Вернутся к фанфику

Triggered

19 июня 2025, 21:24

Практически проболтался.

Боже, да что со мной происходит?

Порой мне начинает казаться, что я вовсе не знаю,

кто я такой на самом деле. А знал ли когда-то вообще?

      В аудитории было душно так, что голова раскалывалась на части и даже открытое окно ни хера не помогало: ветра совсем не было. Чуя помассировал ноющие виски и бросил попытку прислушаться к лекции Артюра о форме глагола для каких-то одновременных действий. Одновременные действия… вот бы его хватило на что-то большее, чем пытаться не свариться, булькая внутренними органами. Хотя, было бы славно: раскалываться тогда точно было бы нечему. А если выйти в окно… Чёрт, возможно, суицидальные наклонности передаются половым путём.       Обычно он старался не пропускать ни единой реплики преподавателя и дотошно вёл записи, но с треском проиграл в борьбе с летним зноем. Зноем, невыносимым жаром, плавиться от… Нет, на эти мысли тоже нет сил. Поэтому Чуя уткнулся лбом в столешницу и поморщился: даже проклятое дерево нагрелось. Сейчас бы в «Узумаки», заставить Дазая приготовить айс-латте, пообещать за это поцелуй или что послаще (да, он тоже наконец-то наловчился торговаться с этим говнюком) и нежиться под кондиционером, но куда там…       Телефон провибрировал уведомлением.       Накахара с трудом разлепил глаза, нащупал его на столе и титаническим усилием приподнял тяжёлую голову, подперев кулаком. Чуя перешёл в сообщения, и уголок его рта дрогнул. Мичизу 👹 Чувак Ты уже сто лет не появлялся на гонках Твой Дазай тебя там съел, что ли

Вы

Кто ещё кого съест!

Мичизу 👹 Даже так Ого, мне нужны подробности

Вы

Что именно тебя

интересует?

      Невольно он почувствовал себя девушкой на трассе: «Рассказать прайс или интересует что-то конкретное? Предупреждаю сразу: истории тоже не бесплатные». Ужас, ему надо провериться на солнечный удар. Мичизу 👹 Ну, ты ему уже присунул? Или он тебе? Как это у вас там по-гейски происходит       Ого, ещё недавно «у вас» было про хмурых байкеров, а не про… Чуя прыснул и пригнулся, спрятавшись за спинами сидящих впереди ребят. Тачихара никогда не отличался деликатностью, конечно, но это… Хотя, если вспомнить, что он был одним из первых, кто ткнул Чую в его полнейшую слепоту в отношении Дазая и их чувств, очевидных всем вокруг, всё встанет на место. Чувствует, что ли, придурок.

Вы

Пошёл к черту.

Мичизу 👹 Ну вот, хотел как лучше: (       Накахара улыбнулся и покачал головой, пряча телефон в карман джинсов. За этим ужасно тупым и — кому-то могло показаться — бестактным вопросом скрывалось простое, банальное: «Как у вас дела?», всего лишь в стиле Мичизу. Было приятно, что на его стороне находился хотя бы один человек, что был в курсе этих отношений. И не просто в курсе, а интересовался — искренне, без какой-либо подоплёки или корысти. Просто потому что переживал за Чую, наверное. За его отношения, какое же слово. Может, самонадеянно, но он разрешал себе так думать, ведь именно Тачихара был тем, кто пару месяцев назад, когда они были пока ещё просто знакомыми по гонкам, увидев синяки и ссадины Накахары после драки с головорезами, пришедшими за Ширасэ, сказал: «Если что, ты всегда можешь на меня рассчитывать».       Это грело изнутри. Чуе хотелось держаться за таких людей, как Мичизу. Наверное, из всех своих качеств он ценил больше всего природную интуицию: подсознательно чувствовал, с кем можно сблизиться, а к кому лучше не приближаться на пушечный выстрел. Правда, от дерьма с Ширасэ это не спасло — хотя кто бы мог знать, что всё когда-то обернётся вот так.       В общем, вот так и обернулось. И это «вот так» включало в себя, что байкер с пластырями для девочек спрашивает, всё ли у него хорошо в плане анального секса с его парнем. Да, поаккуратнее на поворотах, Чуя Накахара, а то ещё может занести.       И это так кардинально отличается от того, что было и к чему он просто больше не хочет иметь отношения. То же слово, но какая разница.       Теперь Чуя очень редко остаётся на ночь в общежитии, и Буичиро, словно чувствуя перевес в свою сторону, этим пользуется. Постоянно зависает в комнате с Юан, Юдзу и Акирой, что подозрительно притихают, стоит войти внутрь и начать поспешно скидывать вещи в рюкзак, чтобы покинуть эту блядскую комнату поскорее и умчаться к Дазаю — подальше от ёбаных взглядов, как и обладателей этих ёбаных взглядов. Ширасэ словно бы всеми подручными средствами, которые ему доступны, стирает воздвигнутые ими самими границы. Перешагивает их, плюёт на хоть и заключённые до ссоры, но всё ещё действующие договорённости. Надо бы начать выстраивать стены, колоссальные и титанические, чтобы никакая тварь не пролезла.       Несколько дней назад, когда Накахара вернулся после вечерней поездки, намереваясь принять холодный душ и завалиться спать до утра, у него чуть не отвалилась челюсть, когда он застал кучу незнакомых людей, непонятно как уместившуюся в их крохотной комнате на двоих. Ширасэ среди них не было, но, как позже узнал Чуя (хотя, скорее, вытряс эти сведения с пьяных рож, причём вытряс в буквальном смысле: за сжатые в кулаках воротники), тот просто отлучился за добавкой.       Добавить ему хотелось что-то совершенно иное. И не раз.       Вещи Буичиро стали плавно вытеснять пожитки Чуи, которые потихоньку кочевали в квартиру Дазая, потому что именно там он проводил большую часть времени, чем, кажется, бесил бывшего друга ещё больше.       А какое ему дело вообще? Злится, что плохой мальчик Дазай забирает его плюшевого лисёнка, с которым он дружил, пока было прикольно и удобно?       Вероятно, поэтому он будто бы невзначай портил Накахаре жизнь: слишком поздно возвращался и гремел всем, что попадётся под руку, как раз в те дни, когда на носу был сложный день с кучей учёбы и работой (мысль, что он помнит расписание, конечно, грела сердце, но совершенно не в том смысле); с отстранённым выражением лица выслушивал предъявы, высказанные сквозь зубы, бесцветно кивал, а потом делал всё по-своему; практически полностью забил на уборку, личные границы и мнимое расписание общажной жизни, предпочитая притаскивать с собой непонятно кого.       Хотя, в общем, уже сам перемахнул в категорию «непонятно кого». Прекрасно.       Словом, делал всё, чтобы Чуя и вправду съехал первым. А он стойко терпел. Потому что, блядь, не собирался по-настоящему жить с Дазаем, несмотря на то, что тот шутил по сто раз на дню, будто Накахаре уже пора платить за аренду наравне с ним и Куникидой, хотя он может расплатиться по-другому; это обсуждаемо, лисёнок, я приму любую плату, и всё в таком духе.       Не то чтобы Чуя не хотел проводить больше времени с Осаму — просто пока это было слишком… слишком рано. И слишком «слишком». Слишком похоже на то, что у них появятся парные брелоки в виде разрезанного пополам лиса с мультяшными внутренностями, они будут таскать в универ одни футболки по очереди, вычесывать друг другу волосы перед сном и чмокать в лоб. Блядь, а последнее-то вообще откуда взялось?! И всё это под чутким надзором мистера-розовые-перчатки-для-уборки Куникиды.       А ещё он был упрямым до мозга костей и не собирался поддаваться тому дерьму, что пытался провернуть Ширасэ. Хотя бы чтобы не оказаться ещё больше в него влипшим. Более вероятно, что однажды Чуя сорвётся и начистит ему морду — но не сильно, а по-дружески так, по старой памяти, чтобы выбить из него всю эту дурь, — чем молча съедет и отступит.       Хуй там.       Он сжал в кулаке шариковую ручку так сильно, что она едва не треснула, однако как раз в этот момент закончилось занятие и аудитория принялась копошиться со сборами.       Накахара лениво побросал вещи в портфель и собирался было выползти — иначе это назвать было нельзя — из аудитории, как его окликнул Артюр и жестом подозвал к преподавательскому столу. На секунду Чуя ощутил стыд — наверняка ведь заметил, что он ни хера не слушал на паре и витал в облаках — и почувствовал, как кончики ушей обожгло жаром. Рембо возлагал на него какие-то одному ему известные надежды, поэтому Чуя чувствовал себя обязанным выкладываться на занятиях больше, чем на сто процентов. А ещё эта грядущая конференция, о которой ему периодически напоминали…       Он сделал глубокий вдох и поплёлся в начало аудитории, перебирая в голове отговорки. Ни одна не выдерживала собственной критики, конечно же, так что к столу Артюра Чуя подошёл уже будучи слегка пристыженным и настороже, готовый покорно кивать и морщиться из-за укора в голосе преподавателя.       Однако Рембо завёл разговор о другом.       — Должен вас поздравить, — с улыбкой сказал он, складывая в аккуратную стопку контрольные студентов. — Руководство университета, наконец, утвердило состав делегации для конференции в Токио. Вы вошли в этот состав, Чуя. Ваши высокие баллы, безупречные эссе и хорошая репутация сыграли не последнюю роль в принятии решения. Вы единственный студент первого курса, кому позволили поехать туда в этом году. Поздравляю!       — Это точно? — изумлённо выдохнул Чуя.       Кончики пальцев вмиг похолодели от волнения, а в аудитории по ощущениям стало жарче прежнего. Весь мир сузился до кивающего с мягкой улыбкой на лице Артюра. Но всё ещё было чуточку стыдно, что эту лекцию он прослушал. Самую малость, для проформы.       — Совершенно точно. Но это вовсе не значит, что теперь стоит расслабляться, — насмешливо подмигнул он.       — Да-да, конечно, я даже и не… — пробормотал Накахара, глупо улыбаясь. — А когда?       — Десятого июля. Времени осталось совсем немного. — Рембо поднялся из-за стола, убрал бумаги в кожаный кейс и выпрямился. — Я вышлю всю необходимую информацию на почту: и о месте сбора, и о времени. — Артюр снисходительно покачал головой. — Не переживайте вы так, — шепнул он, аккуратно потрепав чужое плечо, когда заметил ступор. — Для вас это будет, скорее, увлекательным, но, безусловно, полезным приключением. Зато своими глазами сможете увидеть, как с докладами выступают ребята со старших курсов, и, может быть, заведёте полезные знакомства.       — Простите, — с опозданием отозвался Чуя, закусив губу. Он двинулся за Артюром на выход из аудитории и сжал лямку рюкзака на плече. — Не могу не спросить… от меня ведь потребуется какой-то взнос?       — Нет, Чуя, не переживайте, все расходы на себя берёт университет: дорога, питание и проживание. — Накахара заметно расслабился и удивился, когда Рембо весело хмыкнул: — Ну, разве что на какие-то сувениры или на бутылочку пива вечером в караоке… — он остановился посреди коридора, в котором студенты потоками разбредались на занятия, и задумчиво поджал губы. — Молодёжь ведь ещё ходит в караоке, да?       Этот странный вопрос настолько сбил с ног после оглушающей новости, что Накахара прыснул в кулак и с удовольствием уловил тень неуклюжей неуверенности на лице преподавателя. Господи, они с Полем, оказывается, так похожи, что это даже нелепо. Может быть, именно поэтому он с первого занятия ощутил необъяснимую связь и желание понравиться, соответствовать, быть лучше, чем он есть, не разочаровать?.. Вероятно, стоит их обоих познакомить, когда брат приедет в Йокогаму — если, конечно, появится возможность. Будут трепать его по плечам, пока те не отвалятся, подталкивая выйти на сцену и спеть что-то сопливое о любви, читая текст с проектора — как мило.       Интересно, Артюр тоже по вечерам заливает своё одиночество вином и смотрит дорамы? Или он предпочитает фильмы какой-нибудь напыщенной французской новой волны? Ещё и знает сколько их было по счёту, чтобы схлестнуться с братом. Да, что-то наверняка вот такое, «старпёрское», как бы он выразился, будь рядом брат. Почему-то казалось, что клубные ночи и бары — это вовсе не об Артюре. Хотя, судя по его же рассказам на занятиях, он зря времени не терял и предпочитал активный отдых безделью.       Чуя мельком бросил взгляд на безымянный палец левой руки преподавателя и, не заметив на нём кольцо, всё же внутренне согласился со своей гипотезой об одиноких вечерах за просмотром какого-нибудь чёрно-белого кино. Определённо, ещё немого. Что-то там про поезд или поливальщика.       — Да, ходят, — с кривой улыбкой ответил он.       — Вот и славно, — наигранно облегчённо выдохнул Рембо. Он бросил взгляд на наручные часы и вскинул брови. — Извините, мне пора — я сегодня повсюду опаздываю. Как и договаривались, я вышлю информацию на почту. До встречи!       — До свидания, — ответил Накахара, слабо махнув рукой в спину удаляющегося Артюра. — Спасибо вам!       Рембо помахал ладонью в воздухе, как бы говоря: «Пустяки, хватит меня благодарить».       Чую переполняли лёгкость и воодушевление: хотелось рассказать всем и каждому, поделиться успехами, которых он и сам от себя, честно сказать, не ожидал. Он никогда не считал себя особенным, способным или же талантливым, но всю жизнь, как бы банально это ни звучало, твёрдо считал, что труд и стремления помогут в любом деле — главное не бросать начатое.       В конце концов, именно за перспективами в первую очередь он и приехал в Йокогаму, так что высокие баллы и отличная учёба были действительно важны.       Первым, с кем он решил поделиться новостью, оказался Дазай.       Ну, конечно, так же и поступают те, кто почти живёт вместе и ругается из-за разбросанных носков. Ширасэ своего не добьётся.       Чуя даже не задумывался об этом как следует — просто достал телефон и привычно перешёл в непрекращающийся диалог, который уже давным-давно потерял конец и начало.

Вы

Помнишь про

конференцию?

Дазай 🤡 Это та, что в Токио? («ಡωಡ»)

Вы

Да, она самая.

Меня взяли!

Дазай 🤡 (°ロ°)! Лисёнок! Мы должны немедленно это отпраздновать!!!       Чуя и не сомневался. Что ни день, то праздник. Это хотя бы повод получше, чем Канамара-мацури или день вендинговых автоматов. Я всегда знал, что эта рыжая головушка создана не только для красоты       Удивительно, но от всех новостей эта головушка перестала и раскалываться.

Вы

Где ты?

Давай увидимся.

      Чуя заблокировал телефон в ожидании ответа и плюхнулся на скамейку. Он закинул руки за голову и потянулся, запрокидывая лицо вверх и подставляя его яркому солнцу, бьющему в окно. Перемена уже закончилась, так что коридор практически полностью пустовал — за исключением редких студентов, опаздывающих в свои аудитории и спешащих после обеда.       Французский на сегодня был последним, так что впереди было немного времени, чтобы прийти в себя перед вечерней сменой на работе.       Накахара, попытавшись открыть глаза, сощурился. Сквозь окно солнце, кажется, жарило ещё сильнее, чем на улице. Огромная лупа, направленная на муравья, чтобы его расплавить, не меньше. Невыносимо.       Стоило бы позвонить брату — порадовать новостями.       Именно в этот момент телефон в руке завибрировал. Чуя вскочил на ноги, спрятался от солнца в тени колонны и усмехнулся, когда на экране отобразилось имя контакта: Поль.       А он всё не перестаёт звонить в самые нужные моменты — и как только у него это получается?       Чуя свайпнул звонок и приложил телефон к уху.       — Привет, малыш, — раздалось из динамика. — Как ты?       Настроение было таким хорошим, что Накахара даже решил не нудить из-за опостылевшей клички от брата и пропустил «малыша» мимо ушей. А что, если Дазай…       — Привет, — ответил он. Чуя не спешил сходу вываливать на брата новости, так что придал своему голосу, насколько мог, спокойный тон. — Ничего. — «Нихуя себе ничего». Брат, ты обязательно должен перешагнуть через себя и сказать так. Не портить момент. — А ты как?       — Потихоньку. Помаленьку. — Поль вздохнул и выдержал короткую паузу, прежде чем сказать: — Мне жаль, что сегодня мы порознь. Так что я решил: хотя бы позвоню.       Чуя сразу же уловил налёт горечи в голосе Верлена и крепче вцепился в телефон. Сердце пропустило удар, а непонятно откуда взявшееся волнение моментально подскочило к горлу. Неужели что-то случилось? У Поля какие-то проблемы?       — Ты о чём? — сглотнув, выпалил Накахара.       Возникшая тишина звенела красноречивее любых слов. Чуя нахмурился и уставился в пол, гадая, что, блядь, могло произойти за такой короткий срок. Они ведь созванивались на прошлой неделе, и тогда всё было нормально.       Что же, что же… Он прокручивал в голове все последние разговоры, пытаясь выцепить хоть что-нибудь, но, как назло, ничего не приходило на ум.       — Чуя… — протянул Поль. — Ты не смотрел на дату?       Накахара вскинул голову и обвёл взглядом пустой коридор. Дата, дата, дата. Сейчас ведь конец июня…       Блядь.       На ватных ногах он попятился обратно к скамейке и осел на неё, таращась в пустоту.       Какой же ёбаный мудак. Просто, сука, удивительно, и так…       — Чуя? — отозвался Поль. — Всё в порядке, слышишь? Не надо сейчас себя корить, ладно? Господи, и зачем я только позвонил…       — Ты всё правильно сделал. — Чуя облокотился о колени и потёр переносицу сжатым кулаком. — Это я полный…       — Нет, малыш, — решительно перебил он. — Иногда я забываю, какая у тебя там насыщенная жизнь. Не стоило мне напоминать об этом. Я просто хотел удостовериться, что с тобой всё в порядке и ты там не убиваешься в одиночестве, как это раньше было тут.       — Нет, — выпалил Накахара, горько усмехнувшись. — А стоило бы, — он расстроенно покачал головой. — Каким уродом надо быть, чтобы забыть о годовщине смерти собственной матери?       — Знаешь… — Поль печально вздохнул. — В какой-то степени это мудро. Жизнь продолжается, как бы цинично это ни звучало.       Цинично — и это про него, воспитанного в абсолютной заботе и безусловной любви. Боже, ну какой же кусок…       Каждый год после смерти мамы они с братом устраивали небольшой ужин на двоих, потому как остались единственными родственниками друг у друга. На столе стояла и самая лучшая фотография Фуку, которая только была в их семейном альбомном архиве. На ней она позировала на фоне Эйфелевой башни и ослепительно улыбалась в камеру, размахивая шейным платком, зажатым в ладони. Мама в прошлом часто доставала её и рассматривала с мягкой улыбкой, а, заметив свидетелей, застававших её в такие моменты, смущалась и говорила: «Да, когда-то я и правда была красавицей…»       Для Чуи она всегда была красавицей, даже на больничной койке, с пожелтевшими белками глаз и потускневшими волосами. Самой выдающейся из красавиц, такой, какой целуют руки не только, когда прощаются в самый последний раз.       Тем не менее, они с Полем учли её любовь к этой фотографии и исправно ставили на стол в годовщину. Это было что-то… Что-то про то, что мама не всегда была такая, как в последнее… Она бы не хотела, чтобы её запоминали просто такой, да? Беспомощной? Бросившей детей?.. Мам, не неси ерунды.       Наверное, в тех улыбках братьев, смотрящих на «смотрите, я как настоящая француженка» было что-то от неё. Определённо что-то.       А ещё — её любимые блюда: окономияки, цукемоно и, конечно же, дайфуку. Отчасти именно по этой причине Чуя перестал желать дайфуку в свой день рождения: потому что это стало напоминать о смерти.       И, да, конечно же, они праздновали Обон. Посещение кладбища и приведение домашнего алтаря в порядок было обязательным событием каждый август, потому что точно так же, когда они с братом были детьми, она рассказывала им о важности почитания предков.       Предки… Это, должно быть, не про таких близких людей, а про каких-то далёких-далёких, от которых тебе достаются кудрявые волосы или близорукость.       Каждый раз, когда они запускали по реке в Мисиме бумажные фонарики, провожая души усопших родственников и указывая им путь, Чуя будто бы снова и снова прощался с ней. Как будто похорон и траура после её смерти было мало. Но это позволяло помнить. Помнить, помнить, помнить — то, что не забывалось, — но помнить, помнить…       И вот, стоило вырваться в другой город, позволить жизни кипеть и себе — жить, как он сразу обо всём позабыл.       Ёбанный, конченный, эгоистичный мудак. Надо съезжать от Ширасэ: двоим таким тесно под одной крышей.       — Чуя? — вновь позвал Поль.       — Да? — глухо отозвался он, сжав челюсти.       Хотелось взвыть и надавать себе по лицу. Как будто той вины, что он уже взвалил на себя, будучи подростком, и затем нёс её с собой во взрослую жизнь, было мало. Хотя, может, и мало.       Может, лучше, если он будет себя ненавидеть ещё больше, ещё сильнее, ещё усерднее, ведь в его жизни в последнее время всё было слишком гладко. Дазай окружил его таким надёжным коконом, что он совсем позабыл: за ним существует и реальный мир. А в его реальном мире мамы не стало сегодня. Точнее… всё равно ощущается как сегодня.       — Поговори со мной, — осторожно сказал Поль. — Если хочешь.       Нужно срочно перевести тему. Дать понять, что всё в порядке.       Накахара прочистил горло, сделал глубокий вдох, заталкивая пульсирующий в нём ком подальше, и на одном дыхании выпалил:       — Нет, всё хорошо. Слушай, тут такое дело: меня пригласили поехать на конференцию в Токийский университет, совсем скоро. Это здорово, но ты не волнуйся: денег никаких не нужно, всё уже оплачено университетом. И вообще, лучше купи что-нибудь и побалуй себя, а у меня всё в порядке.       Он определённо запыхался.       — Да ты что?! — воскликнул Поль, и в его голосе послышалась улыбка. — Как здорово! Я очень тобой горжусь.       — Ага. — Чуя пригладил волосы на макушке и зашагал к выходу из кампуса. — В общем, мне надо готовиться, времени не особо много, так что…       — Да-да, не отвлекаю. Обязательно позвони мне потом и расскажи каждую деталь, — нудно наказывал брат, шурша чем-то на фоне. — И фото присылай обязательно из Токио! Я ведь тебя уже тысячу лет не видел.       — Хорошо, обещаю. Пока.       Услышав ответное «пока», Чуя сбросил звонок, сунул телефон в задний карман и толкнул дверь, хмуро щурясь от яркого уличного солнца. Муравей под лупой, да, так их сжигают, если хотят развлечься или просто борются с вредителями. Он совсем забыл, что сам предложил Дазаю увидеться. Так что кучи сообщений так и оставались непрочитанными, потонувшими в беззвучном режиме.

***

      Вздохнув, Чуя прислонился к стене рядом с дверью их с Ширасэ комнаты. Звукоизоляция в общежитии крайне дерьмовая, так что он прекрасно слышал громкий смех, музыку и шипение ключей жестяных банок — наверняка пива, как же иначе.       Да, ему же так нужно дружеское плечо, чтобы отвлечься и скинуть на него все свои заботы. Как и мудаческую натуру. Да, это определённо так, сука.       Он так заебался на работе, что сил бороться с Буичиро сегодня вечером совсем не было. Как жаль, что человечество ни на японском, ни на французском не придумало слово почётче, и ему оставались только эти крохи, как «заебался». Отвратительно, но желание завалиться спать и отдохнуть после изнуряющей смены было сильнее. Изнуряющей она была ещё и потому, что Дазай всё никак не мог отстать: видел, Чуя погружен в мысли, но по обыкновению не спрашивал напрямую и всё кружил вокруг да около, стараясь отвлечь или разговорить. Мягко целовал в макушку при первой же возможности и переплетал пальцы под стойкой, поглаживая подушечками тыльную сторону ладони, как бы говоря: «Ты можешь со мной поговорить».       Мог, Чуя много что мог. И вообще думал, что есть вещи, которые он ну просто не может сделать. Но, как видите, сделал.       Да, Дазай прекрасно заполнял образовавшийся в груди вакуум своей болтовнёй и окутывающим присутствием.       Если бы Осаму просто спросил, он бы не стал увиливать от ответа, но начинать разговор первым не хотелось. Да и что бы он сказал?       «Я чувствую себя полным дерьмом, потому что совсем забыл о годовщине смерти мамы, и это ощущается как предательство?»       Или: «Кстати, а ты в курсе, как больно, когда умирает мама? Ах, точно, как я мог забыть».       Когда она умерла, весь мир потерял свои краски, как бы банально это ни звучало. И что он без них: посеревшее и выцветшее изображение? Или тупая детская раскраска по номерам, где «пять» — закрасьте цветом радости, которую вы потеряли, потому дайфуку вам больше в горло не лезет; «семь» — оттенок чувства вины, которым вы видите, сука, всё пространство перед собой; «девять» — приблизительный колор той самой тьмы перед глазами, когда уши заложило, как только вы узнали, что мамы больше нет и вы, просто вы, ещё виноваты?.. Соседи, знакомые, учителя — все как один повторяли опостылевшее «время лечит», но четырнадцатилетний Чуя был полностью уверен, что это не так. Не лечит. Он будет помнить о ней каждый день своей жизни, не только в годовщину и жаркий августовский Обон, когда придёт время запускать по воде фонари. Все когда-нибудь забудут, а он — нет.       Будет аккуратно перебирать истрепавшиеся виниловые пластинки и тонкие страницы книг с аккуратными заметочками и пригнутыми страничками на самых… почему вообще они пригнуты? Он никогда больше не узнает. И ведь отобрал эти самые книги у брата, когда тот обмолвился, что стоило бы их продать. Нельзя, ведь эти предметы помнили её прикосновения.       Будет скользить кончиками пальцев по её любимой юкате, которую спрятал на вешалке в шкафу, и помнить, как цеплялся за рукав и тянул вниз, когда жаждал её внимания. Она всегда откладывала любые дела, опускалась на корточки перед сыном и ласково говорила: «Да, родной?»       Даже фото на заставке в телефоне служило напоминанием.       Напоминанием, потому что такому сыну действительно необходимо напоминать. Чёрт, мам, прости.       Потому что, когда тело обращается в пепел, всё, что остаётся близким, — это гранитный камень на кладбище, алтарь и собственные воспоминания. И даже они со временем меркнут, если их не подпитывать чем-то извне.       А он не имел права забывать. У того, кто молчаливо смотрел на увядание самого близкого человека и боялся что-то предпринять, такого права нет. И это его наказание, которое он вряд ли сможет искупить.       Да и не нужно его искуплять, потому что нечем.       Накахара вновь протяжно вздохнул и уткнулся лбом в стену, жмурясь. За дверью что-то грохотнуло, и послышались хмельные смешки. Он сжал челюсти и дёрнул ручку двери, уверенно шагнув в комнату. Четыре пары глаз тут же обратились к нему, разговоры резко притихли, а где-то на пол свалилась, судя по звуку, жестяная банка, на миг нарушив ритмичные музыкальные биты.       Вот такого мира он и заслуживал. Укутаться с головой в одеяло, пока на него будут смахивать пепел и греметь всем, что даже не в состоянии греметь. Давай, Ширасэ, дерзай, жизнь идёт, а Чуя полежит, можешь и дальше не замечать.       Буичиро, развалившись прямо на кровати Чуи, пил пиво и лениво покачивал ступнёй, закинув ногу на ногу. Подле него была Юан; её розовые волосы с уже отросшими тёмными корнями были слегка растрёпаны. Она прикрыла раскрасневшиеся щёки ладонями и выпрямилась на кровати, видимо, почувствовав себя неуютно. Акира, что до этого крутился на кресле с колёсиками, остановился и поставил банку с пивом прямо на кучку учебных записей, которые Накахара оставил на столе перед уходом на пары. Юдзу же примостился на подоконнике с сигаретой, а пепел стряхивал прямо в пустую банку из-под пива — и, конечно же, мимо.       Сквозь сизый сигаретный дым Чуя нашёл взгляд Ширасэ и с вызовом вскинул подбородок, сложив руки на груди.       — Я собираюсь отдохнуть, — отчеканил он.       — Здорово, — пожал плечами Буичиро. Не разрывая зрительного контакта, он скомкал банку и отправил её в переполненную, блядь, доверху урну. — Присоединишься? Пиво ещё осталось вроде. Да, Акира?       — Ага, — послышался ленивый ответ.       Акира достал не пойми откуда новую банку и кинул её Буичиро. Тот поймал и протянул Чуе, что упрямо стоял в проходе и в очередной раз отговаривал себя от привычного решения любой проблемы — драки.       Интересно, а станет легче, если в ней он проиграет?       — Блядь, Ширасэ, не ломай комедию, — прошипел Накахара. Он бросил рюкзак на пол. — Ты знаешь, о чём я. Я хочу прийти в комнату, лечь спать в своей кровати и не смотреть на пьяные рожи твоих друзей. Если ты забыл, напомню: эта комната всё ещё принадлежит нам двоим.              — О? — отозвался тот. Буичиро вновь пожал плечами, очень показательно безразлично, когда Чуя не стал брать любезно протянутую банку, и ухмыльнулся. — Я думал, ты уже и сам об этом забыл. А чего к своему… — он издевательски изобразил руками кавычки. — …бойфренду не переехал с концами, раз тебе тут так тошно?       Юдзу, сидевший на подоконнике, присвистнул и глубоко затянулся. Юан стрельнула говорящим взглядом в Акиру, на что тот только неопределённо мотнул головой. Никто по обыкновению не вмешивался в ставшие уже обыденностью стычки этих двоих. Однако после той сцены в кафетерии Ширасэ больше не переходил рамки — сдерживался. Видно, в нём ещё осталось что-то хорошее. Что-то, что когда-то давно привлекло в нём и Чую. Но каких друзей Чуя заслуживал, точно таких же он и терял в дыре прожженного подоконника.       — Потому, блядь, что я живу здесь, — твёрдо ответил он и сделал шаг вперёд. Шпильку про Осаму решил пропустить, потому как все попытки Ширасэ воткнуть их поглубже были тщетными, его это больше не трогало. Пока он не переходил грань к оскорблениям, всё остальное казалось блядским детским лепетом. — И пока я тут, ты будешь со мной считаться, нравится тебе это или нет.       — Чуя, — едко усмехнулся Буичиро, — какого хера ты стал таким занудой? Помнится, раньше ты не был против тусовок, что случилось теперь? — он поднял прищуренный взгляд, в котором читался… вызов? Нет, скорее, привычное желание поддеть. — Или компания не нравится?       — Охуенно проницательно, — хмыкнул Накахара. Он прошёл вперёд, пнул по вытянутым в проходе ногам Ширасэ, вытащил листы с учебными заданиями из-под банки пива Акиры на столе и сморщил нос: осталось мокрое пятно от конденсата. Проходя мимо колонок, сделал, наконец, музыку потише и вырвал прямо изо рта Юдзу сигарету, швырнув ту в раскрытое окно. — Твоей блядской компании придурков лучше свалить отсюда нахуй. Ещё вопросы будут?       Акира открыл было рот в возмущении, но Ширасэ тут же встал с кровати и тряхнул головой, отчего его платиновая чёлка растрепалась. Он пьяно фыркнул. Как ёбанный самовлюблённый и уверенный в своей правоте мудак. Очень знакомый набор качеств.       — У меня есть друзья, — медленно проговорил Буичиро, — и мне поебать, нравятся тебе они или нет. Но терпеть оскорбления в их сторону я не собираюсь. Знакомо звучит? Не вспомнить собственные, брошенные в порыве гнева в лицо бывшего друга, слова Чуя, конечно же, не мог. Круг замкнулся — змей укусил сам себя за хвост. Кто бы мог подумать, что Ширасэ настолько врезалось это в память, что он так долго прокручивал те слова в голове. Надо же, блядь. Решил жертву из себя построить.       Накахара раздражённо фыркнул. У него просто не было сил продолжать этот фарс.       — Чувак, если у тебя есть какие-то претензии, можешь передать их через коменданта общежития, — продолжил Буичиро, нагло и криво улыбнувшись. — Комендантский час мы не нарушили. Подумаешь: выпили и покурили — с кем не бывает, — одним правилом меньше, одним больше. Я имею точно такое же право находиться здесь со своей блядской компанией придурков, — выделил он, — как и ты. И пока я тут, ты будешь со мной считаться, нравится тебе это или нет.       В комнате повисла тишина. Ширасэ подошёл к Чуе почти вплотную. Где-то сбоку замельтешило розовое пятно — Юан. Она молча потянула Буичиро за рукав, шепча что-то успокаивающее, а Акира уже вставал с кресла, чтобы втиснуться между ними на случай чего.       Накахара ощутил навалившуюся на плечи усталость. И взгляд Ширасэ, в котором помимо негодования и упрямства было что-то ещё… что-то, похожее на разочарование, отнюдь не добавлял лёгкости.       Такими темпами можно привыкнуть к этому чувству. Так, чтобы кроме него ничего не осталось.       Можно было продолжить этот бессмысленный спор. Можно было нарваться на драку, начистить друг другу морды — может быть, хоть тогда это постоянно висящее и ощутимое между ними напряжение бы ослабло, ну, или лопнуло окончательно. А можно было… просто уйти.       Не хлопая дверью, не крича: «Ну и хуй с тобой, тебя всё равно ничего не исправит». Просто… не иметь к этому пиздецу никакого отношения. Просто не иметь никакого отношения, просто не иметь никакого отношения.       Такой выбор обычно Чуе был неведом, ведь он привык идти до конца и стоять на своём, но, как оказалось, бывших близких людей не бывает — даже если они раз за разом калечат тебя тупым ржавым ножом в спину, прокручивая его твоими же словами в адрес «бойфренда». Вероятно, он просто очень глупый и наивный, если продолжает идти на попятную. Вероятно, так и есть. Но сейчас Накахара не воспринимал своё отступление капитальным поражением. Как там говорят? Он проиграл битву, а не войну.       Да какая нахуй разница.       Правда, и на войну это непонятное «нечто», повисшее между ними, не особо было похоже. Скорее, на замороженный конфликт, в котором ни один не решался поставить размашистую, жирную точку, и они лишь изредка лениво махали друг другу белыми флагами. Или на бесконечные препирательства бедных вьетнамцев с французами. И вьетнамцам тоже иногда хотелось спрятаться на дереве: им своих проблем хватает.       Он напоследок пихнул Ширасэ плечом, услышал недовольный, отплёвывающийся фырк в спину, подобрал с пола брошенный рюкзак и хлопнул дверью.       Вечерняя лёгкая прохлада, сменяющая привычный дневной зной, обнимала и ласкала ветром растрёпанные волосы, пока Чуя раздражённо плёлся к мотоциклу на парковке. Отличная погода, чтобы… Ладно, нет. Он машинально набрал Дазая — не потому что больше идти было некуда и не к кому, а потому что Осаму был единственным, с кем вообще хотелось быть.       Даже если это означает получить дыру на тыльной стороне ладони от всех этих незаслуженных милых поглаживаний.       — Да, лисёнок? — раздался в динамике родной голос уже после первого гудка. Родной… — Ты наконец-то выздоровел и решил уделить мне внимание как следует?       — Можно я у тебя заночую? — после долгой паузы спросил Чуя.       Он нащупал в кармане ключи от мотоцикла и закусил губу. Было неловко напрашиваться, несмотря на то, что он знал: Дазай точно против не будет и не откажет. Просто… ощущалось это как-то жалко и тупо. Потому что попросить о чём-то — признать, что нужна помощь. Признать, что ты слаб и не способен решить свои проблемы сам. Это всё так… так для людей, которых «время лечит».       Наверное, да, сейчас — не очень способен. Сейчас хотелось спрятаться от всего этого дерьмового мира и от собственных мыслей в чужих объятиях. Да хоть в чём-нибудь, что не будет просто вопить: «Смотри, Чуя, я мерзкий тип, что, сможешь мне что-то сказать, не лицемеря?»       Чуя в тайне тысячу раз благодарил всех богов за то, что у него была такая возможность.       — Нужно, — тут же бодро ответил Осаму. — Знаешь, а мне даже начинает нравиться этот идиот Ширасэ. Если благодаря ему ты переедешь в мою скромную холостяцкую берлогу, я…       — Буду через час, — перебил Накахара. Он слабо улыбнулся: и всё-таки Дазай удивительным образом действовал на его нервы. Как ёбаный ромашковый чай или утяжелённое одеяло. В спокойные моменты крайне раздражающе, а в такие, как сейчас — наоборот, успокаивающе. — Прибереги свою болтовню.       — Как всегда: чётко и по делу, — усмехнулся Осаму. — Жду.       Накахара нащупал в кармане пачку сигарет и прикурил, выпуская горький дым в темнеющее вечернее небо, прежде чем завести байк и сорваться к тому, с кем всегда чувствовал себя лучше.

***

      Только услышав первый, довольно громкий стук в дверь, Дазай бросил недочитанную страницу «Повести о Гэндзи» и выпорхнул в коридор. Чуя стоял, устало привалившись к косяку, но, стоило увидеть на пороге Осаму, как его губы изогнулись в озорной, даже немного лукавой (он может поклясться, что она действительно такая) улыбке. Казалось, даже потускневшие глаза стали на пару тонов ярче.       Наверное, с чем-то он всё-таки справлялся. И всё было не зря.       Когда-нибудь, наверное, он привыкнет к тому, как ослепительно выглядит лисёнок. Наверное. Когда-нибудь. Но не сейчас.       Сейчас сердце по привычке делало кульбиты и сжималось. Оно сладко ныло ещё после внезапного звонка Чуи и простой, но такой значимой просьбы. Но на деле очень значительной. Он был первым, кому тот позвонил, и Дазай даже не сомневался в этом. Ведь любой, к кому Чуя бы попросился переночевать, обязательно бы его впустил. Как минимум Тачихара бы уж точно перевернул всю Йокогаму вверх дном и нашёл свободную койку для Накахары за неимением ещё одной, потому что… ну, потому что Чуя замечательный, и люди это чувствуют. Как это вообще можно не чувствовать, вы что, слепые все — и сердцем, и глазами?!       Все, кроме тупого Ширасэ, конечно, который с завидным постоянством портил лисёнку жизнь — но это уже детали. Такие же незначительные, как и сам этот дурацкий Ширасэ. И, да, наконец-то Дазай стал действительно первым в небольшом списке людей, которым Чуя доверял свои мысли, страхи, самого себя, в конце концов.       Как славно, что план по приручению этого мелкого рыжего зверёныша завершился удачно: Осаму бы не пережил поражения, даже когда бы предпринял не одну формированную попытку, а теперь готов снимать самые вкусные сливки и наслаждаться всеми кусочками внимания Чуи, которые удастся урвать.       — Ты один? — спросил Накахара.       Дазай кивнул и отошёл в сторону, пропустив Чую внутрь. Куникида должен был вернуться поздно вечером — вроде он что-то болтал опять про своих детишек и математику. Дискриминант, Виета или что там такое, Дазаю без разницы, он мог отвлечься, уже представляя, как сам школьником обязательно бы извозил доску мылом сенсею Куникиде. Короче, не то чтобы Осаму слушал. Наверное, он говорил что-то такое сегодня утром. Или не утром. Или не только утром, когда просил не шуметь. Опять.       Или это было вчера? Чёрт разберёт.       — Боишься, что Мистер-Фригидный-Всезнайка потребует с тебя плату за каждую ночёвку? — усмехнулся Дазай, захлопнув дверь. — Выход есть: просто побудь снова кухонной феей, и его чёрствое сердце…       Осаму едва успел повернуться, как его впечатали в дверь, а горячие, влажные губы Чуи тут же врезались в его собственные. Он простонал в рот Накахары и резко пригнулся (точнее, его заставили это сделать — рывком за ворот домашней футболки). И за него же потащили в сторону комнаты, где тускло горела над футоном напольная лампа и валялись разбросанные исписанные листы, вырванные из блокнота, забытая одежда, вытащенная зачем-то из шкафа, и дзабутон.       Об который они чуть не споткнулись, заплетаясь руками, резкими движениями и путающимися ногами, стягивающими футболки через головы, и хватая воздух ртом. А при чем тут ноги вообще?       Дазай с резким вздохом приземлился на футон и округлил глаза, когда Чуя уселся сверху, уверенно толкнул его в бинтованную грудь и припечатал к простыне, припадая к губам.       — Что с тобой, лисёнок? — посмеиваясь между поцелуями, спросил он. Осаму положил ладони на его бёдра и провёл вверх, сжимая ягодицы. Короткий стон опалил приоткрытые в восхищении губы. — Я не против такого рвения, но…       Накахара крепко обхватил челюсть Дазая ладонью, заставляя замолчать, и склонился к его лицу, тяжело дыша. Рыжий локон щекотно мазнул по щеке. Голубые глаза стали темнее — вероятно, дело было в тусклом освещении, однако так они казались ещё более манящими и пожирающими. Чуя шумно выдохнул, горячо скользнув по коже запахом табака.       — Заткнись и дай мне заняться делом.       — Ты же сам сказал приберечь для тебя болтовню, — невнятно пробормотал Осаму, дёргая подбородком, чтобы избавиться от захвата — тщетно. — Неужели я тебе так быстро надоел?       Дазай состроил жалостливое лицо и изогнул брови домиком.       — Я бы сказал, что заебал. Но, к сожалению, это неправда, — ответил Чуя. — Пока что, — со смешком продолжил он.       Глаза Осаму едва не полезли на лоб от такого заявления. Когда они успели только прийти от смущённого шипения в секс-шопе к этому? Он так замялся и растерял все мысли, которые рассыпались, словно бусины разорванного ожерелья по полу, что даже не успел придумать какой-нибудь остроумный подкол и только хлопал глазами. И, судя по тому, как на него уставились, это даже не воспринималось привычно саркастично. А как будто он праздничный тортик, с которого сейчас сдуют всю спесь.       Они, конечно, продолжали изучать тела и границы друг друга всё это время, но Осаму не торопился заходить дальше, памятуя, что ещё какие-то жалкие несколько месяцев назад Накахара даже и не подозревал о своём влечении к мужчинам.       Да боже, ещё какую-то пару недель назад Чуя отчаянно краснел от каждого прикосновения и даже робкого поцелуя в щёку. И порывался его избить в кашу, если слышал, что ведёт себя как девица.       И вот Дазай взаправду каша. Но какая.       А заходить дальше очень хотелось. Осаму бы соврал, если бы сказал, что не дрочил по три раза в день, лишь вспоминая, как горячо лисёнок извивался на этом самом футоне от одних только пальцев. А позже и сам проявлял инициативу повторить. Не раз. Ох, от возникших в мозгу образов давно вставший член в штанах дёрнулся, и Накахара, не теряя напора, проехался по нему ягодицами, срывая с губ Дазая стон.       — Эта задница сводит меня с ума, — пробормотал Осаму, приподнимаясь на локтях. — Как и её крохотный обладатель.       Задница, кстати, совсем не крохотная.       Он уткнулся кончиком носа в шею и шумно вдохнул родной запах с нотками цитруса и уже почти выветрившуюся горечь табака. Ладони Чуи не переставали гулять по бинтованным плечам, запястьям — и обратно, вверх, к ключицам и груди. Он никогда не просил снять бинты: ни когда они переплетались конечностями, едва ли не пожирая рты друг друга в диком поцелуе, ни когда валялись вдвоём голые в кровати после. Дазай не говорил, но он это ценил. Замечал, конечно, и задержавшиеся на белой марле взгляды, и спокойное смирение в глазах Чуи, и порой молчаливые вопросы, когда Осаму брал свежий моток из шкафа и скрывался в ванной один.       Однако ни одного вопроса не прозвучало вслух. Ни одной просьбы, требования, угрозы.       То, как Накахара был уверен, что однажды созреют и расскажут, когда придёт время, грело где-то под рёбрами. Так же, как Дазай был уверен: рано или поздно Чуя всё равно поделится с ним тем, что его гложет.       И он обязательно будет тем, кто поможет.       Это они тоже не обсуждали. Осаму просто понимал всё без слов.       Так странно. Когда только это успело стать обыденностью? С тех пор как встретил его, всё кажется нереальным сном, маревом, будто бы подёрнутым дымкой или затянутым плотным туманом, в котором периодически проглядывают рыжие вспышки. Взрывы сверхновых, радиоактивные помехи для спутника. И только на них Дазай способен реагировать. Если его спросят, какой сейчас месяц и сколько времени прошло с момента знакомства с лисёнком, он вряд ли ответит и совершенно точно не вспомнит большую часть. Какие-то люди, какая-то работа, какие-то встречи и события, какие-то дела, которыми он забивает своё существование до отказа. И между только: Чуя, Чуя, Чуя, Чуя.       Он не был достаточно убедительным:       Чуя, Чуя, Чуя, Чуя, Чуя, Чуя, Чуя, Чуя…       И вот снова. Дазай почувствовал, как пальцы, зарывшиеся в волосы, грубо дёрнули за корни.       — Ну так возьми её уже, блядь, — прошипел Чуя.       И снова словесный удар под дых, но уже послабее. Надо бы начать вырабатывать иммунитет, а то так и до остановки сердца рукой подать.       Или никогда не начинать. Это тоже его устроит. Более чем.       — Неугомонный лисёнок, — с укусом в шею хмыкнул Осаму.       Довольно хмыкнул. Потому что плавило от того, как Накахара потирался участками голой кожи о Дазая, пытаясь урвать побольше. От того, как он сладко вздыхал, когда Осаму вёл кончиками пальцев по подтянутой груди и мышцам пресса. Бледная кожа реагировала мурашками моментально.       Чуя такой нереальный. Наверное, если бы сейчас была глубокая ночь, и в окне показалась луна, он бы весь засиял, точно Цукиёми. А на солнце — пылал огнём, как Аматэрасу. Как можно вообще сочетать в себе одновременно и утончённую, недоступно прекрасную внешность, и такие опаляющие силу духа и нрав?       Как назло, в голову лезли только глупые — нет-нет, совсем не глупые, если это Чуя — сравнения с богами. Если бы Дазай вдруг сказал о таком вслух, Накахара бы точно смущённо фыркнул и попросил немедленно заткнуться. Хотя… попросил — в его случае слишком легко сказано. Без сконфуженного подзатыльника тут точно не обойтись.       Пока Дазай пытался, не особенно успешно, собрать свои мысли — и то, что должно быть его личностью, — в кучу и расстёгивал ширинку на джинсах Чуи, попутно целуя и покусывая чужие плечи, на его щёки легли тёплые ладони и подняли голову. Накахара установил контакт глаза в глаза и какое-то время молча смотрел. Божество смотрело на него, вынося вердикт, чаша весов склонялась… Осаму расправился с замком джинсов и замер, вопросительно и надломленно приподняв брови.       Он сделал что-то не так? И правда надоел? Чуя больше его не хочет?       Судя по твёрдости, оттягивавшей бельё под джинсами, — Дазай почувствовал это, когда провёл кончиками пальцев по члену Чуи, нырнув в расстёгнутую ширинку, — всё еще хотел.       Спасибо…       Значит, он всё-таки сделал что-то не так? Слишком надавил? Или недодавил? Взгляд метался по чужому лицу, внимательно следящему в ответ, в поисках подсказки.       — О чём ты думаешь? — тихо спросил Накахара.       — О тебе, конечно, — тут же ответил Дазай, мягко улыбаясь.              Мягкая улыбка — вот и вся его личность, приравненная к придавленной Чуей простыне. Дазай не что-то большее — просто часть пространства, затомлённая диким, но прирученным совершенством.       Он положил ладони на талию Чуи и притянул ближе.       — Ты будто и здесь, и не здесь.       Осаму закусил губу и пожал плечами.       — Должно быть, я слишком увлёкся мыслями о том, как мне повезло заполучить себе такого чертовски и божественно сексуального лисёнка?..       Чуя покачал головой и усмехнулся. Он сместил ладони с щёк на шею, прижался своим лбом к лбу Дазая и слегка потёрся, жмурясь. Теперь не в фигуральном смысле, Дазай видел только его.       — Как же пиздецки сильно я тебя хочу.       Стоило ему окончить фразу, как Осаму едва не заскулил от приятной боли, прострелившей низ живота до самых грёбаных яиц. Господи, Накахара в могилу сведёт со своими внезапными откровениями и пошлыми фразочками.       А с недавних пор могила — это явно не то место, где Дазай желал оказаться, как бы там кому ни казалось со стороны. Чёрт, думать о могилах перед сексом — не лучшая идея, конечно, но у него стояло так, что даже мёртвые котята в комнате, наверное, не помешали бы переспать с лисёнком прямо здесь и сейчас. Хотя откуда им взяться в этой комнате? У Куникиды вот вполне могли заваляться. Ну, или детишки там…       К чёрту мёртвых котят, богов и кладбища. Он должен сосредоточиться на Чуе. Ещё больше сосредоточиться.       — Возьму тебя со всей твоей чушью, — склонившись к уху Накахары, прошептал Осаму. Ладони с талии поползли ниже, к ягодицам и нырнули под ткань расстёгнутых джинсов, оттягивая её. — Так, как ты захочешь, лисёнок. Просто скажи мне. Ну, или покажи, — хмыкнул он.       Чуя вздохнул и чуть сильнее сжал ладони на шее Дазая, когда кончики пальцев скользнули под ткань белья и огладили ложбинку ягодиц. Воспользовавшись заминкой Осаму, усердно пытавшегося стянуть джинсы пониже, чтобы заиметь более удобный доступ к заднице, Накахара сместил руки с затянутой марлей шеи на грудь и вновь толкнул Дазая.              Тот упал спиной на постельное и, довольно улыбаясь, устроился на подушке. Попутно вытянул руку назад, шаря по полу в поисках смазки, которая постоянно валялась у футона и теперь сопровождала едва ли не каждую ночёвку Чуи в этой квартире. И не только ночёвку — пора заказывать галлонами.       — О-о-о, неужели лисёнок настроен подоминировать? — хищно улыбнулся Дазай.       Ему это не требовалось: он и так сделает всё, что попросят, и всё гораздо-гораздо большее.       Он, наконец, нащупал лубрикант по соседству с раскрытым портфелем, где нашлись презервативы, и валявшимся на полу блокнотом.       Чуя, завалившись набок, с трудом стянул с себя проклятые джинсы, которые уже начинали выводить Осаму из себя, вместе с бельём. А затем резко рванул вниз домашние штаны лежащего на спине Дазая, отчего тот охнул и выронил смазку и презервативы в складки покрывала, сбившегося у стены.       — Ты собираешься комментировать каждое моё действие? — слегка неуклюже оседлав бёдра Осаму, спросил Чуя. — И без тебя нервно, клоун.       Дазай прикрыл глаза и коротко вздохнул от приятного веса чужого тела. Он подтянул Накахару за ягодицы ближе и ощутил, как их члены соприкоснулись, отчего тело прострелила режущая сладкая боль. Два синхронных судорожных вздоха оборвали тишину.       — Этот клоун, между прочим, готов исполнить любую прихоть своего лисёнка, — прошептал Осаму. Он потянулся за тюбиком и, не отводя взгляда от глаз Чуи, которые пожирали зрачки, наощупь откинул крышку и щедро полил пальцы смазкой. — Ну так что?       Теперь Дазай точно знал, как и где нужно прикасаться к Чуе, и этими знаниями непременно пользовался. Он провёл рукой по чужому члену, постарался обхватить сразу оба и слегка вскинул бёдра, проходясь и задавая темп своим, отчего Накахара издал полувздох-полувстон неожиданности.       Неожиданности — пора бы привыкать, лисёнок.       Осаму собирался было вновь воспользоваться смазкой, чтобы начать готовить Чую, но тот быстро выхватил у него из рук тюбик и обильно смазал собственные пальцы, от чего-то, впрочем, густо краснея.       — Чуя? — позвал Дазай, вскинув брови.       — Закрой рот, — отрезал Накахара и завёл правую руку за спину, — и смотри.       Осаму подавился слюной, когда до него дошло, что лисёнок собирался сделать. Ужасно хотелось посмотреть, как это выглядело и сзади, но всё, что Дазаю было доступно, — это вид спереди. И он смотрел. А когда Чуя убедился, что за ним наблюдают, прикрыл глаза.       Дрожащие веки. Закушенная нижняя губа. Судорожные вдохи и выдохи. Алеющие скулы. Дергающийся от каждого глотка кадык и откинутая к потолку голова. Перекатывающиеся мышцы бицепса от движений, которыми Накахара растягивал себя пальцами, сидя на Дазае. Левой рукой для устойчивости Чуя упёрся в его тазовую косточку.       Чёрт.       Осаму сглотнул и облизал вмиг пересохшие губы.       Чёрт.       Теперь коллекция фантазий, на которые он готов дрочить сутками, пополнится сценой, в которой лисёнок подготавливает себя для него. Обязательно стоя на коленях, с оттопыренным задом, из которого по ягодицам и бёдрам стекает хлюпающая смазка. Или уже не только смазка.       Потому что Дазай будет представлять себе это не раз.       И не два. Чёрт-чёрт-чёрт.       Стоп, значит ли это, что он уже проделывал подобное… наедине с собой? Сколько раз? О чём он думал в эти моменты, что представлял? Немедленно захотелось узнать всё.       — Развлекался без меня? — вскинув бровь, спросил Дазай. — Какой самостоятельный, своевольный лисёнок.       Он обхватил свой член и медленно провёл вверх-вниз. Чуя приоткрыл глаза и, не прекращая растяжку, тут же сфокусировался на том, как Осаму легко касался себя, почти невесомо. Больше поддразнивая Накахару этим видом, чем на самом деле удовлетворяясь.       — Как и ты, — на выдохе ответил Чуя.       — О чём ты фантазировал в эти, — Дазай вздохнул, прервавшись, когда провёл по головке, — ох, моменты? Или, м-м-м, планировал, как придёшь и сядешь на меня?       Накахара долго смотрел в ожидающие ответа глаза. В чернеющие похотью и желанием взять. Взять-взять-взять. Свободную ладонь Осаму положил на бедро Чуи, сжимая кожу до белых пятен. Он намеренно не трогал его член, истекающий естественной смазкой, с покрасневшей крупной головкой и набухшими по длине венами.       Так хотелось дотронуться, но нельзя — пока рано.       В миг перед тем, как ответить, Чуя вздрогнул и застонал, задев, наконец, по всей видимости, простату.       — О тебе, — хрипло протянул он. — Всегда о тебе.       Это чувство было похоже на взрывающиеся под кожей вспышки, неизбежно обжигающие внутренности. И если бы у Осаму позже спросили, что же именно он ощутил в этот момент, ответить бы не смог. Потому что такая дикая и неконтролируемая смесь эмоций била по нему, пожалуй, впервые в жизни. И так сильно, что это кружило голову. Так сильно, что уже физическое желание заклеймить каждую клеточку тела Накахары было невыносимым.       В мыслях набатом раздавалось только моймоймоймой.       Больше он терпеть не мог.       Дазай приподнялся и завёл влажную от смазки правую руку за спину Чуи. Провёл по ложбинке ягодиц и нащупал уже два чужих пальца, резво исчезающих внутри и почти полностью выходящих наружу.       — Можно? — спросил он.       Их лица были близко. Осаму ощутил горячее дыхание на подбородке и тихое:       — Да…       Он немедля пристроил третий палец к двум и подстроился под ритм. Внутри Чуя был, как всегда, горячим и податливым. Осаму ещё сильнее возбуждался от того, что они делают это синхронно: трахают эту чудесную задницу в две руки. Он и помыслить о таком не мог, а когда речь шла о лисёнке, сложно было найти фантазии, в которых тот ещё не успел поучаствовать в голове Осаму.       От амплитуды движений их члены покачивались, слегка касаясь друг друга, не давая какой-то ощутимой стимуляции, однако всё же распаляя. Невыносимо хотелось уже поскорее войти в Чую, перестать жить грёбаными влажными мечтами и узнать наверняка, каково это, чёрт возьми.              Но Дазай не спешил, хотя казалось, что ещё чуть-чуть — и яйца наверняка лопнут от желания. Или голова — раньше.       Он продолжал трахать Накахару пальцем, ловил мокрые, смазанные поцелуи, касался влажным от пота лбом чужого — такого же горячего.       — Дазай, — выдохнул Чуя. Он медленно вытащил пальцы, отвёл затуманенный взгляд и поморщился, будто собирался сказать что-то смущающее. Странно стыдиться каких-то слов, когда ты только что имел себя на глазах у своего парня, однако мысли лисёнка — потёмки. — Я… хочу сам.       Осаму кивнул, мазнул губами по влажному виску с прилипшими к нему тонкими рыжими завитками и аккуратно вынул палец. Откинулся на спину и невесомо положил ладони на бёдра Чуи — не давя, но давая понять: я тут, я помогу.       Накахара нашёл в складках покрывала пачку презервативов. Пока он старательно колдовал над членом Осаму, тот думал, как круто выглядел бы лисёнок, если бы раскрыл презерватив зубами. Он бы, наверное, тут же кончил от одного вида. Или получил сердечный приступ. Может, и то и то сразу. В целом, когда люди умирают, они высвобождаются, да.       Возможно, Дазай, единственный, кто находит это зрелище сексуальным, хотя надо признать, что дело тут вовсе не в самом зрелище, а в Чуе.       Тот же придвинулся ближе, уверенно обхватил член Дазая и направил ко входу. Качнулся слегка вниз на шумном выдохе, и Осаму зашипел: в нём было узко, но так горячо, что он готов был умереть на месте только от того, как вошла головка.       — Блядь, — закатив глаза, прохрипел Дазай.       — Впервые слышу, как ты ругаешься, — морщась, проговорил Чуя, потихоньку продолжая опускаться ниже.       Ещё и сжимался вокруг, паршивец хвостатый.       — Ты… ох, собираешься поговорить об этом сейчас? — Осаму едва не заскулил и всё же стиснул бёдра Накахары сильнее — просто потому что больше ничего сделать не мог, ведь лисёнок решил контролировать всё остальное. — Когда садишься… господи-блядь-боже… на мой член?!       — Я себя отвлекаю, идиот!       Удивительно, но член в заднице — в любом смысле — по мнению Дазая, не располагал к задушевным разговорам. Удивительно, но Чуя, кажется, считал по-другому. Когда он полностью опустился, замер, привыкая. Пользуясь моментом, Осаму сел и тут же стал покрывать мелкими поцелуями лицо, шею и плечи дрожащего на нём Чуи — вообще всё, куда только мог дотянуться.       Дазай обнял его и прижал к себе, успокаивающе поглаживая поясницу, утыкаясь кончиком носа во вздымающуюся от частого дыхания грудь, потираясь щекой о плечо, будто молча прося прощения за любые неприятные ощущения, которые мог доставить. Чуя обвил руками шею и рассеянно ерошил волосы на макушке Осаму. Перебирал кудряшки и гладил, выравнивая сбитое дыхание, пока не привык к ощущениям окончательно и не попытался потихоньку двигаться.       Дазай мог бы лечь, нагло закинуть руки за голову и наслаждаться тем, как Чуя скачет на его члене и делает всё сам, но с ним он совсем забыл, как быть мудаком, и к тому же не мог отказать себе в удовольствии касаться. А касаться хотелось везде, постоянно, как можно ближе и чаще.       Он аккуратно поддерживал его за бёдра, готовый в любой момент перехватить инициативу, но Накахара и не собирался её отдавать — медленно, но верно входил во вкус и набирал темп. Лишь позволял себе держаться за плечи Осаму, плавно покачиваясь задницей на члене.       Дазай сильно пожалел, что не додумался открыть чёртов шкаф за спиной Чуи, на дверце которого внутри было зеркало: так он смог бы увидеть хоть чуточку больше и с другого ракурса. А если бы была возможность, он бы вообще всю комнату обклеил зеркалами — чтобы не пропустить ни единой детали, ведь, когда дело касается лисёнка, ему важно всё.       Например, то, как именно мелкие рыжие кудряшки обрамляли заднюю поверхность шеи. Или как блестели от пота напряжённые мышцы спины, и насколько хорошо было видно ямочку на пояснице от того, как Чуя выгибался.       Первый стон, сорвавшийся с губ Чуи, ощущался как самый долгожданный приз вечера. А все последующие распаляли только сильнее, как и впившиеся в плечи короткие ногти Накахары, скребущие по марле и не достающие до кожи на самом деле. Как и смазанные, но всё же выхваченные в пылу страсти торопливые поцелуи. Как и влажные звуки, перемешанные со шлепками кожи о кожу, заполнившие комнату и всё его сознание. Спешить вовсе не хотелось. Растянуть бы этот миг, в котором они ловили дыхания друг друга, трепетно касались губами и не отводили взгляды.       Осаму не мог до конца осознать, что это происходило на самом деле — настолько всё ощущалось нереальным, каким-то магическим. В такие моменты главные герои в фильмах, обязательно под драматичную музыку, обычно осознают что-то неизбежное. У него же из груди рвалось кое-что необъятное, но в то же время и пугающее своей глубиной. В тот миг ему казалось: он на всю жизнь запомнит это ощущение слияния с человеком, которого по-настоящему…       — Лисёнок… — прошептал он, прижавшись кончиком носа к мокрому виску Чуи. Поцелуи: в скулу, в щёку, в подбородок, в кончик носа и, наконец, в губы. — Я…       — Дазай… блядь, я так близко, — рвано перебил Чуя.       — Всё хорошо, Чуя, — кивнул Дазай. Он опустил руку между их животами и обхватил член Накахары, надрачивая, и не прекращая то целовать плечи, то оставлять мелкие жалящие укусы куда придётся. Осаму и сам был на грани — и так продержался уж слишком долго. — Я тут, я рядом.       — Твою ж… — прошипел Чуя, всё крепче хватаясь за плечи Дазая, как будто его могло унести приближающимся оргазмом, словно волной. — Я, ох…       Укус в плечо, задушенный стон, забрызганное спермой запястье Осаму и крупная дрожь, прокатившаяся по телу, сказали всё.       Накахара практически сразу обмяк в его руках, поэтому Дазай осторожно перевернул его на спину и в пару толчков, отпустив, наконец, себя, кончил с протяжным стоном и рухнул на Чую, утыкаясь лицом в его взмокшую шею.       Пару минут он пытался привести дыхание в порядок и прийти в себя, а потом вдруг почувствовал, как руки нежно гладят спину, плечи, волосы. Как пальцы скользят в прядях на макушке и накручивают их. Как Чуя шумно дышит куда-то в ухо и вовсе не жалуется, что ему тяжело, липко или противно — что в целом не то чтобы на него похоже.       Осаму приподнял голову и, вскинув брови, уставился на лисёнка. Тот продолжал как-то блаженно улыбаться — что в целом тоже на него не похоже.       — Ну, — Дазай прочистил горло, — синхронного оргазма, как в ромкомах, не получилось. Долгого и бешеного секса тоже. В своё оправдание должен сказать: я не был готов к тому, что окажусь сегодня трахнутым.       Чуя перевёл на него сфокусировавшийся взгляд и усмехнулся.       — Сюрприз-сюрприз.       — А ты очень доволен собой, да? — Осаму щёлкнул по веснушчатому носу, за что немедленно получил болючий тычок в щёку. — Ай! Лисёнок, ну что за…       Накахара обхватил его за затылок и притянул к себе, почти нос к носу.       — Так ты и не был трахнутым, — он комично подмигнул. — Пока что.       — Подожди-подожди, технически…       Дазай выставил указательный палец вверх, собираясь сказануть какую-нибудь глупость, но Чуя не дал: обнял его за плечи и крепко-крепко прижал к груди, уперев подбородок в макушку. Осаму завозился, устраиваясь поудобнее, но всё же позволил себе, наконец, расслабиться в чужих руках.       Прикрыв веки, он отстранённо подумал: к такому, пожалуй, можно было бы и привыкнуть. Да, это того стоило.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!