Глава девятнадцатая. Параллакс

«Для объектов, находящихся на значительном удалении, параллактическое смещение может оставаться незаметным. Его обнаруживают при повторном наблюдении, когда первая точка уже покинута, а вторая даёт достаточно данных для сравнения.» — «Наблюдательная астрономия». Методические указания к практическим занятиям. *** Канеки замолчал. Он сидел на стуле у рабочего стола, сцепив пальцы — поза человека, который получил больше, чем рассчитывал. История Йомо, Аримы, Йошимуры легла на него тяжело: он пришёл за ответами, а получил ещё один слой чужой боли, наложившийся на его собственную. Ута наблюдал за ним. Канеки переваривал информацию вслух — не словами, а лицом: сжатая челюсть, взгляд, уходящий внутрь, пальцы, которые стискивали друг друга чуть сильнее с каждой секундой. Открытая книга. Страница за страницей. — Спасибо, Ута-сан, — сказал Канеки наконец. Голос ровный, но с той хрупкостью, которая выдавала усилие. — Я… мне нужно подумать обо всём этом. — Не торопись, — Ута чуть наклонил голову. — Ренджи-кун никуда не денется. Контейнеры тоже. Канеки кивнул и начал подниматься, но остановился на полпути — рука на спинке стула, взгляд в пол. — Можно ещё один вопрос? — Сколько угодно. — Вы сказали, что Йошимура-сан помог Йомо-сану свернуть с того пути. Как он это сделал? Уговорил? Или просто… был рядом достаточно долго? Ута помолчал. Вопрос был интереснее, чем Канеки, вероятно, осознавал. — Йошимура из тех людей, рядом с которыми трудно продолжать себя уничтожать, — сказал Ута. — Начинаешь чувствовать, что есть другие варианты. Ренджи-кун это почувствовал. Остальное он сделал сам. Канеки выпрямился. Что-то в его лице едва заметно изменилось. — Понятно, — сказал он тихо. И потом, уже у двери: — Я, наверное, навещу Йомо-сана. Поговорю с ним. — Передавай привет, — Ута улыбнулся. Канеки взялся за ручку двери, и Ута позволил паузе длиться ровно столько, чтобы следующая фраза прозвучала между прочим. — Канеки-кун. Будь осторожен с информацией, которую собираешь. Не все источники одинаково надёжны, и не все люди, которые тебе помогают, делают это по одной причине. Это был совет. Честный, к тому же — Ута действительно так считал. Но совет, брошенный в нужный момент, работает и как крючок. Канеки обернулся. — Я работаю с надёжными людьми, Ута-сан. В его голосе была та убеждённость, которая бывает у тех, кто ещё не успел в ней разочароваться. Ута едва заметно качнул головой. — В этом городе само слово «надёжный» требует регулярной проверки. Канеки помолчал, подбирая слова. — Я захожу к Итори-сан. Иногда работаю с Арису-сан. Вы ведь обеих знаете. Он сказал это просто — не как аргумент и не как козырь. Мальчик и не подозревал, что одним предложением очертил ровно тот периметр, который Уту интересовал. — Знаю обеих, — сказал Ута. — Хорошая компания. Канеки кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, с негромким щелчком замка. Тишина вернулась сразу. Студия впитала в себя уход Канеки за несколько секунд. Чужое присутствие здесь не задерживалось. Июльский свет лежал на полу длинными полосами. Он уже начал рыжеть — день перевалил через ту точку, после которой каждый час отъедает у комнаты по одному оттенку. К девяти здесь останется только лампа над рабочим столом и синева за окном. На столе лежала маска. Заказ, который он начал до прихода Канеки, — основа готова, остались детали. Работы на полтора часа. Ута посмотрел на неё, на инструменты рядом. Обычно в этот момент он уже сидел и работал — ритм возвращался автоматически, тело опережало голову. Руки не потянулись. Ута откинулся на спинку стула. Он перебрал в памяти последние недели. Она не писала. Не звонила. Не появлялась у двери студии, чтобы молча выкурить сигарету на крыльце, пока он работает внутри. Ни одного из тех мелких жестов, которые стали привычными настолько, что он заметил их отсутствие позже, чем следовало бы. Он не знал, когда именно они прекратились. Это раздражало. Студия медленно переходила из дневного режима в вечерний — тени удлинялись, углы темнели, маски на стенах теряли детали и превращались в пятна. Ута сидел в этом знакомом сумраке и отмечал в себе ощущение, которое не собирался трогать, но которое присутствовало с упорством, не требующим его согласия. Она перестала приходить. Она продолжала работать. Значит, причина была конкретной и адресной. Ему не хватало одного фрагмента. Всего одного — того, который превращает набор наблюдений в картину. Он умел ждать. Но ожидание имело смысл только тогда, когда он знал, чего ждёт. Ута посмотрел на телефон, лежавший на краю стола. Есть люди, которые держат чужие фрагменты у себя, даже не подозревая об их ценности. И есть люди, которые подозревают, но отдают не сразу — потому что наблюдать за тем, кто пришёл за ними, интереснее. *** Итори ещё убирала, когда он вошёл. Стулья сдвинуты к стойке, пол блестел влажным. Бар после закрытия пах иначе, чем в рабочие часы: дневная смесь алкоголя, духов и чужого пота уступала место чистящему средству и дереву. Июльская жара ещё стояла в стенах, и Итори оставила заднюю дверь приоткрытой — оттуда тянуло ночным воздухом, тёплым и густым. Она кивнула, не прерываясь: убрала последний бокал, повесила полотенце на крючок, достала бутылку. Два бокала встали на стойку одновременно с тем, как Ута сел. Они не виделись дней десять. Может, двенадцать — Ута не считал, а Итори не из тех, кто напоминает. Вино было хорошим: кровь, выдержанная ровно столько, чтобы первый глоток не обжигал, а второй уже грел. — У меня кондиционер умирает, — сказала Итори, не дожидаясь, пока он заговорит первым. — Третий раз за лето. Мастер приходит, ковыряется, берёт деньги, уходит. Через неделю — то же самое. — Замени. — На что? Новый стоит столько, что проще закрыться на август и переждать. — Она отпила и поморщилась — не от вина, от мысли. — Клиенты в жару пьют больше, но сидят меньше. Заходят, берут два бокала, выходят обратно на улицу. У меня выручка за вечер не падает, но бар пустеет к полуночи. Раньше это было немыслимо. — В августе всегда так, — сказал Ута. — Сейчас июль. Она произнесла это с тем выражением, с которым люди сообщают о диагнозе. Ута не стал спорить. Итори любила свой бар с той собственнической нежностью, которую другие люди испытывают к детям или домашним животным: каждый сбой принимала лично, каждую пустую ночь — с обидой. — Можешь поставить вентилятор, — предложил он. Итори посмотрела на него так, что продолжать не потребовалось. Тишина между ними была привычной — из тех, в которых никто не чувствует необходимости заполнять паузу. Итори вытерла стойку в том месте, где капля вина оставила тёмный след, и бросила тряпку под стойку. Ута пил медленно, разглядывая ряд бутылок на полке за её спиной. Несколько лет назад он сделал для бара таблички с названиями — стилизованные, рукописные. Две уже поблёкли, третья отклеилась с одного края и висела криво. — Табличка отходит, — сказал он, кивнув. Итори обернулась, посмотрела и махнула рукой. — Я знаю. Руки не дошли. — Она подлила ему, потом себе. — Вообще, последние недели здесь весело. Рома заглядывала. — Соскучилась по хорошему вину? — По вниманию. Ей в «Антейку» скучно. Говорит, развлекаться не с кем, публика серая. Пришла ко мне жаловаться на жизнь. — Итори поставила бутылку и облокотилась на стойку. — И увлеклась. Пауза. — Увлеклась? — повторил Ута. — У меня была гостья. Рома решила, что гостья ей интересна. И перестала следить за собой. Ничего страшного, но осадок, сам понимаешь, остался. Не у меня. — Что за гостья? — спросил Ута. Вопрос был дежурный — продолжение разговора, не больше. Итори регулярно принимала у себя людей, которых Ута не знал и знать не хотел; её круг общения простирался далеко за пределы того, что их объединяло. Итори чуть склонила голову. — Ты её знаешь. Молчаливая, внимательная, с серёжками, которые звенят на каждом шагу. Она не назвала имени. Три детали сделали его лишним. Ута поднёс бокал к губам — и задержал на секунду, прежде чем отпить. — Арису приходила к тебе. Итори кивнула, наблюдая за тем, как он ставит бокал обратно на стойку. — По делу. Хотела проверить один канал — проверила, мы закрыли вопрос. А потом заглянула Рома. — Итори подлила себе, не торопясь. — И решила её пощупать. Стала намекать, что Арису ходит к Йошимуре не просто так. Ута молчал. Ждал. — Арису не разочаровала, — Итори улыбнулась. — Она сделала с Ромой то же, что Рома пыталась сделать с ней. Выстроила цепочку и положила выводы на стол. Рома даже не успела обидеться. Ута медленно повернул бокал на стойке — за основание, по часовой стрелке. Привычка, за которой Итори давно перестала следить. — Когда лезешь к ней слишком близко, она не отступает, — сказал он. — Она разворачивается и бьёт по тому, кто полез. Переводит внимание на него. Итори чуть подняла подбородок. — Ты уже пробовал? — Спросил про отца. — И? — Получил в ответ Безликого. Итори рассмеялась в голос. Поставила бокал на стойку и прижала ладонь к губам, но смех всё равно прошёл сквозь пальцы. — Безликого? Она достала Безликого? — Был под рукой, — сказал Ута. — Ута, — Итори убрала руку от губ, но улыбка осталась — широкая, искренняя, из тех, которые она не тратила на клиентов. — Я обожаю эту женщину. Итори отсмеялась, подлила себе и облокотилась на стойку. — И что она достанет в следующий раз? — спросила она. Тон лёгкий, но глаза уже блестели. Ута повёл плечом. — За мной не так уж много грехов. — Ута. — Что? — «Не так уж много грехов», — повторила она. — Это ты сейчас мне говоришь? Мне? Он улыбнулся той улыбкой, которая ничего не подтверждала и ничего не опровергала. Итори приняла её как ответ. Оба знали, о чём речь, и оба знали, что произносить вслух необязательно. — Её не интересует мой круг общения, — сказал Ута. — Она об этом не спрашивает. Она вообще ни о чём не спрашивает. Итори нахмурилась. — Информационный брокер, который не задаёт вопросов тому, на кого тратит свободные вечера? — Бывает. — Нет. Не бывает. Ута не ответил. Итори была права — он знал это без её помощи. Арису не спрашивала, потому что не хотела услышать. Это была дисциплина: держать расстояние, не трогать то, что может оказаться опасным. Он это понимал. Он этим пользовался. Итори смотрела на него — долго, с тем цепким, неподвижным вниманием, которое у неё появлялось, когда разрозненные детали начинали складываться в рисунок. — Когда ты видел её в последний раз? — спросила она. Тишина. Ута держал бокал в руке и смотрел на тёмную поверхность вина. Итори ждала. Потом выпрямилась. — Вот оно что, — сказала она негромко. Ута молчал. Итори провела пальцем по краю бокала. — Рома — это ниточка, Ута. А твоя подруга умеет тянуть за ниточки. Это её работа. И если она потянула — она нашла больше, чем болтливую беглянку из Кокурии. Итори подняла взгляд на Уту. — Она не дура, — продолжила она. — И наверняка сложила достаточно, чтобы понять, в чьей компании ты проводишь время. Ута откинулся на стуле и посмотрел на Итори с той лёгкой улыбкой, которая у него появлялась, когда отпираться становилось бессмысленно. — Я ничего от неё не скрывал, — сказал он. Итори негромко фыркнула. — Ты иногда бываешь просто невозможен, — сказала она. Ута не стал спорить. Итори подлила себе. Ута смотрел на ряд бутылок за её спиной, на криво висящую табличку, на пятно света от барной лампы на потолке. Мысли шли без усилия, укладываясь сами. Арису не придёт. Это было ясно — ясно до того, как он пришёл в бар, ясно теперь, когда недостающий фрагмент встал на место. Она приняла решение и будет ему следовать. Она это умеет лучше, чем кто-либо из тех, кого он знал. Но она не исчезла. Она продолжала работать, выполняла обязательства, оставалась в городе. Значит, она доступна. Только не для него. Не напрямую. Ута допил вино и поставил бокал на стойку. — Спасибо за вечер, — сказал он, поднимаясь. Ночной воздух встретил его за дверью — тёплый, густой, пахнущий нагретым асфальтом и чем-то цветочным из переулка. Июль не отпускал город даже после полуночи. Ута постоял секунду на пороге, потом повернул в сторону станции. *** Пассаж начинался за углом от станции. Аркадная крыша отсекла солнце, и температура упала за первые несколько шагов — внутри держалась тень и запах, в котором смешались рыба, зелень и нагретый пластик навесов. Шум лёг слоями. Зеленщик слева выкрикивал цены. Тележка проехала по плитке. Вентиляторы гнали воздух из открытых лавок. Радио откуда-то из глубины — женский голос пел что-то медленное. Поток людей тёк по центральному проходу, негромкий и плотный. Фон, в котором отдельный голос тонет через три метра. Канеки выбрал это место по другим причинам, но оно работало. Она нашла его у кофейной стойки в глубине пассажа — четыре табурета, втиснутых между аптекой и лавкой хозтоваров. Канеки сидел с краю, перед ним стояла чашка. Он поднял взгляд, когда она подошла, и кивнул. Арису села рядом. Хозяин стойки — пожилой, с полотенцем на плече — посмотрел вопросительно. Она показала один палец. Кофе появился через минуту — горький, крепкий, в толстой фаянсовой чашке. Канеки держал чашку обеими руками и не пил. Смотрел в проход, где текла толпа. Он изменился. Плечи сели ниже, спина потеряла ту жёсткость, с которой он держался при их последней встрече, когда тело ещё пыталось удержать то, что внутри уже разлеталось. Сейчас он сидел спокойно, устало. Тени под глазами остались, но беспокойство из лица ушло. Его место заняло что-то другое — тяжёлое, ровное, принадлежащее человеку, который перестал искать и нашёл. Арису отпила кофе и поставила чашку. Канеки повернулся к ней. — Спасибо, что пришла, Арису-сан. Она кивнула. — Я сворачиваю, — сказал он. Голос негромкий, без надлома. — Возвращаюсь в «Антейку». К Йошимуре-сану. Банджо и ребята пойдут со мной, Хинами тоже. Хозяин стойки вытер тряпкой сахарницу и поставил обратно. Из лавки напротив потянуло жареным — масло, тесто, сладковатый чад, который осел в горле и остался. — Я видел Ризе-сан, — сказал Канеки. Тише, чем до этого. — Йомо-сан прятал её. Она жива, но рассудка в ней больше нет. Канеки медленно повернул чашку на блюдце, глядя на чёрную поверхность кофе. — Я думал, что если найду её, пойму что-то про себя. Про то, что со мной сделали. Но там нечего было понимать. Мимо прошла девочка лет семи — тащила за собой пластиковый пакет, волоча его по плитке. Мать окликнула её откуда-то из толпы. Девочка не обернулась. Ризе Камиширо. Пожирательница. Живое тело без рассудка в чужом убежище, и никого, кто решился бы поставить точку. Для кого-то вроде Ризе смерть была бы милосердием. Арису знала, откуда протянулась цепочка, на конце которой лежало это тело. Она сама стояла в её начале — имя, местоположение, данные, переданные через канал. Заказ, выполненный чисто. Канеки об этом знал. Он сказал тогда «это не твоя вина», и она не согласилась, но и спорить не стала. Сейчас тоже не стала бы. Канеки допил кофе и отодвинул чашку. Арису достала телефон. "Почему сейчас?” Канеки посмотрел на её экран, прочитал и задумался — на секунду, не дольше. — Ута-сан рассказал мне про Йомо-сана. Про то, каким он был раньше. Он жил местью — хотел убить следователя, который убил его сестру. Шёл к этому напрямую, и его бы это уничтожило. А потом Йошимура-сан его остановил. Просто был рядом достаточно долго, чтобы Йомо-сан увидел другой вариант. Канеки повернул пустую чашку на блюдце. — Я не Йомо-сан. И моя ситуация другая. Но когда Тоука-чан сказала, что я бросил всех, кто за меня переживал, — я не смог ей ответить. Потому что она была права. Арису слушала. Имя Уты легло в разговор частью чужой истории, пересказанной Канеки с доверием, в котором не было зазора. Пальцы на телефоне задержались. Она набрала, стёрла, набрала заново. "Решение правильное. Возвращайся. Но совет — не принимай всё, что говорит Ута, за чистую монету.” Канеки прочитал. Поднял глаза. — Ута-сан? — Он чуть нахмурился. — Почему? Арису помедлила. Зеленщик через проход переставил ящик с персиками, и по пассажу прокатился короткий сладковатый запах — тёплый, перезрелый, густой. "У него свои интересы. И они не всегда будут совпадать с твоими.” Канеки перечитал. — Я думал, вы ладите, — сказал он. — Когда мы сидели у Итори-сан, вы выглядели… — он помолчал, подбирая, — своими. Арису кивнула. "Мы ладим. Но это не мешает мне держать ухо востро, когда он рядом.” Канеки молчал. Не спорил, принимал, укладывая рядом с тем, что уже знал. Он верил ей. Это было видно, и от этого было чуть тяжелее, чем следовало. С Утой она не виделась давно. Дольше, чем когда-либо с той первой ночи в студии. Не писала, не звонила, не заходила. И пока эта дистанция держалась, но только пока она оставалась в стороне. Двадцатый и Четвёртый связаны слишком тесно, их круги пересекались в слишком многих точках. Рано или поздно она войдёт в одну из них и встретит его — у Итори, у Йошимуры, на улице. Избегать его бесконечно, не меняя ничего, не выйдет. Значит, надо было менять. Она жила в Двадцатом больше полугода. Долго — по её меркам, слишком долго. Один район, одни маршруты, одни и те же лица, начинающие узнавать. След, который густеет с каждым месяцем. Пора было сниматься. Найти новый район, новую квартиру, перестроить каналы. Связи можно держать дистанционно — она всегда так и делала. Из лавки напротив вышел хозяин с ведром воды и плеснул на плитку перед входом. Вода растеклась тёмным пятном и стала испаряться сразу — июль забирал её обратно за секунды. — Я запомню, — сказал Канеки. Арису допила кофе.