Часть 1

Да, это то, что называется мечта, И я не готов отказаться от тебя. Но мне не важно, я совсем не чистоплюй, Может быть, на мне иудин поцелуй. Электрофорез – Алкоголь мой враг              Мои друзья всегда мечтали уехать жить в Санкт-Петербург. Они постоянно говорили об этом и строили грандиозные планы. Некоторым это даже удалось, но остальные застряли в Волгограде, перебиваясь случайными заработками и находясь в состоянии вечного экзистенциального кризиса. Мне больше по душе был зелёный-зелёный Кисловодск и маленькая чайная на вершине горы, где я засматривалась на свою первую любовь и цветущую сирень. В хостеле женщина из Петербурга угощала меня сладким осетинским пивом. Когда я уезжала, она помогла мне донести чемоданы. Жаль, что я уже забыла её имя.              Одной зимой мне довелось увидеть Петербург, о котором я была наслышана. На поезде ехала долго. В Петербурге должна была состояться встреча литературного кружка, в развитие которого я внесла немалый вклад. Нас было всего четверо, но нашей любви к искусству хватило бы на целый город. Меня встретила Мария, которую я в шутку называла «госпожой» и считала очень серьёзной, пока не узнала поближе. Её большие синие глаза врезались мне в память и не отпускали до самого отъезда домой. После того, как я заселилась в хостел, она схватила меня под руку и потащила в отнюдь не литературное кафе, наплевав на то, что я только приехала.              Наши «коллеги по цеху» должны были прибыть только завтра, поэтому мне выдался шанс провести время с Марией наедине. Я чувствовала себя, как те художники, которые катаются друг к другу и, сидя рядышком, набрасывают эскизы своих будущих рисунков. В Кисловодске моя подруга всюду брала свои масляные краски и, намотав причудливым образом платок на голову, изображала коров на фоне горных речек и покрытых зеленью скал. В питерском кафе мою грудь приятно согревал облепиховый чай (даже не пиво!) и я всё время смеялась. На столе чисто для виду лежала тетрадка с обложкой, где были изображены планеты, окружённые белой дымкой: в ней бережно хранились некоторые из моих текстов.              Зимнее солнце заглядывало в окошки, и его лучи подсвечивали синие глаза Марии, сидящей напротив. Жаль, что она не замечала, как лучатся мои зелёные и тёплые за стёклами запотевших очков.              — Куда хочешь пойти, Ириш? — спросила она, улыбаясь. Обычно за меня составляли маршрут мои спутницы в путешествиях, но в этот раз я была подготовлена.              — Хочу увидеть картины Айвазовского! Море, Маша, море! «Девятый вал»! — с энтузиазмом воскликнула я и даже немного перегнулась через столик. Мне всегда говорили, что мой голос такой звучный и громкий, будто я веду лекцию в университете.              — Ладно, капитан Иришка, — согласилась она со смехом. — Тогда нам нужно в «Русский музей».              Видели ли вы репродукции картин в учебниках по русскому языку и литературе? Они все были там — в этом музее. К слову, мне всегда плохо удавались сочинения по картинам.              Меня влекло к самым роковым полотнам. Я застыла перед картиной Бакста «Древний ужас». Апокалиптическая тема завораживала меня, я много думала о смерти и о том, что некоторые мои друзья ходят по грани. В моём университете упоминали значение этой картины на лекциях по Серебряному веку. Молния, разрезающая небо и достигающая скал, застывшая улыбающаяся статуя, немая к происходящему за её спиной… Terror antiquus — terror fati.              В большом зале я увидела ошеломляющих размеров полотно Брюллова «Последний день Помпеи». После жуткого спокойствия лазурных красок Бакста плеск огня шокировал — даже хотелось кричать. Мария молчала — она понимала мои чувства.              Наконец мы приблизились к «Девятому валу» Айвазовского. Это картина была единственной из трёх, на которой я могла увидеть надежду. Я прекрасно знала, что люди на плоту обречены: девятый вал похоронил бы их. Но этого ещё не случилось, значит, подумала я, они всегда будут живы в этом моменте «до».              Можно было бесконечно бродить по музею и рассматривать картины, но мы с Марией решили покинуть эту обитель искусства и нырнуть в питерский вечер, освещённый уличными фонарями.              На улице мне позвонила мама и сказала, что я сильно пожалею, если не побываю в музее Пушкина. Как можно? Я же детище филологического факультета. В университете его переименовали в «Институт русского языка и словесности» (полная чушь, я считаю, почему бы сразу не вернуться в XIX век и не стать благородной девицей?). Быть в Питере и не отправиться в город Пушкин было, по мнению моей мамы, почти преступлением против литературы.              Темнота Невы, бурлящей под мостом, напугала меня. К нам постоянно подходили Пётр I (среди мошенников) и Екатерина II, которая отлично знала «царский танец полонез». По тёмной реке плыли неприветливые льдины, и в этот момент я поняла, почему классики называли Петербург «городом, враждебным к людям».              Меня раздражали эти сувенирные лавки, в которых были развешаны футболки с надписью: «В Питере — пить». Однако, не буду кривить душой, именно этим мы и решили заняться с Марией по истечении вечера. Она скинула своё синее пальто и повесила его на когтистые лапы вешалки. Её фиолетово-розовый шарф с шагаловскими кошками развязался и приоткрыл бледную шею. Несмотря на достаточно дерзкий стиль её общения, она казалась куда утончённее меня. По нелепой лохматости, оранжевой толстовке и серым кроссовкам во мне распознавали подростка (хотя мне был 21 год!).              В воздухе витала атмосфера какого-то блоковского ресторана. Незнакомкой Мария для меня перестала быть в тот самый момент, когда я оставила ей первый отзыв. Мы уже изрядно захмелели, и тут заиграла песня на испанском. Она прямо-таки побуждала гостей к действию своим «Bailando!». Мария, честно говоря, питала странную любовь к испанцам, поэтому тут же подскочила, отодвинув стул.              — Хочу увидеть твою пластичность в деле, — подзадоривала она меня. Не нужно было долго уговаривать. С Марией я не боялась показаться смешной.              — Мне кажется, что даже Инрекью Иглесиас со своей шикарной родинкой так не отжигает, — похвалила я её.              — Ну ты и подлиза, — пожурила меня Мария.              Ей вечно хотелось меня уколоть, но это не было чем-то обидным. Мой язык тоже был острым, и я ценила собеседников, которые могли дать мне достойный отпор. С ними было интересно, понимаете? С ней было интересно.              Я смешно прыгала на танцполе, подняв руки вверх. Толстовка задиралась, и моя причёска пребывала в каком-то хаотичном беспорядке. Мария не улучшила ситуацию, потрепав меня по голове, — какой-то заботливый и весёлый жест.              — Точно помню, тут была черта, не видать ни черта, — вспомнила я слова одной динамичной песенки — чем-то тревожной, чем-то дурашливой.              — Ты такая дурочка, Ириш, — почему-то сказала она и сразу погрустнела. Её смех угас, и я подумала, что чем-то обидела её. Я знала про вспыльчивость Марии, часто попадая под её горячую руку и жалящий язык. Но обычно для этого была причина. В этот раз всё было иначе.              Мне показалось, что в какой-то момент я предала нашу с ней дружбу. Это было абсолютно иррациональное чувство. Она имела право на меня обижаться. Ведь всё то, что происходило в этом странном баре с испанскими песнями, было с другим человеком и в другом баре. Тогда я хотела побыстрее уйти, но не могла бросить подругу. Пошлые песни заполняли собой всё пространство. Подруга отправилась шататься по питерской улице, и я вручила её милому парню и побрела в одиночестве в свой хостел.              И, смотря в эти синие глаза, я прекрасно знала, что обречена. Молния озарила небо, и античная цивилизация погибла в муках. Извержение вулкана не оставило ничего от моего родного селения. И девятый вал застыл на картине, грозя обрушиться на мою голову.              Музыка в баре утихла. Свет погас. Посетителей не осталось.              — У нас художник перегорел. Поменяйте, — раздался чей-то голос. Я поняла, что оставила свою тетрадь в том кафе.              — Верните музыку, — попросила я. — Я не могу вынести этой тишины.              — Но иногда нужно побыть в одиночестве. Сегодня одна песня, а завтра другая. Смысл всегда один и тот же.              И зачем я так рвалась в Петербург? Почему не смогла собрать всех вместе? Инна осталась в Москве, Амелия — в Киеве, и я уже не видела синих глаз напротив.              Я всегда слишком сильно увлекалась, слишком быстро сгорала. Отношения с людьми превращались в истории, а истории застывали на губах и с каждым разом звучали всё глуше и глуше. Я, и правда, обидела Марию. И мне снова нужно было возвращаться домой в одиночестве.