Глава одиннадцатая. Выдержка

«...выдержка в дубе — тридцать месяцев. За это время танины сглаживаются, теряют агрессию, но сохраняют структуру. Начинающие дегустаторы часто принимают это за лёгкость. Ошибка выясняется к третьему бокалу. Послевкусие сухое, продолжительное, с отчётливой горечью, которая при первом глотке отсутствовала.» — Дегустационная заметка №412. Журнал «Виноделие Востока», осенний выпуск, 2012. *** Февраль держал город за горло вторую неделю. Не отпускал ни днём, ни к вечеру — только менял хватку: утром давил сыростью, к ночи выстуживал улицы до звона. Четырнадцатый район в такую погоду вымирал рано. Витрины гасли одна за другой, вывески оставались гореть для пустых тротуаров, и к десяти часам улица принадлежала ветру, редким машинам и тем, кому есть куда идти. Ута шёл не торопясь. Руки в карманах пальто, воротник поднят, наушники на шее — выключенные, просто привычка. Музыка сегодня раздражала. Он перебрал три альбома по дороге от студии и ни один не зацепился: звук скользил мимо, не оставляя следа, и в какой-то момент тишина подошла лучше. Вывеска «Хелтер Скелтер» не горела. Дверь заперта, свет внутри приглушён до минимума — снаружи бар выглядел закрытым. Ута толкнул дверь, не замедляясь. Замок поддался с тихим щелчком: Итори не запирала на ключ, когда ждала своих. Внутри было тепло. Тепло и тихо — той особой тишиной, которая бывает в пустых барах после закрытия: стулья сдвинуты, стойка вытерта, бутылки стоят ровно, и всё пространство принадлежит тем, кто остался. Итори была за стойкой. Волосы убраны наверх, рукава закатаны. Она протирала бокал — не потому что он был грязным, а потому что руки любят занятие, когда голова занята другим. При виде Уты она подняла бокал на свет, проверяя чистоту стекла, и улыбнулась — коротко, хозяйски. — Второй, — сказала она. — Нико тебя опередил. Ута скользнул взглядом по залу. Нико сидел в дальнем углу, у стены, где свет едва доставал. Рубашка — тёмная, с крупными цветами, — ловила блики от барных ламп и отдавала их обратно тусклым шёлковым мерцанием. Одна нога закинута на другую, спина прямая, голова чуть откинута. Поза расслабленная — для тех, кто не умеет читать позы. Ута умел. Пальцы правой руки лежали на колене — неподвижно, чуть согнутые. Левая рука придерживала бокал на столе, но не подносила к губам. Между глотками проходило слишком много времени, и каждый раз Нико возвращал бокал на место с той аккуратностью, которая выдаёт человека, следящего за собственными руками, чтобы они не выдали остального. Ута снял пальто, перекинул через спинку стула и сел за стойку. — Давно он здесь? — спросил он, не оборачиваясь. — Минут сорок, — Итори поставила перед ним бокал. Тёмная, густая жидкость качнулась у стенок — кровавое вино, чуть забродившее, с тем характерным привкусом, который действовал на гулей мягче, чем алкоголь на людей, но в ту же сторону. — Пришёл молча. Сел. Попросил налить. Я налила. — И всё? — И всё. — Она подлила себе и облокотилась на стойку. — Не лезу. Пусть сам скажет, когда захочет. Ута сделал глоток. Кровь была свежей — два, может, три дня; Итори держала запасы в порядке. Тепло прошло по горлу и осело в груди, лёгкое и ненавязчивое. Он повернулся к Нико. Тот смотрел на свой бокал — не в него, а на его очертания, на блик, лежащий на стекле. Взгляд был пустой. Не рассеянный — пустой. Так смотрят люди, у которых внутри идёт работа, не предназначенная для зрителей. Ямори был мёртв два месяца. Для Нико это было вчера. Ута знал Нико достаточно долго, чтобы отличать его театральность от настоящего. Нико любил горевать напоказ: драматичные вздохи, красивые фразы, слёзы, поданные вовремя. Это было частью образа — женственность, развёрнутая к публике, как веер. Сейчас ничего этого не было. Нико сидел тихо, и в этой тишине было больше горя, чем в любом из его монологов. Ута встал, взял свой бокал и пересел к нему. Нико поднял взгляд. Лицо ожило — медленно, по слоям, — и к тому моменту, когда Ута опустился напротив, на нём уже лежала привычная мягкая полуулыбка. Не фальшивая. Просто собранная чуть быстрее, чем обычно. — Ута-чан, — голос мягкий, с лёгкой хрипотцой. — А я тут сижу, думаю: что за место такое, где наливают красиво, а поговорить не с кем. — Итори за стойкой, — заметил Ута. — Итори занята. Итори всегда занята. — Нико повёл пальцами по ножке бокала. — Даже когда ничего не делает — занята. Из-за стойки донеслось короткое фырканье. Итори не стала комментировать. Ута сделал ещё глоток и поставил бокал на стол между ними. — Ты бледный сегодня, — сказал он тихо. Нико посмотрел на него — на секунду — и в этом взгляде мелькнуло что-то незащищённое. Потом Нико опустил ресницы и тронул пальцами собственную скулу, проверяя. — Правда? — спросил он. — Я думала, это свет. — Может, и свет. Пауза. Нико отпил из бокала — маленький глоток, медленный, с закрытыми глазами. Поставил бокал обратно. Пальцы остались на стекле. — Там ничего не осталось, — сказал Нико негромко. Без перехода, без вступления — фраза вошла в разговор, не спросив разрешения. Ута не ответил. Ждал. — Ямори заслуживал красивого конца, — Нико пригладил волосы тыльной стороной ладони. Жест плавный, отрепетированный — но рука задержалась у виска на лишнюю секунду. — Он был жестокий, и грязный, и от него воняло, и руки у него были ужасные. Но он показал мне такие вещи, Ута-чан. Красоту, от которой дрожишь. Ты понимаешь? — Понимаю, — сказал Ута. И это была правда. Нико посмотрел на него внимательнее — и что-то в его лице смягчилось. Он кивнул. Не благодарность — признание: да, ты понимаешь. Ты один из немногих. — Мне скучно без него, — сказал Нико проще. — Аогири мне не нужны. Мне нужен был Ямори. Теперь Ямори нет, и я сижу в баре и жду непонятно чего. — Ждёшь, пока станет интереснее, — сказал Ута. Нико усмехнулся — вяло, одними губами. — А станет? — Всегда становится. Итори подошла с бутылкой, подлила обоим. Задержалась на секунду, положила ладонь Нико на плечо — коротко, без слов — и вернулась за стойку. Нико проследил за ней взглядом и ничего не сказал. Принял. — Мы ждём ещё двоих, — сказала Итори, не оборачиваясь. — Рому и Соуту. Нико поднял голову. Впервые за вечер что-то в его лице сдвинулось по-настоящему — не горе, не усталость, а короткий, быстрый интерес. — Соу-чан придёт? — он тронул край бокала кончиком пальца. — Давно его не видела. После всей этой истории с одиннадцатым районом он пропал. — У него своя кухня, — сказал Ута. — Удостоверение обязывает. Нико тихо фыркнул. — Удостоверение. Каждый раз, когда вспоминаю, что он следователь, мне хочется смеяться. Восхитительно. Ута вернулся к своему месту у стойки. Устроился удобнее — локоть на дерево, подбородок на ладонь. Поза, в которой мог просидеть часами: тело расслаблено, внимание свободно. Среди своих ему не нужно было следить за лицом. Не нужно было выбирать интонацию, рассчитывать паузы, дозировать тепло в голосе. Здесь он мог позволить себе молчать столько, сколько хотелось, и никто не считал это странностью. Здесь молчание было не пустотой, а нормой — привычным режимом, в котором каждый занимался собственной тишиной. Он отпил ещё и почувствовал, как кровавое вино делает своё: мягкое тепло разошлось по рёбрам, мышцы отпустили дневное напряжение. Хорошо. И где-то на краю этого «хорошо» — мелкая заноза. Не мысль. Не воспоминание. Ощущение, что в привычной настройке что-то чуть сместилось. Тонкая расфокусировка, которой раньше не было, — он замечал её второй или третий раз за последние дни и каждый раз откладывал в сторону, не присматриваясь. Отложил и сейчас. За окном прошла машина, бросив на потолок полосу фар. Свет скользнул по бутылкам, по стойке, по лицу Нико в углу — и погас. Ута ждал. Рома появилась без стука — просто открыла дверь и вошла, впустив за собой хвост холодного воздуха. На ней было пальто поверх рабочей формы «Антейку»: фартук торчал из-под расстёгнутого воротника, как повязка, которую не успели снять. — Извините, извините, — выдохнула она с порога, прижимая ладони к щекам. — Я опоздала. Тоука задержалась, и мне пришлось ждать, пока она... — Рома, — перебила Итори спокойно. — Закрой дверь. Рома закрыла. Постояла секунду, глядя на них — Нико в углу, Ута у стойки, Итори с бутылкой, — и улыбнулась. Широко, открыто, с тем детским весельем, которое в «Антейку» выглядело бы уместно, а здесь легло на лицо чуть иначе. Острее. С привкусом. — Соскучилась, — сказала она. И фартук полетел на ближайший стул. Ута наблюдал, как она устраивается за стойкой — не рядом с ним, через одно место, — и отмечал разницу. В «Антейку» Рома двигалась рассеянно: задевала углы, роняла подносы, спотыкалась на ступеньках. Здесь — ни одного лишнего жеста. Пальто снято и повешено аккуратно. Стул отодвинут ровно на нужное расстояние. Руки легли на стойку спокойно, без суеты. Маска милой дурочки не исчезла — она просто перестала быть нужной. Среди своих Рома позволяла себе не поддерживать роль каждую секунду, и от этого её лицо делалось старше. Не возрастом — опытом. Глаза смотрели трезвее, губы сжимались плотнее, и в голосе появлялась та лёгкая сухость, которую она тщательно прятала за стойкой кафе. Итори налила ей. Рома отпила сразу — большой глоток, жадный, без паузы на вкус. — Тяжёлая неделя? — спросила Итори. — Тяжёлый месяц. — Рома вытерла губы тыльной стороной ладони. — Я туда устроилась, чтобы посмотреть на одноглазого вблизи. А он не приходит. Ни разу с тех пор, как я там работаю. Получается, я мою чашки и таскаю подносы ради пустого стула. Нико повернул голову от своего угла. — Бедная девочка. Столько усилий — и без награды. — Ага. — Рома покрутила бокал в пальцах. — Тоука-чан ходит злая, и если кто-нибудь случайно упоминает Канеки, она замолкает так, что аж тошно. Нишики-сенпай ещё хуже: постоянно на телефоне со своей девушкой вместо работы и огрызается на меня за каждую мелочь. Вчера я уронила поднос — один раз, — и он минуту читал мне лекцию про координацию. Она сказала это с обиженной миной, но глаза блестели — ей нравилось раздражать Нишики, и она нравилась себе в роли девочки, которую несправедливо отчитали. — А старик? — спросил Ута. — Делает кофе и молчит, — Рома подпёрла щёку ладонью. — Вежливый, спокойный. Нико сделал глоток. — Скучное заведение. — Не всегда. — Рома вдруг оживилась и отпила: — Там есть одна странность. К управляющему приходит девчонка. — Девчонка? — Нико подпёр подбородок ладонью. — У Йошимуры? Какая прелесть. — Не в этом смысле, — Рома отмахнулась. — Я спросила Нишики-сенпая, кто это, — так он на меня наорал. Сказал: «Посетительница. Займись работой вместо того, чтобы пялиться на людей.» Она передразнила Нишики — коротко, узнаваемо, с его хмурой интонацией — и тут же вернулась к своему голосу. — Но ты, конечно, не поверила, — сказала Итори из-за стойки, не поднимая глаз от бокала, который протирала. — Конечно, нет. — Рома наклонилась вперёд, понизив голос. — Посетительницы пьют кофе и уходят. А эта — сразу к управляющему. Нишики-сенпай наврал мне, и даже не старался. — Рома-чан, ты такая внимательная, — протянул Нико с мягкой усмешкой. — Может, тебе стоит сменить профессию? — Я и так совмещаю, — она облизнула край бокала и прищурилась. — Но я бы с ней познакомилась. — Тебе стало любопытно? — спросила Итори. — А тебе бы не стало? — Рома улыбнулась. — Немая девушка, которая регулярно навещает управляющего, и все делают вид, что это нормально. Мне кажется, она приносит ему информацию. Но это только догадка. — Немая? — Нико приподнял бровь. — А я не сказала? — Рома изобразила рассеянность. — Она не говорит. Вообще. Ута держал бокал у губ. — Забавная деталь, — сказала Итори с ленцой и коротко глянула на него. Взгляд длился меньше секунды. Ута его поймал, но не ответил. Рома хмыкнула, соглашаясь. Ута видел: ей было интересно. Немая девушка, которая молча приходит к Йошимуре и молча уходит, — для Ромы это была нераспакованная коробка. Пока не срочная, но отложенная в памяти. Ута отпил из бокала. Кровавое вино чуть остыло, и от этого привкус стал резче. К Йошимуре. Этого он не знал. Арису работала с «Антейку» — это было ожидаемо, она жила в двадцатом, — но регулярные визиты к управляющему лично означали больше, чем просто соседство. Старик не пускал к себе случайных людей. Если Арису приходила к нему напрямую, значит, между ними была договорённость, которая выходила за рамки кофе и тишины. Деталь легла в общую картину — не изменив её, но дополнив. Ута зафиксировал. Рома уже переключилась: спрашивала у Нико, что он будет делать теперь, когда Аогири ему неинтересны. Нико, перебравшись к остальным, отвечал что-то про поиск нового мужчины. Итори комментировала из-за стойки. Разговор потёк дальше, оставив тихую посетительницу «Антейку» на обочине вечера. Разговор дошёл до Канеки сам — тема открылась, заняв весь стол. — Я же была там, — сказал Нико и отставил бокал. Голос изменился: стал ниже, плотнее, с той тягучей подачей, которая появлялась у него, когда он собирался рассказывать. — Видела всё от начала до конца. Ямори его держал в отдельном здании. Десять дней. Может, больше — я не считала. Рома подалась вперёд, уложив подбородок на сложенные руки. Глаза блестели. — И что он с ним делал? Нико улыбнулся. Медленно, со вкусом — улыбка того, кому подали любимое блюдо и попросили описать. — Всё. Ямори любил работать один. Но звуки... — Нико прикрыл глаза на секунду. — Звуки я слышала через стену. Мальчик кричал первые три дня. Потом перестал. Потом начал снова, но уже по-другому. — По-другому? — переспросила Рома. — Глубже. Уже не крик — скорее, что-то изнутри, до чего добрались не руками, а самим процессом. — Нико провёл пальцем по краю бокала. — Ямори умел находить то место, где человек ещё держится. И давил именно туда. Это было... — он подобрал слово, — мастерство. Грязное, страшное мастерство. Я ненавидела смотреть и не могла оторваться. Итори слушала из-за стойки, не прерывая. Протирала стекло — движения замедлились, стали механическими. Она не смотрела на Нико, но Ута видел: голова чуть повёрнута в его сторону. Информация шла в обработку. — А потом? — спросила Рома. В голосе — нетерпение, плохо прикрытое вежливостью. — А потом мальчик сломался, — Нико сказал это мягко. С нежностью, от которой у другого человека свело бы челюсть. — Он вышел из той комнаты совсем другим. Но перед этим... — Нико замолчал, подбирая. — Он съел Ямори. Не целиком. Но достаточно. И ушёл. Пауза. Рома выдохнула — длинно, с присвистом — и откинулась на спинку стула. — Я это пропустила, — сказала она с досадой, которая была бы уместна на лице зрителя, опоздавшего к началу спектакля. — Мне рассказывают, а я даже не видела. — Ты увидишь его потом, — сказал Нико. — Он сейчас интереснее, чем был. — Интереснее? — Итори наконец подняла глаза. — В каком смысле? — Он стал опаснее. И красивее. — Нико обвёл бокал пальцем по кругу. — Такое бывает с теми, кто падает на самое дно: они либо остаются там, либо выходят другими. Канеки-кун вышел. Ута молчал. Слушал. Внутри — ровное, знакомое тепло интереса, которое он не торопил и не гасил. — Что он сделал перед тем, как сломаться? — спросил он. Первый вопрос за весь рассказ. Нико посмотрел на него. — Что ты имеешь в виду? — Последний момент. До перелома. Что было прямо перед тем, как он перестал быть тем испуганным мальчиком? Нико задумался. Пальцы замерли на стекле. — Ямори дал ему выбор, — сказал он тише. — Кого спасти: мать или ребёнка. Мальчик выбрал обоих. Ямори убил обоих. После этого... — Нико пожал плечом. — Тумблер. Слово легло на стол между ними. Ута не стал его подбирать. Оно и так принадлежало ему — он сам им пользовался. Тот самый момент, когда внутри у человека что-то переключается. Необратимо. Без возможности вернуть назад. Он искал его везде. Канеки дал ему это через пересказ, через третьи руки, через маску, которую Ута сшил для мальчика, ещё не зная, кем тот станет. Достаточно, чтобы почувствовать вкус. Недостаточно, чтобы насытиться. Нико описывал крики. Ута слушал и чувствовал знакомое тепло в груди — ровное, сытое, похожее на то, что поднимается от хорошего вина. Он знал этот вкус. Две недели назад он чувствовал то же самое, стоя в тёплом свете своей студии. Тот же голод. То же удовольствие. Та же тихая, внимательная жадность, с которой он впитывал каждую деталь: звук, который она не смогла удержать; дрожь, пробежавшую по её рёбрам; лицо, потерявшее на секунду весь контроль, которым она держалась. Чужая боль и чужая уязвимость вызывали в нём одно и то же. Разница была только в расстоянии. Канеки он получил через пересказ. Арису — на расстоянии вытянутой руки. Ута сделал глоток. Вино прошло по горлу, и тепло вернулось на место — привычное, управляемое. — Значит, выбор, — сказал он негромко. — Ему дали невозможный выбор, и он попытался выбрать то, чего не существовало. — Именно, — Нико кивнул. — И за это его наказали. А он наказал в ответ. — Красиво, — сказала Рома мечтательно. Итори посмотрела на неё, потом на Нико, потом на Уту. Три лица в полумраке бара. Ни одно из них не выразило ни сочувствия, ни ужаса. — В наши времена трагедии уже не в моде, — сказала она и подлила всем. Дверь открылась тихо — без хлопка, без сквозняка. Кто-то, кто умел входить так, чтобы комната заметила его только тогда, когда он этого хотел. Соута стоял на пороге с улыбкой, которая опережала его на полшага. Пальто тёмное, шарф аккуратно уложен, волосы зачёсаны — всё на месте, ни одной детали, требующей поправки. — Добрый вечер, — сказал он с той обезоруживающей вежливостью, которая одинаково годилась для деловой встречи и для разговора с продавцом в комбини. — Надеюсь, без меня не обсудили ничего важного. — Мы обсудили всё важное, — отозвалась Итори из-за стойки. — Ты опоздал на самое интересное. — Значит, расскажете заново, — Соута снял пальто, повесил на крючок у двери и прошёл к стойке. Движения уверенные, без паузы на «куда сесть»: он знал это пространство, хотя бывал здесь нечасто. Нико оживился. Хрипотца ушла из голоса, уступив место теплу — настоящему, не сыгранному. — Соу-чан, — протянул он. — Наконец-то. Я уже начала думать, что ты нас бросил. — Сестрица Нико, — Соута сел рядом с ним и чуть наклонил голову. — Рад тебя видеть. Ты выглядишь прекрасно. — Врунишка, — проговорил Нико с мягким укором. — Я выгляжу ужасно. Но спасибо, что соврал красиво. За это прощаю твоё опоздание. Соута мягко рассмеялся и сложил руки на стойке. Ладони открытые, пальцы расслаблены. Жест, считываемый безотчётно: я здесь, мне нечего скрывать. — После одиннадцатого района стало шумно. Много отчётов, много лиц, которые хотят знать, что произошло. Мне нужно было вести себя прилично. — Прилично, — фыркнула Рома. — Ты и так самый приличный из нас, Соу-чан. — Это невысокая планка, — ответил он, и Рома хихикнула. Итори поставила перед ним стакан — обычный, стеклянный, без тёмного содержимого. Вода со льдом. Соута принял, не комментируя. Итори не предложила вина. Ритуал, не требующий объяснений: единственный человек за этим столом к обычному алкоголю был равнодушен. Ута наблюдал. Соута среди Клоунов вёл себя иначе, чем — Ута был уверен — среди коллег. Свободнее. Улыбка шире, шутки легче, в голосе появлялась интонация, которая не вмещалась в рамки молодого следователя: что-то взрослее, что-то старше, что-то, видевшее мир под другим углом. Но даже здесь — контроль. Каждое слово проходило проверку до того, как покидало рот. Каждая пауза длилась ровно столько, сколько нужно. Он не расслаблялся. Он выбирал более удобную маску из коллекции. Ута вспомнил удостоверение. Мельком — тот показал его сам, с той же обезоруживающей улыбкой, и на ламинированной карточке стояло другое имя. Не «Соута». Ута запомнил, отложил и ни разу не использовал. Мальчик с двумя именами — обычное дело для тех, кто играет на нескольких досках. Вопрос — сколько у него досок на самом деле. — Мы говорили о Канеки, — сказала Итори, возвращая разговор на рельсы. — Нико рассказывал, что видел. — А, — Соута отпил воды. — Канеки-кун. Два слова. Ни удивления, ни особого интереса. — Я видел отчёт по нему. Один из следователей — Амон, кажется — составил рапорт после рейда. Обозначил его как «Глазная Повязка». Встретил в убежище. — Соута повертел стакан в пальцах. — Скучный документ. Ничего, чего мы не знали бы. — Зато теперь его знает и CCG, — сказала Итори. — Знает — громко сказано. У них есть прозвище и приблизительное описание. Для бюрократии этого достаточно, чтобы завести папку. Для понимания — нет. Рома вздохнула. — Папка. На Канеки-куна завели папку. — Она сказала это с таким разочарованием, будто речь шла о редком животном, которое посадили в клетку и повесили табличку. — Скучно. — Не торопись, — сказал Нико. — Папки имеют свойство толстеть. Соута крутанул стакан на стойке — лёд тихо звякнул о стекло. — Среди наших после рейда кисло, — сказал Соута, и «наших» прозвучало с лёгкой иронией. — Официально — победа. Убежище уничтожено, потери в рамках допустимого. Неофициально все понимают, что верхушку Аогири не тронули — те, ради кого всё затевалось, ушли. — А ещё Кокурия, — добавила Итори. — А ещё Кокурия, — Соута улыбнулся и мельком глянул на Рому. — На свободе оказалось достаточно интересных личностей. Кое-кто из присутствующих, возможно, рад этому больше других. Рома ответила невинным взглядом и промолчала. — Руководство в бешенстве, — продолжил Соута. — Им нужно закрыть провал. А закрывают они его единственным способом, который знают: показательными зачистками. Быстро и шумно. Нико поморщился. — Это значит, что бить будут не по тем, кого нужно, а по тем, кого легко найти. — Именно, сестрица Нико. По мелким. По тем, кто привык к тихой жизни и не ждёт гостей. — Какие районы? — спросила Итори. — Восемнадцатый — первый в списке. После Кокурии туда стянулось достаточно беглецов, чтобы это заметили. — Соута загнул палец. — Семнадцатый — за компанию. Он рядом, и начальство решило пройтись широким гребнем. Перебрасывают людей из тринадцатого отделения. — Тринадцатое — это Маруде, — сказала Итори. — Маруде, — подтвердил Соута. — Он руководил рейдом на одиннадцатый. Всё прошло по плану, убежище уничтожено — а потом Кокурия перечеркнула ему победу. Так что сейчас он злой и хочет это компенсировать. Плохое сочетание для тех, кто попадётся ему на пути. Ута слушал, не вмешиваясь. Информация ложилась ровно — район за районом, имя за именем. Карта, на которой одни клетки темнели, другие освобождались. Итори тоже молчала, перебирая услышанное. Потом отставила бокал, который протирала, и посмотрела на Соуту прямо. — Ты хорошо осведомлён для того, кто ещё бегает за старшими с папками. Соута улыбнулся — той улыбкой, которая ничего не отрицала и ничего не подтверждала. — У меня хороший слух. — У тебя хороший информатор, — поправила Итори. — Не всё, что я знаю, приходит из коридоров CCG. — Соута повертел стакан, наблюдая, как лёд проворачивается в воде. — Кое-кто работает совсем в другом поле. Помогает находить то, что сложно найти обычными каналами. — Например? — Нико подпёр щёку ладонью. — Например, давнюю подругу из солнечного детства, которую я искал несколько лет. Он произнёс это легко — между глотком воды и паузой, как анекдот к случаю. Нико склонил голову набок. — «Подруга из солнечного детства», — повторил он, и губы растянулись медленно, с удовольствием. — Соу-чан, это звучит романтично. — Правда? — Соута поднял брови с видом человека, которому сделали неожиданный комплимент. — Очень. — Нико подался вперёд. — Вы вместе? — В каком-то смысле, — ответил Соута. И больше ничего не добавил. Нико ждал продолжения ещё секунду, не дождался и разочарованно откинулся на спинку. — Ты невыносим. Рассказываешь ровно столько, чтобы стало интересно, и замолкаешь. — Это называется хорошие манеры, сестрица Нико. Итори фыркнула из-за стойки. — У меня в баре сидит следователь CCG, который хвалится сторонними каналами информации. Прекрасный вечер. — Я не хвалюсь, — возразил Соута кротко. — Я делюсь наблюдениями. Бесплатно. Из любви к обществу. Есть разница. — Для тебя — возможно, — Итори подлила Нико. — Для меня всё, что звучит как «у меня тоже есть источники», — вызов. — Итори-сан, я бы не посмел, — Соута приложил ладонь к груди с таким искренним видом, что Рома прыснула в бокал. — Но всё равно рекомендую лишний раз не привлекать к себе внимание. Ближайшие месяцы будут шумными. И шум будет не наш. — Пока, — сказала Итори. Соута посмотрел на неё — секунду — и его улыбка стала чуть уже. Точнее. — Пока, — согласился он. Разговор потерял направление. Вечер перешёл в ту стадию, когда темы возникали сами, цеплялись друг за друга, обрывались и начинались заново. Бутылка обмелела, Итори достала вторую. Рома болтала ногой, сидя на высоком стуле, и время от времени подливала себе с бесцеремонностью завсегдатая. Город за стенами бара жил своей жизнью — сиренами, гулом моторов, далёким лаем. Внутри это существовало только фоном, приглушённым до уровня белого шума. Пятеро за стойкой делили пространство так, как делят его те, кому не нужно объяснять друг другу правила: каждый занимал ровно столько места, сколько хотел, и не лез в чужое. — Кстати, — Рома покрутила бокал в пальцах, — жаль, что босс не выбрался из Кокурии вместе с остальными. Было бы веселее. — Я бы с ним познакомился, — сказал Соута с мягким любопытством. — Столько слышал — и ни разу не видел лично. Какой он? Рома задумалась на секунду — губы сложились в ту ленивую полуулыбку, за которой пряталась работа мысли. — Обаятельный, — сказала она. — Образованный. Неравнодушен к детям. Повисла пауза — короткая, плотная. Итори первой опустила бокал на стойку. — Это прозвучало ужасно, Рома. Нико прыснул — негромко, зажав рот ладонью. Соута рассмеялся — открыто, запрокинув голову. Рома пожала плечами с невинным видом, который не обманул бы даже стены. Смех затих. Тема закрылась — легко, без усилия, так же естественно, как открылась. Общее ощущение висело в воздухе — неоформленное, но внятное каждому за этим столом. Город менялся. CCG сжимало хватку, Аогири перегруппировывалось, беглецы из Кокурии расползались по районам. Привычный порядок вещей трещал по швам — и для пятерых, сидевших в закрытом баре, это было не угрозой, а обещанием. Скоро станет интереснее. Они это чувствовали — все, каждый по-своему. Нико — с усталой надеждой. Рома — с нетерпением ребёнка перед праздником. Соута — с расчётом, спрятанным за улыбкой. Итори — с профессиональным предвкушением, холодным и точным. Клоуны в зрительном зале. Хорошие места. Занавес ещё не поднялся, но оркестр уже настраивал инструменты. Вечер начал гаснуть сам — без объявлений, без финальных тостов. Нико допил, поднялся, поправил рубашку перед зеркалом у двери, задержавшись на секунду дольше, чем требовалось. Повернулся к Соуте. — Соу-чан, ты в какую сторону? — Могу проводить, сестрица Нико. — Какой воспитанный мальчик, — Нико взял его под руку с той естественностью, с которой берут зонт в дождливый вечер. — Итори-чан, спасибо за вино. Ута-чан — не скучай. Ута поднял бокал, не оборачиваясь. Рома ушла следом — накинула пальто, сунула фартук в сумку, махнула рукой от двери. — До встречи. Если Канеки-кун всё-таки появится в «Антейку» — я вам первая напишу. — Только не роняй поднос от радости, — сказала Итори. Рома показала ей язык и исчезла за дверью. Щелчок замка. Бар остался на двоих. Итори собирала бокалы. Двигалась неспешно и каждый предмет возвращала на место с тем автоматизмом, который появляется у людей, привыкших закрывать заведение в одиночку. Ута не помогал. Сидел у стойки, допивал и смотрел, как она работает. Тишина между ними была из тех, что не нуждаются в заполнении: старая, разношенная, удобная. Итори составила бокалы в ряд, взялась за тряпку. Некоторое время работала молча. Потом, не поднимая глаз: — Соу-чан энергичный. Ута не ответил. Ждал продолжения. — Много активности для мальчишки с удостоверением. — Она перевернула бокал на полотенце. — И очень хочет, чтобы мы это заметили. — Тебя это беспокоит? — Меня это раздражает. — Итори усмехнулась. — У меня в этом городе репутация. А он сидит за моей стойкой и намекает, что у него своя сеть. Дурной тон. Ута отпил. — Он не конкурент. У него другие задачи. — Я знаю. Но он хочет, чтобы мы думали, что он больше, чем есть. — Она убрала тряпку, облокотилась на стойку. — Рома тоже не простаивает. Сидит в «Антейку», жалуется на скуку — и при этом замечает каждую мелочь. — Она всегда так. Итори хмыкнула, соглашаясь. Налила себе остатки из бутылки. — Её немая посетительница, — сказала Итори, не делая акцента. — Рома не знает, кто это. И судя по тому, как Нишики её отшил, не узнает в ближайшее время. В уголке её рта дрогнуло что-то весёлое. — Бедная Рома-чан. Столько наблюдательности — и ни одной зацепки. Может, не будем ей помогать? — Не будем, — согласился Ута. То, что Рома кружила вокруг и не могла сложить картинку, было из разряда мелких удовольствий, которые не стоило портить подсказками. Итори убрала тряпку. Достала из-под стойки чистое полотенце, расстелила, начала расставлять вымытые бокалы. — К старику, значит, ходит. А к тебе? — спросила она, не поднимая глаз. Тон будничный — так спрашивают о погоде или о поставках. — Когда ей нужно что-то узнать. — И ты узнаёшь. — Если могу. Итори поставила бокал, взяла следующий. Пальцы проверили край — нет ли сколов. — Ута, — сказала она с той мягкой насмешливостью, которая у неё заменяла прямые вопросы, — ты ведь понимаешь, что она тебя приручила? Приходит, забирает, что ей нужно, и уходит. А ты каждый раз оставляешь дверь незапертой. Ута отпил. Поставил бокал. Между глотком и ответом прошла секунда — может, чуть длиннее, чем обычно. — Это тебя беспокоит? — Меня это удивляет. Ты не из тех, кто работает бесплатно. — Я и не работаю. Итори подняла взгляд. Секунду смотрела на него — без улыбки, без иронии. Потом вернулась к бокалам. — Ну да. Ты развлекаешься. Ута не стал уточнять. Итори знала его достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в пояснениях, и достаточно давно, чтобы не обижаться на их отсутствие. Она была права — и одновременно нет. Арису действительно приходила, когда ей что-то требовалось. Информация, наводка, контакт, который сложно найти по открытым каналам. Она получала своё и уходила — без лишних жестов, без обещаний вернуться. Чистая механика: потребность, контакт, уход. И каждый раз дверь открывалась чуть шире. Но две недели назад она открылась настежь. И то, что произошло дальше, не было сделкой. Сделка предполагает, что обе стороны знают, чем платят. Арису в ту ночь не знала. Она просто пришла туда, где, по какой-то непроговорённой логике, могла себе позволить развалиться на части. Ута видел, как это выглядит. Видел всё то, что Арису прятала от остального мира и что в ту ночь у неё не осталось сил прятать. Это было больше, чем крошки. И Арису, уходя, это поняла — иначе не показала бы ему экран с «не делай из этого события». Она закрывала дверь, которую сама распахнула. Поздно. Ута не сделал из этого события. Он сделал из этого карту. — Ладно, — Итори убрала последний бокал и расправила полотенце. — Твоё дело. Но если она однажды перестанет приходить — не говори, что я не предупреждала. — О чём? — О том, что бесплатные услуги заканчиваются одинаково. Тот, кто получает, решает, что ему положено. А тот, кто даёт, — что его ценят. И оба ошибаются. Она сказала это легко, между делом — профессиональное наблюдение. Стряхнула крошку с полотенца и улыбнулась. — Впрочем, тебе виднее. Ута допил. Поставил бокал на стойку и поднялся. — Итори. Она обернулась. — Спасибо за вечер. — Заходи, — ответила она. — Скоро будет о чём поговорить. Он вышел. Дверь за спиной закрылась с тихим щелчком, и февральский холод лёг на лицо — резкий, отрезвляющий. Улица была пустой. Где-то между четырнадцатым и четвёртым районом мысли потеряли порядок и стали тем, чем обычно становились к ночи, — фоном, который не мешал. Итори ошибалась. Но объяснять ей, в чём именно, Ута не собирался. Не из скрытности — из лени. Некоторые вещи проще оставить чужому заблуждению, чем тратить слова на поправку. Ута шёл не торопясь. Февраль давил, город молчал, и торопиться было некуда.