Глава пятнадцатая. Принуждение

«— Вы знали, что произойдёт? — Нет. — Но вы допускали такую возможность? — Я не задавал вопросов. — Почему? — Потому что ответы сделали бы меня ответственным. — А сейчас? Когда последствия известны? (Пауза.) — Сейчас я ответственен в любом случае. — Протокол фиксирует, что свидетель замолчал и более не давал показаний. — из стенограммы судебного заседания, дело №***-**, Токийский окружной суд.» *** Район она знала по карте, но ногами проходила впервые. Тихий квартал на стыке жилых кварталов — из тех, что не попадают в сводки и не интересуют ни CCG, ни Аогири. Двухэтажные дома за невысокими заборами, аккуратные палисадники, велосипеды у подъездов. Фонари горели через один — не от запущенности, а от экономии, — и в промежутках между ними тротуар проваливался в мягкую апрельскую темноту. Арису шла неторопливо. Очки сдвинуты на переносицу, руки в карманах куртки, шаг ровный, неприметный. Район звучал по-домашнему. За стенами бормотали телевизоры — не один, не два, а десятки, каждый на своей частоте, и вместе они сливались в ровный электронный гул, на который жители давно перестали обращать внимание. Где-то слева жарили рыбу: масло потрескивало в сковороде мелкой дробью, и следом тянулся запах — слабый, но различимый. Справа, этажом выше, ребёнок разучивал гаммы на пианино, спотыкаясь на одном и том же переходе. Каждый раз — пауза, вздох, и снова с начала. Арису насчитала четыре попытки, прежде чем дом остался позади. Спальный район. Место, где люди возвращаются с работы, ужинают, укладывают детей. Место, где чужой шаг после десяти вечера заставляет кого-нибудь выглянуть из-за занавески. Для убежища — неочевидный выбор. Гули предпочитают промзоны, складские кварталы, районы с высокой текучкой населения — там, где лишнее лицо не задерживается в памяти. Здесь лишнее лицо запомнят соседи. Арису это отметила и отложила: либо Канеки не думал об этом, либо думал, но выбрал осознанно. Второе означало бы, что он понимает больше, чем она ожидала. Она свернула на узкую улицу, и звуковой ландшафт сместился. Телевизоры отступили, пианино осталось далеко за спиной. Здесь было тише — тот тип тишины, который возникает не от отсутствия звуков, а от их разреженности. Шаги стали отчётливее: подошвы на асфальте, мелкий хруст песчинок под каблуком. Её собственное дыхание поднялось на полтона в общей картине. Канеки написал три дня назад. Сообщение было коротким — три строки, вежливых и сдержанных, с «-сан» после её имени и извинением за беспокойство. Тон человека, который привык просить аккуратно. Но за аккуратностью стояло давление — лёгкое, ровное, того сорта, который появляется у людей, знающих, чего они хотят, и готовых ждать, но не готовых отступить. Йомо предупреждал. В студии, три недели назад, между делом — так, как он всегда делал важные вещи. «Канеки-кун может связаться с тобой. Я дал ему твой номер.» Арису кивнула тогда и ничего не спросила, хотя вопросов хватило бы на целый экран. Йомо не из тех, кто раздаёт чужие контакты без причины. Если дал — значит, Канеки попросил. А если Канеки попросил — значит, ему нужно что-то, чего Йомо дать не может. Она могла не отвечать. Могла написать «нет» — одно слово, без объяснений. Могла даже не читать: удалить, заблокировать, забыть. Она проделывала это десятки раз с людьми, которые значили для неё куда меньше. Арису ответила в тот же вечер. Коротко, по делу: время, место, подтверждение. Без лишнего. Она не стала спрашивать себя, почему. Мальчик на холме в декабре стоял в памяти отдельным кадром — из тех, что не тускнеют и не обрастают деталями, а остаются такими, какими были. Тёмное небо, луч вертолёта, уходящий в сторону. Банджо, державший его за плечи. Белые волосы, которых она не ожидала увидеть. Он дрожал — от холода или от того, что осталось внутри после Ямори, — и Арису стояла в стороне, среди чужих людей, с рёбрами, которые ныли при каждом вдохе, и смотрела на него с расстояния, которое не собиралась сокращать. Она не подошла тогда. Не было причины. Он был спасён, вокруг него были те, кто за ним пришёл, и Арису среди них была функцией, а не человеком: навигатор, который отработал маршрут и мог уходить. Но она запомнила. Запомнила его дрожь, и белые волосы, и то, как Хинами прижалась к нему, и то, как он положил руку ей на голову — медленно, осторожно, словно проверял, что его пальцы ещё умеют быть мягкими. Четыре месяца. За четыре месяца можно стать кем угодно. Арису перешла перекрёсток, не замедляя шаг. Впереди, через два дома, горел свет. Здание стояло на углу — двухэтажное, белое, с широким остеклением на оба этажа. Балкон на втором, металлические перила, за ними — темнота. Внизу — гаражная дверь, закрытая, рядом — основной вход: стеклянная дверь с алюминиевой рамой. У стены — мопед, прикованный тросом к водосточной трубе. Арису остановилась через дорогу и позволила себе десять секунд. Привычка: любое новое место она читала дважды — глазами и ушами. Глаза шли первыми. Один вход с фасада, гараж — возможный второй. Окна большие, незашторенные; с улицы видно потолок, край лампы, верхнюю часть стеллажа. Ночью, при включённом свете, любой прохожий мог бы заглянуть внутрь. Соседние дома — вплотную справа, чуть отступив слева; в щели между зданиями протиснуться можно, уйти быстро — нет. Крыша плоская, без ограждения. Дерево у фасада — крупное, густое, с ветвями, дотягивающимися до балкона. Для убежища — плохо. Слишком открыто, слишком читаемо. Один человек с биноклем на крыше напротив видел бы всё, что происходит на первом этаже. Потом пришёл слух. Внутри — четверо. Может, пятеро: один источник был слишком тихим, чтобы определить уверенно, — дыхание без голоса, без движения. Сидит неподвижно. Остальные распределялись по пространству неравномерно: двое ближе к центру, один — дальше, у дальней стены или за ней. Голоса Арису разобрала не по словам — по тембру и рисунку. Один — низкий, крупный, с той характерной вибрацией грудной клетки, которая бывает у людей большой комплекции. Банджо. Другой — выше, подвижнее, с интонациями, которые поднимались и опускались с театральной амплитудой, даже когда говорили о чём-то будничном. Цукияму она узнала бы из толпы. Голос, который невозможно спутать. Третий — тише. Негромкий, с паузами между фразами. Знакомый: она слышала его десятки раз — за стойкой «Антейку», в зале, между столиками. Голос мальчика, который извинялся, когда ставил чашку, и благодарил, когда забирал. Сейчас он звучал иначе — ниже, спокойнее, — но узор остался прежним: мягкость, которую легко принять за нерешительность, если не вслушаться. Канеки. И четвёртый — едва различимый. Лёгкое дыхание, мелкое шевеление ткани. Кто-то маленький и привыкший занимать мало места. Арису выдохнула, убрала руки из карманов и пересекла дорогу. Она не успела постучать. Дверь открылась раньше — быстро, уверенно, с тем лёгким щёлчком замка, который говорит о том, что за ней следили. На пороге стоял Цукияма. Рубашка — белая, воротник расстёгнут на две пуговицы, рукава подвёрнуты до локтей с аккуратностью человека, который даже в убежище не позволяет себе выглядеть небрежно. Волосы уложены, и одна прядь, свисавшая на лоб, была уложена тоже — в продуманном беспорядке, который стоил больше усилий, чем порядок. — Арису-сан, — произнёс он, и её имя в его исполнении прозвучало с той мягкой приподнятостью, с которой конферансье объявляет следующий номер. Он отступил в сторону, придерживая дверь, и сделал приглашающий жест свободной рукой — широкий, плавный, абсолютно лишний и абсолютно его. — Прошу. Мы тебя ждали. Арису шагнула внутрь и кивнула ему — коротко, с тем выражением, которое могло означать и «спасибо», и «я заметила, что ты следил через окно». Цукияма принял оба значения одновременно и ничуть не смутился. — Признаться, я был рад, когда узнал, что Канеки-кун собирается тебе написать, — сказал он, закрывая дверь. Голос лёгкий, между делом. — Из всех, к кому он мог бы обратиться, ты — самый утончённый вариант. Арису обернулась и подняла бровь. Цукияма улыбнулся шире — той улыбкой, которая сообщала, что он доволен собственной формулировкой независимо от реакции аудитории. — Это комплимент, — добавил он, прижав ладонь к груди в жесте лёгкого театрального раскаяния. — От человека, который в этом разбирается. Арису достала телефон, набрала и повернула экран к нему. "От тебя это особенно ценно.” Цукияма прочитал — и рассмеялся. Коротко, с удовольствием, запрокинув голову. Смех у него был такой же, как всё остальное: поставленный, звучный и при этом искренний — редкое сочетание, которое Арису отмечала каждый раз, когда слышала. — Touché, — сказал он, не убирая ладонь от груди. — Я скучал по твоему остроумию, Арису-сан. В этом доме его катастрофически не хватает. Он уже шёл вглубь комнаты, полуобернувшись к ней, показывая дорогу с видом хозяина, который принимает гостей в чужом доме и не видит в этом противоречия. Первое, что ударило, — объём. Потолки были выше, чем она ожидала. Звук уходил вверх и возвращался с задержкой — мягкий, размытый, потерявший края. Стекло фасада отражало голоса обратно в комнату, деревянный пол забирал шаги, а винтовая лестница в углу работала резонатором: каждый звук, долетавший до неё, закручивался по спирали и возвращался тоньше, суше. Пространство дышало — гулко, неплотно, и в этой неплотности было сложнее отделять один источник от другого. Арису перестроила фильтр на ходу — сузила фокус, убрала верхние отражения, оставила ближний радиус. Привычная операция, три секунды. Комната послушалась и стала читаемой. Открытая планировка: кухонная зона в глубине, низкий столик по центру, диван, кресло. На полу — пушистый ковёр, смягчавший очертания всего, что на нём стояло и сидело. Книжные полки у стены, заполненные неровно. На столике — чашки, две пустые, одна с остатками кофе. Следы жизни, которая здесь уже обустроилась и перестала быть временной. — Канеки-кун наверху, — сказал Цукияма, кивнув в сторону винтовой лестницы. — Спустится через пару минут. Располагайся. Он произнёс это с интонацией человека, принимающего гостей в собственной гостиной, и Арису краем глаза заметила, как Банджо чуть дёрнул бровью — привычная, видимо, реакция на манеру Цукиямы обращаться с чужим пространством. Он сидел на полу у столика — крупный, тяжёлый, с ногами, вытянутыми так, что занимал площадь троих. Он повернулся к ней всем корпусом — движение медленное, основательное, и в нём было что-то от человека, который привык вставать между опасностью и теми, кто за его спиной. — А, — сказал он. — Ты та девушка с холма. Арису кивнула. — Банджо, — он ткнул себя большим пальцем в грудь. Жест простой, прямой, без церемоний. — Мы тогда толком не познакомились. Там было не до этого. Арису достала телефон, набрала и показала ему экран. Банджо посмотрел на текст. Потом ещё раз — дольше, с тем выражением сосредоточенности, которое появляется у людей, когда буквы складываются в слова медленнее, чем хотелось бы. Он не попросил помощи — просто продолжал смотреть, и пауза начала густеть. — Банджой-кун, — Цукияма, устроившись в кресле, склонил голову набок, — если тебе нужен переводчик с японского на японский, я к твоим услугам. Банджо дёрнул челюстью, но не успел ответить. — Там написано «Арису. И да, было не до этого», — Хинами произнесла это быстро, негромко, глядя на экран через плечо Банджо. Без нажима — просто прочитала, так, будто делала это не в первый раз и давно перестала придавать значение. Банджо кивнул — коротко, благодарно — и перевёл взгляд обратно на Арису. Если его и задело, он предпочёл убрать это туда, где хранил всё остальное, что задевало. — Канеки о тебе рассказывал, — сказал он. — Ему Тоука говорила, что ты вела группу через убежище. Что без тебя пришлось бы тяжелее. Арису качнула головой — жест, который мог означать и «не стоит благодарности», и «он преувеличивает». Банджо принял оба значения и не стал уточнять. Удобный человек — из тех, кто не тратит слова на то, что уже решено. Арису обошла столик и села на дальний край дивана — тот, что ближе к стене и дальше от входа. Спину держала прямо, одну ногу подобрала под себя. Место выбрала не наугад: стена за спиной, обзор на комнату, дверь и лестница в поле зрения. Привычка, которая давно перестала быть осознанной. Хинами сидела на другом конце — с книгой на коленях, подобрав ноги. Между ними осталось ровно столько пространства, чтобы обе чувствовали себя на своей территории. Книга была раскрыта, но Хинами не читала — смотрела на Арису поверх страниц, и в этом взгляде не было ни настороженности Банджо, ни театральности Цукиямы. Любопытство того сорта, которое бывает у людей, ещё не научившихся его прятать. Она разглядывала Арису с тем же вниманием, с каким, вероятно, разглядывала новое слово в книге — не торопясь, запоминая форму, прежде чем запомнить значение. Она стала старше с декабря. Незаметно, по мелочам. Но глаза остались прежними — большие, внимательные, ищущие. Глаза ребёнка, который слишком рано узнал, что взрослые умирают, и с тех пор смотрит на каждого нового человека чуть дольше, чем нужно, — проверяя, останется ли. — Арису-сан, — Хинами опустила книгу на колени. Голос тихий, но без робости. — Вы ведь были с нами тогда, в «Антейку», перед рейдом. Я запомнила ваши серёжки. Она сказала это просто — так, как говорят о вещах, не требующих обоснования. Для девочки, чей собственный слух был острее, чем у большинства гулей, звук значил больше, чем лицо или имя. Арису тронула пальцем бубенчик — мелкий, привычный жест, — и он отозвался коротким звоном. Хинами улыбнулась — открыто, не пряча, и от этой улыбки Арису на секунду стало трудно смотреть ей в глаза. "У тебя хорошая память.” — Братик Канеки говорит, что у меня память на детали, — Хинами сказала это тихо, с той особенной теплотой, которая появлялась в её голосе каждый раз, когда она произносила его имя. — Так что серёжки я бы точно не забыла. Арису набрала и показала экран. "Ему повезло с тобой.” Хинами прочитала, и уши у неё чуть порозовели. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, передумала и просто прижала книгу плотнее к коленям — жест, за которым пряталось смущение, не нашедшее слов. Арису убрала телефон в карман. Пальцы задержались на корпусе чуть дольше, чем требовалось. Где-то глубоко, в той зоне, куда она старалась не заглядывать без необходимости, шевельнулось старое — тёплое и острое одновременно. Она знала, как звучит это слово — «братик» — когда за ним стоит настоящее. Знала, каково это — иметь кого-то, кто стал семьёй по выбору. И каково — потерять. Она выдохнула через нос, коротко, беззвучно. Отпустила. Убрала воспоминание туда, где хранила всё, к чему не следовало возвращаться посреди чужой гостиной. Звук на лестнице Арису поймала первой — мягкий ритмичный стук подошв по металлу, идущий сверху вниз по спирали. Винтовая лестница в углу отрабатывала свою роль резонатора: шаги закручивались вокруг оси и спускались на полтона выше, чем были рождены. Хинами подняла голову от книги — это движение появлялось у неё каждый раз, когда сверху начинал спускаться знакомый ритм. Банджо чуть кивнул в сторону лестницы, обозначив для Арису, что сейчас будет. Канеки появился из-за изгиба перил, придерживаясь рукой за поручень на последних ступенях. На нём была тёмная футболка и домашние брюки — одежда человека, который никуда не собирался выходить этим вечером. В руке — книга, заложенная пальцем на нужной странице. Он положил книгу на полку у лестницы, мимоходом — жест, доведённый до автоматизма, — и шагнул в комнату. — Извини, что заставил ждать, Арису-сан. Голос негромкий, мягкий. Он шёл к ним через комнату, не торопясь и не задерживаясь, и в этом движении была та простая уверенность, которая бывает у человека в собственном пространстве. Хинами, не поднимая головы от книги, подобрала ноги плотнее к себе — освобождая для него край дивана взглядом, не движением. Канеки заметил, коснулся её макушки кончиками пальцев — короткое, привычное касание мимоходом — и обошёл столик. — Спасибо, что пришла, — сказал он, опускаясь на софу напротив. — Я не был уверен, что согласишься. Он устроился без церемоний — облокотил предплечья на колени, чуть подался вперёд, в позе человека, который собирается слушать. Канеки помолчал пару секунд — собирая мысли. Потом заговорил. — Я ищу Ризе Камиширо. И доктора Кано — человека, который провёл операцию по трансплантации. Мне нужно знать, что произошло, почему это произошло и кто за этим стоит. Он говорил спокойно, без нажима. Излагал факты, а не жаловался. Голос был тот же — негромкий, с мягкими краями, — но за этой мягкостью стояла структура: он уже прокручивал эти фразы много раз, расставлял слова по местам, пока не остался только каркас. — Кано работал в главном госпитале CCG. Это была его база. После рейда госпиталь закрыли, и Кано исчез. Мы пробовали искать через шестой район — Ризе жила там какое-то время, у неё была приёмная семья. Косатка, её приёмный отец, сбежал из Кокурии в декабре, но в шестой район так и не вернулся. Тупик. Он загнул палец — машинально, отсчитывая пункты. — Цукияма-сан помог выйти на нескольких гулей, которые пересекались с Ризе до того, как она появилась в двадцатом районе. Слухи, обрывки, ничего конкретного. Все, кто мог знать больше, либо мертвы, либо не хотят говорить. Цукияма при упоминании своего имени чуть наклонил голову — подтверждая, без комментариев. Редкая для него сдержанность, которая говорила о том, что он воспринимает этот разговор всерьёз. Канеки поднял глаза на Арису. — Йомо-сан сказал, что ты работаешь с информацией. Что ты знаешь город и знаешь, как искать людей, которые не хотят, чтобы их нашли. Я не прошу тебя ни о чём конкретном — я хочу понять, можешь ли ты вообще помочь. И если нет — я пойму. Последняя фраза прозвучала без надрыва. Он действительно готов был услышать «нет». И именно от этой готовности отказать ему стало труднее. Арису слушала, не двигаясь. Руки лежали на коленях — расслабленно, открыто. Лицо держало то выражение профессионального внимания, которое она научилась надевать задолго до того, как потеряла голос: глаза на собеседнике, подбородок чуть опущен, корпус неподвижен. Выражение, за которым удобно прятать всё, что происходит ниже поверхности. Имя Ризе легло в комнату обыкновенно — Канеки произнёс его так, как произносят десятки раз повторённое слово, — и тело Арису откликнулось раньше головы. Слюна ушла. Язык стал сухим и шершавым, прижался к нёбу. Пальцы правой руки, лежавшие на колене, сместились на сантиметр к ладони — начало движения, которое она перехватила и погасила, не дав ему стать кулаком. Она продолжала смотреть на Канеки. Кивала в нужных местах — коротко, точно, обозначая, что слышит и следит за логикой. Со стороны это выглядело тем, чем должно было выглядеть: информатор принимает вводную. Между тем она уже считывала комнату. Цукияма слушал Канеки, но смотрел на неё. Взгляд внимательный, спокойный — профессиональный. Он не пытался её прочитать — он наблюдал за тем, как она принимает информацию, и делал выводы. Человек, привыкший работать с информаторами, оценивает новый ресурс. Арису отметила это и приняла к сведению: Цукияма в этой комнате — не декорация. С ним нужно считаться. Банджо сидел тяжело, упершись ладонями в колени. Он слушал Канеки с выражением человека, который уже слышал всё это раньше, но каждый раз заново переживает невозможность помочь. Его взгляд на Арису был другим — без оценки, без расчёта. Прямой. Настороженность в нём была не личной, а позиционной: чужой человек в доме, где живут те, за кого он отвечает. Если Канеки ей доверяет, Банджо доверяет тоже — но тело всё равно сидело между ней и остальными, и это было не случайно. Хинами не смотрела на Арису. Она смотрела на Канеки — на его лицо, на его руки, на то, как он загибает пальцы, перечисляя тупики. Книга лежала на коленях забытая, корешком вверх. Она не следила за содержанием разговора — она следила за тем, что этот разговор делает с её братиком. И в этом беззвучном наблюдении было столько сосредоточенной тревоги, что Арису пришлось отвести взгляд. Канеки закончил. Тишина заняла место его голоса — ненадолго, ровно на столько, чтобы каждый в комнате успел перевести дыхание. Арису достала телефон. Набрала, повернула экран к Канеки. "Что именно ты хочешь от меня?” Канеки прочитал и чуть качнул головой — принимая вопрос, а не отвергая. — Я не знаю, Арису-сан, — сказал он. — Честно. Я не знаю, что ты можешь, и не знаю, чего могу просить. Поэтому спрашиваю: есть ли что-нибудь, чем ты можешь помочь? Что угодно. Направление, имя, слух — любая зацепка. А если нет — я не буду настаивать. Арису смотрела на него. Пальцы лежали на телефоне, но она не набирала. Он не торговался. Не выстраивал аргументы, не апеллировал к долгу или знакомству. Он сидел перед ней — открытый, спокойный. Человек, который давит, даёт тебе право оттолкнуть. Человек, который просит и заранее принимает «нет», — отнимает это право, сам того не понимая. Арису набрала. Медленнее, чем обычно, — подбирая формулировку. "Не могу. На Ризе Камиширо уже был заказ. Я его выполнила. Работать по тому же предмету на другого заказчика я не берусь.” Она повернула экран. Канеки прочитал. Лицо осталось спокойным, но глаза задержались на тексте чуть дольше, чем требовалось для чтения — он перечитывал, выбирая из фразы всё, что в ней было. — Ты уже искала Ризе, — произнёс он тихо. Не вопрос — фиксация. — Для кого-то другого. Арису кивнула. В комнате стало тише. Банджо перевёл взгляд с экрана на Арису, потом на Канеки — медленно, тяжело, пытаясь сложить в голове то, что только что прочитал. Хинами не двигалась, но пальцы на корешке книги побелели. Цукияма подался вперёд в кресле. Движение контролируемое — но тон изменился. Театральность ушла; осталось то, что обычно пряталось за ней. — Арису-сан, — сказал он, и голос прозвучал ровнее, чем раньше, без привычных интонационных горок. — Ты ведь понимаешь, что это меняет положение дел. Если заказ уже выполнялся, значит, кто-то знает о Ризе больше, чем мы. Значит, есть человек, который получил эту информацию и использовал её. Или использует. Мы не можем искать вслепую, когда кто-то уже прошёл этот путь до нас. Пауза. Он чуть наклонил голову, и в этом наклоне было то вежливое, аккуратное давление, которое Цукияма умел дозировать лучше всех в этой комнате. — Кто заказчик? Арису посмотрела на него. Спокойно, без вызова, без извинения. Взгляд, который сообщал ответ раньше слов. Она набрала. "Не знаю. Имени заказчика у меня нет.” Цукияма прочитал и откинулся в кресле. Пальцы сложились домиком у подбородка — жест, за которым он прятал работу мысли. — Допустим, — сказал он мягко. — Но если бы ты знала? Арису не стала набирать. Она подняла телефон, на экране которого всё ещё светился предыдущий текст, и добавила одну строку ниже. "Даже если бы знала — не сказала бы.” Цукияма прочитал. Брови чуть дрогнули — единственный признак того, что ответ его не устроил. — Это принципиальная позиция? — спросил он. Тон оставался лёгким, но лёгкость эта уже стоила ему усилий. Арису набрала. На этот раз — длиннее, чем обычно. Повернула экран так, чтобы видели все. "Это условие, на котором я работаю. Информатор, который сдаёт заказчиков, перестаёт быть информатором. Сначала он перестаёт получать заказы. Потом перестаёт дышать. Пока я молчу, я полезна. Пока полезна — жива.” Тишина, которая наступила после этого, была другого качества. Банджо смотрел на экран так, будто слова на нём стали тяжелее. Хинами подняла глаза на Арису — и в них было что-то новое, чего не было раньше: понимание того, в каком мире живёт человек, сидящий рядом с ней на диване. Цукияма молчал. Пальцы у подбородка разомкнулись, легли на подлокотник. Он понял. Не принял — понял. Разница, с которой он умел обращаться. Канеки смотрел на Арису через столик. Потом сказал: — Прости, Арису-сан. Мы не должны были давить. Он произнёс это спокойно, без показного раскаяния, — и бросил короткий взгляд в сторону Цукиямы. Не упрёк, не выговор. Обозначение: я слышал, и мне не понравилось. Цукияма принял взгляд молча, чуть опустив голову — жест, который у другого человека выглядел бы смирением, а у него выглядел тактическим отступлением. — Спасибо, что пришла, — сказал Канеки. — Правда. Даже то, что ты согласилась выслушать, — это больше, чем я рассчитывал. Он уже закрывал тему. Арису видела это по его позе: плечи чуть отошли назад, предплечья отодвинулись от коленей. Тело переключалось из режима «прошу» в режим «благодарю и отпускаю». И именно в этот момент — когда давление исчезло, когда он отступил первым, когда в его голосе прозвучало настоящее «спасибо» без расчёта на продолжение — что-то внутри Арису сдвинулось. Тихо, глубоко, в том месте, куда она предпочитала не заглядывать. Пальцы легли на экран раньше, чем она успела решить. Арису набирала долго. Дольше, чем когда-либо за этот вечер — дольше, чем за любой разговор, который кто-либо из присутствующих видел. Пальцы двигались, останавливались, стирали, начинали заново. Никто не торопил. Банджо смотрел в сторону. Хинами опустила глаза к книге, не читая. Цукияма сидел неподвижно, и в его молчании было больше такта, чем во всех его словах за вечер. Канеки ждал. Спокойно, без нетерпения, с руками на коленях. Арису повернула экран. "Тот заказ на Ризе. Я нашла её. Передала данные. Через какое-то время на неё упала стальная балка. Потом ты оказался на операционном столе Кано. У меня нет доказательств, что одно связано с другим. Но я уверена, что связано.” Канеки прочитал. Поднял глаза. Опустил обратно к экрану и прочитал ещё раз. Комната молчала. Тем молчанием, которое наступает, когда сказанное ещё не уложилось ни в чьей голове и любое слово будет преждевременным. Арису забрала телефон, стёрла текст и набрала следующий. "Если бы я тогда знала, к чему это приведёт, я бы не взялась.” Она показала экран и убрала его быстрее, чем обычно. Стёрла. Набрала снова. "Я не могу отдать тебе то, что уже отдала заказчику. Эта информация ушла. Но я могу попробовать найти что-то новое. То, что будет полезно тебе сейчас.” Канеки прочитал. Его лицо за эти тридцать секунд прошло путь, который у другого человека занял бы часы: от непонимания к пониманию, от понимания — к чему-то, чему Арису не смогла подобрать названия. Он не отшатнулся. Не разозлился. Он смотрел на неё так, будто увидел что-то, чего не ожидал увидеть, — и пытался решить, что с этим делать. — Ты не обязана, — сказал он наконец. Тихо. — Ты не знала, что произойдёт. Это не твоя вина. Арису не стала набирать ответ. Она просто посмотрела на него — коротко, прямо, — и в этом взгляде было достаточно, чтобы Канеки понял: она слышит его слова, принимает их к сведению и не согласна. Банджо выдохнул — шумно, с присвистом, так, как выдыхают люди, которые долго задерживали воздух, не замечая этого. Он посмотрел на Арису другими глазами — настороженность ушла, и на её месте осталось что-то грубоватое и тёплое, похожее на уважение. Хинами сидела неподвижно. Книга соскользнула с коленей на диван, и она не подняла её. Цукияма молчал. Пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сместились — единственное движение, которое он себе позволил. Он пересчитывал. То, что он считал про Арису пять минут назад, больше не работало, и ему нужно было время, чтобы собрать новую картину. Цукияма заговорил первым. Голос вернулся к привычному регистру — лёгкому, подвижному, — но под ним проступало что-то другое: расчёт человека, который умеет быстро перестраивать стратегию. — Что ж, — сказал он, расправляя манжету на запястье — жест, за которым он прятал переключение между режимами. — Это больше, чем у нас было десять минут назад. Существенно больше. Он помолчал ровно столько, чтобы фраза осела, и продолжил: — А с остальным нам может помочь одна моя давняя подруга. Хори Чие. Она фотограф, но фотография — это, скажем так, видимая часть её занятий. Невидимая часть ближе к тому, чем занимается Арису-сан. Она собирает информацию и знает, кому её продать. Он повернулся к Канеки. — Я давно хотел предложить, Канеки-кун, но не был уверен, что она возьмётся. Теперь, когда есть направление, — он кивнул в сторону Арису, — у нас появилось с чем к ней прийти. Хори не работает с пустыми руками. Ей нужна точка входа, и Арису-сан нам её только что дала. Банджо почесал затылок. — Ещё один информатор? — спросил он с интонацией человека, который пытается уследить за количеством фигур на доске. — Ещё один ресурс, — поправил Цукияма мягко. — И, в отличие от Арису-сан, у Хори нет ограничений, связанных с предыдущими заказами. Она начнёт с чистого листа. Он произнёс это без укола — просто констатация, — но Арису отметила точность формулировки. Цукияма за пять минут успел переварить всё, что она сказала, и уже выстроил схему, в которой её ограничения превращались не в проблему, а в распределение ролей. Неглупый человек. Опасно неглупый. Канеки кивнул — медленно, принимая сказанное Цукиямой к сведению. Потом перевёл взгляд на Арису. — Спасибо, — сказал он. Слово прозвучало иначе, чем в начале вечера: тогда он благодарил за то, что она пришла, сейчас — за то, что она сделала, придя. — Я понимаю, чего тебе это стоило. Арису чуть качнула головой. Жест мог означать «не стоит», мог означать «ты не понимаешь и половины». Канеки не стал уточнять — и в этом снова проступил тот человек, которым он стал за последние четыре месяца: умеющий принять ответ, даже если ответ неполный. Разговор потерял стержень — мягко, естественно, так теряют его разговоры, в которых всё главное уже произнесено. Воздух в комнате стал легче. Банджо сменил позу, распрямил спину и потянулся к чашке на столике — остывший кофе, который он проигнорировал, пока шло обсуждение. Глотнул, поморщился и поставил обратно. — Холодный, — сообщил он без адресата. — Я сделаю новый, — Хинами уже поднималась с дивана, подхватывая книгу и прижимая её к груди. Она обернулась к Арису. — Арису-сан, вам тоже сделать? "Спасибо. Не откажусь.” Хинами кивнула и ушла в сторону кухни — быстро, легко, с облегчением человека, которому наконец нашлось простое и понятное дело после получаса тяжёлых слов. Через несколько секунд из глубины комнаты донёсся звук воды, наполняющей чайник, и мягкий щелчок кнопки. Цукияма откинулся в кресле глубже, закинув ногу на ногу. Поза светского человека в антракте — представление не окончено, но сейчас перерыв, и можно позволить себе расслабиться. — Канеки-кун, — сказал он, — я свяжусь с Хори завтра. Нет смысла откладывать. Канеки кивнул. — Хорошо. Только без давления. Если она не захочет, мы найдём другой способ. Цукияма улыбнулся — мимолётно, уголком рта. — Хори всегда хочет, — сказал он. — Вопрос только в цене. Банджо хмыкнул, и в этом звуке было всё его отношение к людям, для которых информация — товар. Но он промолчал. Вечер научил его, что этот мир устроен сложнее, чем ему хотелось бы. Арису сидела на диване, привалившись спиной к стене. Тело начинало отпускать напряжение, которое она держала с порога, — медленно, неохотно, по одной мышце за раз. Из кухни пахло свежим кофе. Хинами звякала чашками — тихо, аккуратно, привычными движениями человека, который делает это каждый вечер. Обычная жизнь. Обычный дом. Люди, которые пьют кофе после тяжёлого разговора и планируют завтрашний день. Арису смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то ноет — глухо, в том месте, которое она привыкла не трогать. *** Арису допила кофе и поставила чашку на столик. Движение аккуратное, точное — жест человека, который готовится уходить и приводит пространство вокруг себя в порядок. Она достала телефон. "Последнее. Ты должен понимать, во что лезешь. Тот, кто заказал поиск Ризе, действовал по плану. Ризе нашли, потом на неё обрушили стальную балку, потом ты оказался у Кано. Это не цепочка случайностей. Это операция. Кто-то использовал живого человека как материал и не дрогнул. Если ты докопаешься до этого человека — или если он узнает, что ты копаешь, — у меня нет оснований думать, что он отнесётся к тебе иначе, чем к Ризе.” Канеки читал долго. Не потому что текст был сложным — потому что взвешивал каждое слово, примеряя его к тому, что уже знал и о чём догадывался. Он поднял глаза. — Я понимаю, — сказал он. — И я благодарен тебе за честность. Но я не остановлюсь. Без бравады. Без вызова. Голос был тихим и ровным, и именно поэтому Арису поверила ему сразу — так говорят люди, которые уже приняли решение и не нуждаются в том, чтобы его озвучивать громко. — Мне нужно знать правду, — продолжил он. — Даже если она окажется хуже, чем я думаю. Это единственное, что у меня есть. Арису смотрела на него через столик. Мальчик с холма. Белые волосы, тихий голос, руки на коленях. Мальчик, который решил идти туда, откуда, возможно, не вернётся, — и говорит об этом так, будто обсуждает завтрашний маршрут. Она кивнула. Один раз, коротко. Приняла. Потом стёрла текст с экрана и набрала новый. На этот раз повернула телефон не к Канеки — к комнате. Медленно, чтобы каждый успел прочитать. "Это касается всех. Я помогу, чем смогу. Но ни один хвост не должен привести ко мне. Если всё пойдёт плохо — этого разговора не было. И это не обсуждается.” Банджо прочитал первым — на этот раз без задержки. Кивнул тяжело, всем корпусом. Для него это было понятно: человек обозначил границу, границу нужно уважать. Цукияма прочитал и чуть прикрыл глаза — жест согласия, в котором не было ни обиды, ни удивления. Он работал с информаторами. Он знал правила. Хинами прочитала последней. Она посмотрела на Арису — серьёзно, без улыбки, — и кивнула. Коротко, по-взрослому. В этом кивке было обещание, и Арису его приняла. Канеки сказал: — Я понял. Обещаю. Арису убрала телефон в карман. Встала с дивана — плавно, без рывка. Одёрнула куртку, привычным движением проверила карманы: телефон, ключи, сигареты. Всё на месте. Она обернулась к Хинами и коротко коснулась её плеча — жест, который получился сам, раньше решения. Хинами чуть вздрогнула от неожиданности, потом улыбнулась — тепло, открыто, так, как умеют улыбаться люди, которые ещё не научились прятать радость. Банджо поднял руку — широкую, тяжёлую — в коротком прощальном жесте. — Удачи, — сказал он. Просто, без церемоний. Арису кивнула ему. Цукияма встал из кресла и чуть наклонил голову — ровно настолько, чтобы это можно было принять за поклон, но не настолько, чтобы это стало поклоном. Идеальная калибровка. — До встречи, Арису-сан, — сказал он. И добавил тише, уже без театра: — Я свяжусь с тобой, когда поговорю с Хори. Канеки проводил её до двери. Шёл рядом, на равных, в молчании, которое не нуждалось в заполнении. У порога он остановился. — Будь осторожна, — сказал он. Арису посмотрела на него. "Это я тебе должна говорить.” Канеки прочитал — и улыбнулся. Улыбка была короткой, усталой, но настоящей. Из тех, что появляются, когда человеку тяжело, но рядом на секунду оказался кто-то, кто это видит. — Наверное, — согласился он. Арису вышла. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.