Вечернее общежитие

***       Волосы бы постричь, но Нилу не хочется. Он любовно перебирает локоны вновь покрашенных в рыжий волос и собирает их в небольшой хвостик. Чёрная резинка на его руке теперь была каким-то символом и необходимостью.       ​Эндрю ничего не говорит на это, лишь осторожно убирает кончики волос за ухо каждый раз, когда намеревается поцеловать. Его глаза редко выражают что-то, кроме спокойствия или безразличия, но вечно сухие губы жарко и трепетно целуют Джостена везде, где только позволяет его возлюбленный, а позволяет он абсолютно везде.       Они не сказали и слова касаемо их отношений, когда были расспросы от лисов, но между собой лишь «да» и «вместе». Их разговоры были немыми или наполненными напускной скукой, которая всегда оставалась лишь призмой, скрывающей их настоящие чувства. Между ними нет лжи и недоговорённости, даже если кто-то что-то умолчал — это лишь дело следующего дня и нового разговора. Идя вместе по тонкому льду, нельзя торопиться, ведь от этого зависит вся их любовь. Любовь слишком глухая, если попытаться достучаться, но глубокая и неразрывная. Любовь, тянущаяся на все шаги вперёд. Они не врут друг другу, даже если у кого-то это в крови с детства — он исправляется, а потому изначально и не возвращается к давним, давно забытым принципам.       «Любить можно и ненавистью», — однажды понял Нил истину, когда вновь почувствовал пронзительный и холодный взгляд Эндрю.       «Ненавижу тебя на сто два процента — это очень близко к ста третьему, не так ли, Джостен?»       «Замени слово "ненавижу" на "люблю", тогда почувствуешь разницу между тобой и мной», — как-то в ответ сказал он с улыбкой, явно наполненной искренней нежностью.       И Эндрю ненавидел с каждым днём и процентом больше, но это не мешало. Любовь может быть наполнена ненавистью. Нельзя любить без ненависти, можно лишь симпатизировать и привлекать. И его давно так не тянуло к Эндрю, как сейчас.       «Потому ты такой интересный для меня».       «Ради тебя стану скучным».       Это невозможно. Невозможно и так перебирать его пряди и даже заплетать косы, насколько позволяет длина; невозможно так всепоглощающе целовать, исследовать всё его раненое жизнью тело без отвращения; невозможно так ненавидеть его в любом состоянии и с любыми недостатками; невозможно быть рядом, даже если далеко; невозможно делить сигаретный дым напополам, словно отдаешь свой последний вздох; да просто невозможно быть статуей с живой душой внутри!       А Эндрю был. Нет, он есть. Он есть всё невозможное и такое необходимое, как наркотик. Нил конкретно подсел на него и точно никогда бы не признал в лицо. Зачем признаваться, когда по нему видно? Каждый чёртов раз конечности немеют, пока руки гуляют по телу Эндрю, а лёгкие сжимает от недостатка воздуха. Веки слипаются до белых точек, а в ушах стоит гул. Он бы соврал, если бы сказал, что не без ума от Миньярда.       Вечер. Пустое общежитие и двое парней в тёмной комнате на одной кровати.       В этот раз Эндрю его не хотел отпускать. Это слегка удивило Нила, но он не пытался убежать — от такого человека не сможет.       — Ты знал, что ты идиот? — невозмутимо начал тот после глубокого поцелуя, от которого сам же задыхался.       Нил, прижатый к кровати, поджал губы, но после вновь открыл в тяжелом выдохе.       — Ты что-то подобное уже спрашивал, — с такой же невозмутимостью продолжил Нил.       — Идиот, — констатировал тот и не успел вновь заткнуть, как Нил прильнул губами к его шее. Настойчивые поцелуи окутали Эндрю, и он покрылся мурашками, что естественно заметил Нил.       — Как же ты тащишься, — с нахальной улыбкой он чмокнул его кадык.       — Джостен. — Крайне угрожающе просипел.       — Миньярд, — съязвил в ответ.       Руки надавили на затылок, погружая пальцы в светлые волосы, а потому касания стали более грубыми и властными.       Если бы Эндрю не хотел этого, то давно бы прекратил — даже доли сопротивления не возникало.       — Эндрю Миньярд, я тебя ненавижу, — еле слышно прошептал Нил ему на ухо.       — Ого-о, — с явным интересом протянул он, — и на сколько же?       — Пока лишь на тринадцать процентов, — поколебавшись, он прижался к его лбу своим.       — Маловато, — в глазах промелькнула жажда, но Нил не смог разглядеть её в полной мере из-за темноты.       — Это всегда исправимо, не так ли?       — Малышу Нилу бы научиться, ведь моя тактика счёта не предназначена для других, — он хмыкнул.       — Малышу? — он опешил, — я и не знаю, по какому методу ты считаешь, насколько сильно не любишь меня.       — О, нет, малыш Нил, — он всё-таки улыбнулся, — я тебя ненавижу, но это не значит, что не люблю.       От такого признания Нил на миг потерял возможность дышать. Пришлось приложить усилия, чтобы вернуть в легкие воздух и выдохнуть без дрожи.       — Любишь?       Эндрю промолчал.       — Скажи.       — Двести процентов, — со сталью в голосе заключил Миньярд и закрыл его рот поцелуем, прижимая запястья рук Нила к изголовью кровати.       Видимо, лимит вопросов исчерпан, как и терпение парня. ​​​