Часть 2 Озёра хрустальные

Ветви древние Ивушки, что над рекою Девичьей Слезой склонились, тихо покачивались, будто в забытьи сладком. Длинны они были, несказанно длинны, до самой воды хрустальной доставали, и струились вниз, словно косы девичьи, заплетенные да распущенные ветром шаловливым. Вельми диво дивное: сама Ивушка, сердце-хранительница и мать поистине для всего живого в сего леса заповедного, была не просто деревом, а душою живой, древней и мудрой. Она – кровля зверью малому под листвой густою, колыбель птенцам в гнездах укрытых, страж неприступный для недругов леса. Для тварей лесных была она Матушкой нерушимой, источником жизни и защиты. Лаской материнскою встречала она путников праведных, даруя тень благодатную да шепот утешения в листве. Но горе было тому, кто зло принес в её владения! Земля под корнями её, мягкая, словно перина пуховая, таила в себе кости дерзких, кои осмелились гневить её. Потому и звали её все окрест – Ивушкой. Строга, да справедлива вельми . Но всех милей пришелся Ивушке один отрок по имени Федюша. Не страшился он шелеста её ветвей, что голосами людскими перекликались, ибо душа его, опаленная горем, но не сломленная, чутка была к иным мирам. В четырнадцать весен встретил он Ивушку, сиротою уже два года скитался по земле. А случилось горе лютое, коли ему двенадцать годочков минуло: мать его родную, вещунью лесную, что отворила ему тайны царства зеленого, опричники царские схватили и на костер бросили. А отец его, воин опричный, сердцем к ведьме прикипевший любовью неземной, не смог жить без нее. Вопреки приказу, в нарушение клятвы своей, ринулся он в пламя пылающее, чтобы сгинуть в огне вместе с любовью своей. Сиротой остался Федюша, блуждая меж людьми жестокими да страхом. И привела стезя его вглубь чащи, туда, где шепот листьев был вельми понятнее речи людской. И приняла его Ивушка под свой кров, под сень ветвей плакучих, видя в нем боль сиротства да искру силы, схожей с силой матери его погибшей. И родилась меж ними дружба крепкая, нерушимая, зданная на уважении взаимном да разумении глубинном. Приносил он ей дары лесные – ягоды спелые, грибы боровики, цветы душистые. Слагал песни, каковые ветер подхватывал и разносил по чащобе. Танцевал под луной серебряной, метая тени причудливые на мхи бархатные. Сказывал были да небылицы, что сам из утробы земли слышал. Пленен был им дух древесный. И поклялась тогдашне Ивушка хранить его, как друга вернейшего. С той самой поры и берегла, нежностью дружеской объемля, крепче корней вековых держа. *** А на небесах, над матушкой Русью, сгущались тучи свинцовые, тяжкие, будто совесть нечистая. Восхода солнца красного не видать уж седьмой день подряд. Али гнев Царёв, что черной тучей на душе его залег, небо заволок, али дыхание ледяное проклятия той утопленницы, что в пламенных водах Рязани погибла? Неведомо. Токмо народ суеверный шептался, тревогой объят: «Неладешно во палатах белокаменных! Неспокойно на сердце у земли кормилицы!» Словно сама Русь замерла, внемля беде неминучей. *** Царь Иван Васильевич восседал в горнице своей, обитой парчой темной. Мрачен взор его, орлиный да пронзительный, ныне померкший. Мысли его – подобно воронью черному, кружили над полем кровавым дел минувших. Туман багровый застилал очи его. Жаждалось ему спасения, исцеления от муки адской, что грудь точила. Но все старания – тщетны; все гонцы – либо мертвы, либо безумны. Чёртов колдун! Уже с полсотни молодцов бравых, опричников лихих, полегло в дебрях непроходимых. А иные вернулись... не людьми. Очи их выжжены страхом нечеловеческим, уста пеной бешеной покрыты, вопили они о видениях, от коих и в аду бы содрогнулись. Огненные змеи, тени с когтями ледяными, шепот листьев, зовущий в бездну... Вещали, де бес вселился в них, изнутри мучая. По милосердию Царёву ( а точнее, от страха перед уроном новым ), калек тех не добили. Призвали тогда ко двору старую Яну. И глаголила ведунья, скрипучим голосом своим, что чары лесные, разум помрачившие, снимаются поцелуем любви истинныя. Поцелуем жены верной или чада кровного. Любовь, мол, светлая сила, тьму развеивает. И – о диво! – правду глаголила старая. Припадали жены к устам иссохшим мужей своих, омывали их слезами горючими да поцелуями жаркими. И отступал морок, возвращался свет в очи помутившиеся. Но от того лишь пуще становилась сила леса! Случалось, едва муж исцелялся, как сам требовал жену на костер тащить, дескать: «Ведьмой стала, коль силу такую имеет!» Но строго возбранил то Царь. «Как возможно жён верных жечь?» – гремел он. – «Жён, кои детей вам рождали, хлеб на столы ставили, дом берегли? Безумие!» Саму же Яну, узрев мощь ее, Иван удержал при дворе. Боялся паче огня коварства нового, новых проклятий, что, словно тени, витали вокруг. И вот, в душной тишине опочевальни, меж ковров златых да ликов святых в углах глядящих сумрачно, завязался меж ними разговор, тяжкий, как цепь каторжная. — Боишься, Царёвушко, кончины? – воззвала Яна скрипуче, желтые очи её, яко у филина, не мигая, впились в лицо государево. – Али страшишься, как бы в беса не обратиться, коль проклятие до конца свершится? Сухой смешок её, подобный скрипу колес тележных не смазанных, покатился по сводам палат, отозвавшись эхом в позолоченных углах. Иван стиснул резные ручки кресла, костяшки побелели. – Не за себя скорбит душа моя, старица! – Голос его, хриплый от боли нескончаемой, сорвался на крик, но мигом осел, потонув в дыханьи тяжком. – Не желаю обрекать земли свои, царство православное, на погибель вечную! Кто защитит его тогда от сил нечистых, от демонов сатаны самого, коль я, щит его, паду?! Кто удержит крамолу? — Истинно вещаешь, Иванушка, – откликнулась Яна, пряча усмешку в морщинах глубоких. – Да токмо сила та, что леса блюдет, – не от преисподней. Она паче древняя... – Махнула она костлявой рукой, словно отмахиваясь от комара. – Но вряд-ли поверишь речам моим старым. Не вняли раньше, отчего же ныне внять изволите?Правда ведь? Царь уставил на неё очи, в них мелькнула искра думки нежданной, как зарница в ночи. Промелькнуло: а что, коль все сиие «проклятые создания», лешие, русалки, колдуны – просто народ иной, нам не ведомый, живущий по законам своим, нам, людям, чуждым? Но тотчас, яростно, подобно скорпиону, себя жалящему, отринул он сию крамольную думушку. Не быть тому! И воззвал к ведунье, голос его стал жестким, как клинок наточенный: — Ты ж подговаривала, вещая баба, де, в дебрях моих пребывает тот самый колдун, целитель? Да токмо сыскать не мощно! Столь народу полегло, столь вдов по избам голосит!Речешь, легко мне видеть, как жены в черных платках детей сиротами к груди прижимают? Как мужики калеки, без рук, без ног, без разума, по дворам бредут? Сердце от того кровью обливается! — Могу пособить, Царь-батюшка, – отвечала Яна, не моргнув оком, и в желтых глазах её вспыхнуло пламечко хищное.– Могу указать стезю. Да токмо нужен мне для сего деяния ингредиент маловажный, без коего ни шага ступить! — Кой же?! – вспрянул Иван, опрокинув кресло тяжелое.– Мочи нет ждать! Всяк миг на волоске вишу над пропастью, пред огнем смертным пляшу! Вещай! — Кровь твоя, Царёва, – изрекла Яна, и речь повисла в воздухе, тяжкая, яко свинец. – В крови ищущего сокрыт путь-указатель. Он-то мне и откроет стезю к чаду лесному! — Кровь?! – Громово прогремел царский глас. – А не лжешь ли ты, карга старая?! Али чары свои тёмные на мозги мои напустила?! Желтоглазые очи Яны вспыхнули светом нестерпимым, губы иссохшие искривились в гримасе, где смесились гнев, обида даскорбь древняя. — Николи я пред тобой, Царь всея Руси, кривдой не повиновалась! – Раздался голос её, яко колокол надтреснутый. – И в мощи своей не подавала повода усумниться! Ишь ты, рек – вру! Да как дерзаешь?! И вдруг... словно таран железный грянул в грудь Ивану. Сердце его, живо трепещущее, сжалось во ком ледяной, а следом вспыхнуло пламенем адовым ! Застенал государь, пал ничком на ковры персидские, ухватясь за грудь, где горел шрам невидимый – клеймо проклятия. Боль била, яко тысяча молотов, дух вышибая! — Воздвигни главу свою, Царь всея Руси! – прозвучало над ним из уст Яны, вдруг ставших властными и звонкими. — Пособи... – изрек Иван, захлебываясь мукой адской. – Пособи, ведьма... окаянная... жаждешь кончины моей?! Не помнишь клятвы своей?! — Воздвигни главу, – возопила она, и в речи её звучала неумолимость самой судьбины. Сквозь жгучую, рвущую на части муку, Иван воздвиг главу. И ощутил на лице своём, на челе вспотевшем, прикосновение – сухое, студеное, яко кость в ночи зимней. Руки Яны. И зачала она шептать, зачала словами, непонятными слуху человеческому. Звуки вилися, яко дым, сплетаясь в узлы древние, падая, яко камни в бездну: — Остуди пыл, огнь пожирающий! Запечатай горечь боли горькой! Усыпи гнев утопленницы скорбной! Смилуйся, Господи, над рабом твоим, Иваном! Ангелы светлые, воины небесные, подайте мне силу! Подайте благословение Ваше! Спасите душу слуги верного от муки вечной!» И... отступила боль. Откатилася, яко волна после бури.Воздух хлыну в легкие свободно,сладостно. Кровь в жилах потекла ровно, неспешно.Царь восстал на ноги, себе не веря. Цел. Свеж. Точно и не было ничего мгновение назад.Лишь тень испуга да благодарности мелькнула в очах его, орлиных вновь. — Добро даю... – молвил он, взирая на длани свои, дрожащие уже не от боли, а от страха пережитого. – Во спасение земли моей... во покой душевный... соглашусь. Бери кровь. — Ну, так не станем же медлить, Царёвушко, – возгласила Яна, и в очах её заплясали искорки чего-то злого, торжествующего. – Деяния ждать не станут. *** А меж тем, в чащобе дремучей, шел Федя, Лесной колдун , по тропе звериной, кою лишь ему да тварям лесным ведуща.Играл он на гуслях яровчатых мотив дивный, переливчатый, яко журчание ручья подо льдом, яко шелест листвы под лапкой куньей.Весел дух его был! Весел, яко не бывал за все тридцать весен отроду. Ибо давно уж не ступали в владения его воины в латах блескучих, богатыри с луками тугими. Спокойствие царствовало в лесу, лишь звери да птицы делили меж собой просторы зелены. Столь радости, столь безмятежности не ведал он, мнилось, от века! — А ведь любо-то как! – воскликнул он, распуская волосы свои, чернее крыла воронова, какие ветер тотчас принялся теребить невидимыми перстами. Ленту же алую, что сдерживала их, повязал он на стан свой гибкий. Потряс головой, и волосы рассыпалися по плечам, яко грива жеребца вольного в степи необъятной. – То правда, матушка! Давно так душа не пела! Варя, ты ж согласна? Али опять гневаешься? — Тиша! – раздался голосок звонкий, но обиженный. Из-под корней дуба исполинского вынырнула девочка. Волосы – ночь безлунная, кожа – темней угля печного, а очи – две слезинки росы утренней, блестящие, озорные. – Ты вечно всё веселие себе присваиваешь! Так вскоре матушка лишь тебя станет любить, а про меня, сироту горемычную, и вовсе забудет! Поблизости, за исполинским стволом Ивушки, приявшей лик женщины величавой, таился мальчонка – живой облик девочки, токмо взгляд лукавее. Зыркал он очами изумрудными на сестру да посмеивался в кулачок, сведя, что под защитой древесной твердыни. — Полно вам, сорванцы окаянные! – рассмеялся Федя, и смех его прозвенел, яко колокольчики хрустальные. – Люблю я вас обоих паче солнца ясного! Готов отдать всё, что возжелают душеньки ваши непослушливые! Тут Тиша, яко стрела, метнулся из-за спины Ивушки и дернул сестренку за косу черную. Варя взвизгнула, не от боли, а от досады, и мигом – вот те на! – обратилась волчицей молодой, шерсть черная лоснилась в редких лучах светила, пробившихся сквозь чащу. Зарычала игриво, обнажая зубки острые, и помчалася за братом, жаждая воздаяния. А тот, хитрец, уже у реки пребывал! С разбега нырнул в воду Девичьей Слезы – и был таков! На месте отроковом зазмеилась по воле студеной тень темная, гибкая, лишь очи изумрудные сверкнули над зеркалом водным. — Господи помилуй, – воздохнул Федя, приступая к Ивушке, чей облик женский сиял красотою неземной. Зелены очи ее, яко листва молодая, светились теплом да мудростью. Уста, что знали и ласку, и кару, тронула улыбка. – Сдается, я прежде времени поседею от сих проказников, Ивушка? Наделила ты меня таковыми непоседами! Ветви-длани её нежно обняли юношу, притянув к телу-стволу прохладному. Уста нежные коснулись ланит его. – Весьма рада я, Федюша, что здрав да невредим вернулся, – раздался глас её, шелестящий, многоголосый. – Уж прости их озорство – кровь моя в них играет, дикая да вольная. От меня, видно, переняли. — Да токмо ты им не мать природная, – усмехнулся Федя, оглаживая кору шероховатую на «плече» ее, – а паче отец грозный! Характер-то твой, Ивушка! – Ведомо было ему, какою ценой дались ему сии дети-благословение. Были они щитом его и Ивушки, когда саму ее подтачивала хворь неведомая, сила утекала в землю-матушку. Ивушке потребны были наследники, блюстители места сего. И он, сын ведьмы и духа лесного, приял в чрево свое семя жизни древесныя, дар Ивушкин.Понес он их в себе, яко земля понесет зерно, чуя, как в утробе-земле его взыграли две искорки – сила водная и твердь земная. Тяжки были оные ноши незримыя, пульсировали они мощью древней, шепталися с ним во сне лиственном гласами, еще не явленными. И когда настал срок, под сенью Ивушки, у корней её могучих, родил он их – чадо земли (Тиша) и чадо воды (Варя), вочеловечение силы Ивушкиной, кровь от крови ее, плоть от плоти древесной.И с той поры звали они его «матушка», ибо дал он им жизнь из утробы своей, питал силой своей, яко земля питает былинку. — Ну, то может, и истина, – покачнула «главой» Ивушка, и листья зашуршали смущенно. – Да токмо реку, неужели тяготит тебя доля родителя? Не по душе она? — Всяко мне любо, Ивушка, всяко по сердцу, – отозвался Федя, но печаль легла на лик его прекрасный. – Да токмо... неспокоен я на душе в дни-ночи последние. Некий холодок под ложечкой... Беда слышится. Словно эхо боли давней, как вопль материнский слышался сквозь крики толпы да треск пламени... И вдруг Ивушка встрепенулась, вся, от корней до маковки. Очи зеленые её вспыхнули светом яростным. – Кто?! – гремел глас её, заставив содрогнуться всю листву вокруг. – Кто дерзнул ступить в леса мои с думой черной?! Вонь человечья, да с привкусом железа и страха, да с чадом костров поминальных! « Видно, учуяла... – промыслил Федя, сердце его сжалось от боли старой, знакомой. – Да явно дело, учуяла! Как ей не чуять? Связь наша нерушима, на веки вечные.» Вне же он ишь вздохнул: – Покуда не ведаю, подруга верная. Но вещает сердце... дело сие по воле Царя творится. Ветерок надысь на ухо шептал: де, Царь проклят тяжко и ищет спасения он в дебрях наших. Ищет меня...как и мать мою в былые дни искали...» — Не тебя ли ищет, Федюша?! – тревога зазвенела в гласе Ивушки. – Яне не прекословить царской воле! Знаю я её...мощно токмо укрыть тебя да детей. Но коли изловят...что тогда? Сила человечья, да с железом да огнём – страшна! Страшна, яко тот костер... — Не бойся, Ивушка, – успокоил её Федя, но в очах синих его, глубоких, яко озера горные, вспыхнуло то самое пламя, что чуялось ему в груди – пламя ярости и решимости. – Что-нибудь придумаем... Что-нибудь да придумаем, подруга моя милая. Лес-батюшка нас не предаст. Затворил он очи свои синие, отверз зрение внутреннее. И узрел...Палаты царские. Узрел самого Ивана Васильевича, бледного, но с надеждою в очах. И рядом с ним... старуху Яну. Ту самую. «— Что творит сия тварь тут?! – пронеслась мысль его, острая, яко нож. – Думал, сгинула она давно, вместе с муженьком своим-душегубом, что мать мою погубил!.. Ныне всё явно...Так бы Царь и сгинул уже на третий день, кабы не её наущения!» Гнев,студеный и смертоносный, вскипел в груди колдуна. Как дерзнула?! Пособлять тем, кто кровь леса, кровь братьев меньших, лил без счета? Тем, чьи длани мать мою спалили? Очи его внутренние уставились на Яну с ненавистью неизреченной. И будто почуял Иван тот взгляд ледяной! Вздрогнул, побледнел пуще, но вида не подал, лишь резко отвернулся. А очи Федины...затворились. *** В горенке царской, завешанной коврами, дабы ни звук не проник, стояла Яна над блюдом златым, что на столике дубовом резном покоилсо. Воздух гудел от напряженья, пахло воском, ладаном и чем-то древним, горьким – кореньями, что тлели в жаровне медной. Капнула она из шипа тонкого сперва четыре капли крови своей, темной, яко ночь. Затем – каплю крови Царёвой, алой, горячей. Кровь смесилась на дне блюда, заплясали в ней искорки малые, нездешние. Затворила Яна очи, погружаясь в видения зеркала кровавого. И узрела...Узрела Федю. Стоит он у реки, лик обращен к Ивушке. Слышала речи его, словно сквозь толщу вод: — Через неделю-дюженку буду у озер Хрустальных, Ивушка. Ты ведь знаешь – надо навестить сестриц русалочьих. Слыхал, у них пополнение! Малютка новая, хвостиком бьет, резвится! — Ступай, Федюша, – отозвался глас шелестящий Ивы. – Да токмо... детей возьми с собой. Боюсь я за тебя ныне. Сердце ноет предчувствием недобрым... Словно тень великая надвигается... Федя кивнул, обнял ветвь-руку, а потом обратился к воде. Тиша и Варя, вновь в личине детей, подбежали к нему, ухватиухватились за руки. И пошли они втроем вдоль берега, к излучине, где река впадала в цепь озер, чистых, яко слеза, и студеных, яко вечность. Тени их смесились с тенями ив плакучих. «— Так-так... – промелькнула мысль Яны в видении кровавом. – Стало быть, сей молодец лесной ныне кровью да душой с Ивушкой связан? Дети общие...Дело мудрое. Мне бы тут делать нечего... Но... Царю не солгать! Правду, да не всю, реку. Пусть ищет у озер... а там уж как лес рассудит.» Отверзла Яна очи свои, желтые, яко месяц осенний.Блюдо перед ней угасло, кровь свернулась в комочек темный. Воззрилась на Царя, жадно ловящего всяк взгляд её. — У озер Хрустальных, – изрекла она, глас её звучал устало и чуть отрешенно. – Через дней десять-двенадцать.Паче ничего не изреку. Силы ныне на исходе. Видела я токмо воду да стезю к ней. Гнев, смешанный с ликованием, захлестнул Ивана Васильевича. Чувствовал он, как смыкаются незримые сети серебряные на шее колдуна! Чувствовал, как близка удача, как трепещет уже в руках его избавление! Скоро! Скоро будет он свободен от сей хвори адской! И власть его... о, тогда уж ничто не устоит пред грозою Царёвой! Ничто! В сей миг осторожно постучали в дверь дубовую . Морда рыжая, лукавая – Малюта Скуратов – высунулась в проем . Глазки, яко у хорька, зыркнули, выжидающе. — Малюта! – возгремел Царь, глас его гремел, исполненный силы новой и жестокой радости. – Собери верных псов моих! Опричников лихих! Готовь серебро чистое! Куй цепи крепкие, с шипами внутрь. обращенными – дабы впивались в плоть при малейшей попытке вырваться! И смолы... смолы сосновой побольше! Смолы для ошейника вечного! Живо! *** И потянулися дни, тяжкие, яко тучи свинцовые над Москвой. Весь град, а уж паче слобода опричная, пропахли дымом печей кузнечных да духом ехидным плавящегося серебра. Лязг молотов, шипение металла раскаленного, опускаемого в воду, звон наковален да проклятия мастеровых – стоял гул неуемный, грозный . Ковали цепи. Цепи не простые, а серебряные, с запорами хитрыми, с шипами внутрь обращенными – чтобы не вырвался, впивался в плоть при малейшем порыве бежать. Готовили смолу в котлах исполинских – липкую, черную, смердящую. А тучи все сгущалися, давя на землю, на души людския, предвещая грозу неизбежную. И шепот полз, яко гадюка ядовитая, меж опричников, подстрекаемых Малютой: — Скоро... скоро будет пойман зверь лесной... Скоро будет пойман колдун окаянный! Изловим мы его! Выжжем очи его синия, дабы не сглазил! Вырвем язык шепчущий, чтобы не навел порчу! Закуем в серебро да в смолу! Будем мы плясать на углиях костра его! Будем пить мед хмельной да торжествовать победу над силами тьмы! .Скоро! Скоро! А в лесу, у озер Хрустальных, Федя-матушка с детьми подавал с длани русалке-малютке ягоды, каковая щелкала смешно зубками новыми да била хвостом по воде, рассыпая брызги-самоцветы. Солнце, пробиваясь сквозь хмарь небесную, играло на власах его воронова крыла, на коже белой. И не ведал он, что тень с топорами и цепями серебряными, с ошейником шипастым, уже легла на тропу, ведущую к пристанищу тихому его. Гроза собиралася . Не небесная. Человечья. Самая страшная. И ветер, что еще вчера ласкал власы его, ныне доносил едва слышный, зловещий лязг железа далекий и дух смолы горящей.