегка царапая стенки. — Выстанываешь моё имя под громкие толчки. Чего затих? Так нравится? Кашин не ответил, вздрагивая от резкого движения внутри. Пара секунд и пальцы уже сменились на член Тушенцова. Руслан был груб, ненасытен, трахал как в первый и последний раз, болезненно и быстро. Данила вскрикивал пару раз, стараясь игнорировать нарастающую боль в желудке. Член до самого основания толкался так, что был виден снаружи. И темноволосый, как в своих фантазиях, нажимал на бугорок, постоянно и постоянно закатывая глаза от собственного возбуждения, и вскриков партнёра. Даня терпел долго, но было абсолютно всё равно. Пускай трахает. Пускай и не очень хочется. С таким же безразличным лицом глядел, как тот заканчивает внутрь, хватая салфетки со стола и вытираясь. Руслан целует в висок, поглаживая рёбра, мило улыбается. — Ты потрясающий. А Кашину всё равно. Только чувство мерзкое вдруг накатывает. Будто его использовали. Будто действительно низкосортная шлюха. Мерзость. Всё его существование — ебаная мерзость. Тушенцов знает, Даня сейчас мыться пойдёт снова, или уснёт прям так, ласково улыбаясь, но это не является правдой. Данила рыдать хочет, старается не думать о произошедшем, даже встать не может. Сон растворяет страхи. Спать конечно не может, но старается. Руслан убежал куда-то, явно сомневаясь в своих действиях. Вернулся в кровать спустя какое-то время, да и чмокнул парня снова в макушку, поглаживая слегка. — Ты чего? Слезы накатывают всё же. Мерзость Мерзость мерзость. — Дань, Что-то не так? Ты чего плачешь? Не дождавшись ответа, Тушенцов лишь крепко прижимает к себе, надеясь помочь справиться с грустью, не знает ведь, что является главной причиной этой самой грусти. А слëзы. И не планируют тормозить. Даже наоборот, позорно так, выкатываются наружу, Даня понимает, что стекают по всему его лицу, стыдно зажмуривается, руками прикрывается, но всхлипы изо рта никак не скрыть. Словно тысячу раз ему напоминали, что всё это его вина, все эти действия его, ужасные, черт побери, действия. Он не слышал, что говорил Руслан, пытавшийся яростно докричаться. Психика не выдерживает, Кашин рыдает навзрыд, пытаясь хоть на секунду остановится — не получается. Захлёбывается, всхлипывает без конца, дрожащими руками вытирая солëные капли, пытается оттолкнуть от себя Тушенцова, но делает это настолько слабо, что тот даже не шевелиться. — Даня, чшш. Даня, Даня! Слышишь меня? — докричаться пытается темноволосый. Бесполезно. Зол на себя настолько, что был готов прям сейчас разодрать себе глотку, выкорчевать рёбра и похоронить под этим же старым, как его мечты, плинтусом. — Даня. — серьёзно вдруг вскрикивает Руслан, хватая его за плечи. — Тихо, тихо, что случилось? Вопрос только заставляет рыдать сильнее, задыхаться на каждом движении, замереть в дрожащем теле. Тушенцов сдаётся разбираться и просто безмолвно находится рядом, стараясь как можно крепче обнимать любимого. Через второй десяток минут рыдания ослабли, пусть и не ушли полностью. Кашина колбасило, безостановочно потряхивало, словно сердце готово было выпасть в любой момент. Руслан только повторял с интервалом в секунду — всё, всё, всё. Тихо. Спокойно. Хватит. — Ну, ты чего? — в конце добавляет. Знает, это не лучшее время спросить о причинах, но потом Данила вовсе не скажет, точно закроется в себе. Но ответа нет. Ведь рыжий и сам не знает. — Я. Не знаю. Не знаю почему. Мне просто хочется провалиться сквозь землю. Не существовать. Это потому что ты начал себя ненавидеть. Но Тушенцов тоже не знает. Тем более не знает. — Буду проводить с тобой больше времени. Не грусти только. Ночью тех же суток к Руслану пришла может и неправильная, аморальная вещь, но если аморальность делается во благо, это можно назвать аморальным? Проследить за Даней. Не может сказать, не может объяснить свои мысли, значит найдём причину самостоятельно. Логично? Довольно таки. Следующий день оказался кульминацией, концом театра одного актёра. Тушенцов разумеется проснулся куда раньше, как впрочем, и всегда и какого было его удивление обнаружить, что на теле его партнёра увеличилось количество синяков. После той ночи? Разумеется, он же хватал его за бёдра, кусал тонкую кожу. Но сейчас не до этого. Сейчас главное расставить парочку камер по дому… На кухне, в спальне. Ванную трогать не стал. Не совсем же зверь какой-то. Даня проснулся ближе к полудню, и только к часу смог придти более менее в чувство. Сидел на кровати после пробуждения тревожно долго, хватаясь за голову. Словно та болела сильно, или не варила совсем. Руслан чмокнул рыжую макушку и поехал на студию. У него сегодня дел вплоть до самой ночи, и гложет это сильно, кто знает, что этот рыжик начудит. Но просматривать камеры сможет в любом случае. Это успокаивало. Кашин действует привычным образом, кладёт с утра две таблетки в рот — только одну проглатывает, вторую под язык прячет. Потом до туалета дойдёт и выплюнет. Не станет он пить это дерьмо для набора веса. Темноволосый, только успев приехать, подбегает к Илье Корякову, коллеге по треку, садится рядом. Тот что-то в компе копошится, настраивает аппаратуру с другими ребятами, а Руслана только одно волнует — как бы поскорее открыть картинку с камер, чем он успешно занимается. На экране телефона показывается черно белое изображение. И как же вовремя. Данила открывает дощечку маленькую на полу спальни — та уже давным-давно отломана, и оттуда показывается блистер небольшой, пустой наполовину, без упаковки. На камерах не сразу видно, что это он там копошится на полу, только потом разглядеть удаётся. И у Тушенцова глаза делают чуть ли не полный оборот вокруг студии. Что, это, мать твою, такое? Множество вариантов приходит на ум, от Наркотиков, по слухам от которых вес скидывается, до банальных успокоительных. Но зачем это скрывать? Вопросов много, только ответа нет нигде. Тушенцов вздрагивает, чуть не роняя телефон, когда сверху сзади голос знакомый слышит: — Чо, совсем со своим контролем ебнулся? — смеётся Илья прям над ухом. — Уже Даню и оставить не можешь? — Блять! Сзади то нахуя подходить, еблан. — грязно выругавшись, цедит Руслан, а затем чувствует осуждение. Да, его есть за что осуждать. Так делать нельзя, это слишком. Но тогда казалось единственной, крайней мерой. Он не знал, что делать иначе. Пытается оправдаться. — Да всё не так. Просто, прост с ним не так что-то. Пытаюсь выяснить что. — А что не так? — Долгая история. Всё равно не поверишь. Тот лишь спокойно покачал плечами и вернулся к делу. А Кашин выпил таблетки бисака. Знаменитое в анорексичных кругах слабительное, благодаря которому он наконец может наестись вдоволь. Делал так редко, когда голод совсем припирал. Заказал затем себе еды, много так, фаст-фуда жирнющего. На столе распластались бургеры, соусов несчисленное множество, наггетсы, картошка, газировка. Сегодня можно. Организм всё выведет. Только через час плотной активной работы Тушенцов смог освободиться. Сесть спокойно, жадно захлебнуть безалкогольное пиво из банки и за камеры снова. Данила за это время успел наестся, и нашёл в себе силы в душ сходить. Выходя из душа, у зеркала остановился. Настырно смотрел так, будто думал, что ещё уменьшилось. Долго смотрел, живот переполненный разглядывая. Достал вдруг весы, которые покупал давно так, надеясь взяться за себя, и вот серая пластинка с цветочками нарисованными включилась, была поставлена на пол, под определëнным углом. Даня выдыхает мучительно, собирается долго, паникует словно. Ладонями лицо прикрывает и на весы встаёт, 80.10. Весы выдают. Настроение меняется мгновенно, в шоке сначала на цифру пялится, видно глазам не веря, а потом протерев их пару раз мгновенно за доли секунды заливается слезами. Снова. Не знает ведь, что привес не его слабости следствие, а от съеденного только что. Сгибается, постанывая, помыкивая, да всхлипывая, ноги обнимает, к полу скатываясь. Бьёт об пол сначала ручками слабыми, потом по себе херачить начинает. То тут, то там. — Так вот откуда синяки. Он их сам себе ставит. — шепчет себе под нос не менее шокированный Тушенцов. Ещё через какое-то время Кашина накроет действие таблеток нескольких, и в туалете проведёт он определённо большую часть времени. В целом ничего больше Руслан для себя не запомнил, обычная рутина. Выблеванный ужин, правда, видел. Домой темноволосый вернулся далеко за полночь, чёртовы товарищи уговорили его пойти в какой-то блядушный паб, но Руслан ретировался оттуда быстро, когда кроме крепкого алкоголя и милых официанток, стриптизёрши лезть начали. Даже смотреть на них казалось изменой, унижением. Не для него такое. Проник в дом тишайше, Данила уже крепким сном спал. Лёг осторожно рядом, вещи с себя сбрасывая, и давай листать интернет страницы. Тревожность возрастала с каждой прочитанной статьёй, отовсюду вкладки о резкой худобе, что такое рпп, и зачем люди странные таблетки пьют. Потом решается медленно проверить тайник, и находит на обороте блистера таки название. Себе забирает упаковку всю, чтоб Даня не жрал дрянь всякую лишний раз. Возвращается на место, испуганно к Кашину ближе. Словно это спасёт от жестокой правды. Гуглит. Слабительное?! Понятнее не стало. Может у рыжего ещё и с кишечником проблемы? Говорить стесняется, вот и прячет? Нет. Было в этой версии что-то. Неправдоподобное. Ненастоящее. Снова вкладки и сайты листает без конца, а когда правду осознаёт, становится даже дышать трудно. Он специально их пьёт. Чтобы не толстеть? Ещё пару часов точно, Тушенцов будет зачитываться этими сайтами о булимии, но удостовериться чтоб форумы открывает. Пишет незнакомым анонимам с просьбой о помощи, с объяснением подробным, что с его партнёром, как помочь, являются ли его предположения правдой.? Убивают ответы, один за одним приходящие, ими тоже зачитывается, пока глаза слипаться не начинают. Будущее утро тревожным будет. Даня нежится в постели, прижимается поближе, словно вот-вот замурлыкает, как кот, а Руслан только обнимает одной рукой, вторую под голову кладя, не может смотреть на Кашина, сразу же сердце колотиться безбожно. Как с ним поговорить? Он жил во вранье, в тайне всё это время. Как ему помочь? Как слова правильно подобрать? Как понять, что в маленькой рыжей головушке? Как? Как? Как? До обеда и слова не мог из себя выдавить, а как увидел, что Данила в туалет бежит прямо после еды, вкуснейшей, между прочим, домашней пасты карбонары, за запястье тощее схватил. — Ты чего, Русь? — Даня. Сядь. — приказал, громко, но спокойно. Потряхивать того от серьёзного тона начинает, но слушается, обратно за стол садится, вжимая икры в сидение. Напротив совершенно пустой Тушенцов, обременённый явно, руки складывает и на них свой подбородок кладёт, всматриваясь в глубоководные глаза напротив. Теперь рыжий кажется уязвимым, жалко его становится. Но сгорел сарай, гори и хата, медлить уже нельзя. Аккуратно, но строго надо… — Я всё знаю. Кашин руки мнёт, губу от страха прикусывает, не зная что сказать. Голос аж до хрипотцы дрожать начинает. — Ч.то? О чем ты...? — Дурака строить только попробуй. Знаю, что у тебя булимия. Весь спектр эмоций пронёсся перед глазами от сожаления, до агрессии и обратно. Вниз исключительно смотрит, страшно Руслану в глаза смотреть. Темноволосый словно чувствует, без капли желания пристыдить, за подбородок хватает и на себя поднимает голову, улыбаясь сахарно половинкой губ. — Не бойся меня. Я здесь, не чтобы пугать тебя. Легче немного становится. А у самого то тоже сердце от тревоги потряхивает. — Что делать будем? — Ни..чего! Ничего не надо! Я нормальный, мне прост.. — Не ври мне. Нормальный человек будет над весами рыдать? Нормальный человек будет неделями ничего не жрать? Нормальный человек будет блевать ради какой-то циферки? А? Будет? То-то и оно. Даня только дрожит немыслимо, разглядывая Тушенцова. — Слушай. Я не хочу корить тебя или обвинять в чём-то. Ты итак в чувстве вины погряз. Просто обещай, что... Что мы выкарабкаемся. — Я не знаю. Я не хочу. Мне это не нужно. — Мне нужно! Придурок, ты ж до могилы себя доведëшь, а я ни с чем останусь?! — самообладание… Точно. Осторожность. Не давить на чувство вины. Блять. Настоящие эмоции в таком положении вырываются бесконтрольно. Ситуация… Оставляет желать лучшего. Кашин отталкивает руки Руслана, паникует так, что хочется выстрелить в себя. Только ружьё будто кое-кто отбирает… Кое-кто перед ним. — Просто дай мне шанс тебе помочь. — Не получится, Руслан. Я бы рад, но я погряз в этом…целиком и полностью. — Не получится только в могиле. И до той не долго осталось. — в сторону ругается темноволосый. Данила выдыхает резко, пытаясь сформулировать мысли, голова кипит. — А я и не против. Не против сдохнуть. — шепчет очень очень тихо, слëзы снова катятся в который раз. Сами из глаз льются. Тушенцов слышит фразу, сердце щемит почему-то, будто по грудной клетке ударили со всей силы, сам не понимает как выбираться из безысходности. Себя вытащить ладно, Даню главное на дне этом не оставить случайно. Встаёт из-за стола, крепкими руками татуированными обхватывает худое тельце прижимая болезненно, до самих костей, и у самого то веки сдерживают капли. — Справимся. Я тебя вытащу. Сам в свои слова не верит. Но плачет искренне так, так напуганно прижимает, будто действительно потерять боится. И Даня верит. И Даня решает сражаться. Сражаться вместе с ним. Ради него. Ради них.