Вернутся к фанфику
-
12 июня 2025, 00:00В первый раз он увидел его на крышах Флоренции, в 1478 году.
Точнее, это неизвестный ассасин заметил его первым.
Всё наваливалось сразу. Прощание с Кристиной, конспирация против Медичи, болезненные воспоминания от города, что когда-то был его домом… И всё это — завёрнутое в такое обжигающее, разъедающее желание мести, что порой становилось сложно думать.
Марио говорил, что это неплохо. Что злость помогает вести лезвие прямо к цели, даёт второе дыхание, но каждый раз, когда Эцио следовал его совету, злости становилось всё больше. И куда её направлять, он не знал.
Базилика Санта Мария Новелла стояла, как всегда, гордо. По мере того как заходило солнце, вокруг неё становилось всё меньше людей, и он смотрел на неё с такой интенсивностью, будто мог одной только мыслью заставить её гореть. И она сложится, обвалится вниз, может погребёт под собой тех, кто состоял в этой огромной сети конспирации, так легко разбивших его семью…
Ла Волпе говорил, что ночью в катакомбах под церковью пройдёт тайное собрание, и, как назло, солнце словно и вовсе не хотело давать место луне на небе. Катилось медленно, раздражающе, окрашивая всё в оранжевые тона с оттенками розового и застрявая где-то над горизонтом.
— Должен сказать, если ты на всех целей так смотришь, то я впечатлён, — дружелюбно послышалось рядом, и Эцио тут же резко выкинул руку с скрытым лезвием, не услышав, как к нему подкрались.
— Воу, — молодой парень, чуть старше его, поспешно отпрыгнул в сторону и присвистнул. — Я просто сказал комплимент!
Он улыбался открыто и совершенно неугрожающе, стоя рядом на нагретой солнцем черепице в потёртых одеждах, которые явно были ему не по размеру. Сначала Эцио даже принял его за одного из воров Ла Волпе, окинув его подозрительным взглядом.
— Просто хотел сказать, от одного ассасина к другому, я восхищаюсь твоей работой!
Эцио сузил глаза. Незнакомец имел капюшон, но тот скрывал только его волосы, не имея характерного «клюва», чтобы отбрасывать тень на лицо. Он выглядел всего лишь одним из многочисленных попрошаек на улицах, готовых на всё ради пары монет, и в груди медленно поднималось негодование.
Но в его зрении парень был отмечен ярко-голубым цветом, и лезвие пришлось попридержать.
— Кто ты такой? — спросил он, и пусть вышло немного грубо после утомительных часов ожидания, парень не перестал улыбаться.
— Никто. Просто дружелюбный сосед.
Он склонил голову, как-то по птичьи, и легко сел на край крыши, словно совсем не боялся быть сброшенным.
Его спокойствие, выражения лица и слова раздражали. Ассасин? Сейчас, после того как всё уже дошло до такой точки, откуда нельзя было упасть ниже? Марио говорил, что из братства не осталось никого кроме них двоих. Были связи, но полноценный ассасин? Какая наглость утверждать такое после всего, что произошло!
— И если бы я был тобой… Я бы затаился в катакомбах вместо того, чтобы ждать их снаружи.
Эцио скривил нос, уже готовясь выплёвывать нелестные, колкие слова. В последнее время рядом было слишком много тех, кто считал, что знает, как лучше. Ему вообще повезло, что Эцио не зарезал его за очевидное враньё!
— Меньше риск того, что пропустишь свою цель. — беззаботно продолжил незнакомец.
А затем он повернулся к нему и указал куда-то вниз.
Из теней медленно выходили люди, пользуясь сумерками и решительно направляясь к церкви. По-одиночке, не привлекая внимания, они степенно заходили за тяжелые двери, а стража следила за ними с углов улиц, ничего не делая.
— Cazzo, — выдохнул Эцио, глотая нарастающее бешенство и спрыгивая в повозку с сеном, не прощаясь со странным незнакомцем.
Он отвлёкся всего лишь на минуту и уже рискнул упустить единственную известную ему возможность подобраться ближе к тем, кто был замешан в убийстве его отца и братьев, пусть и косвенно. И он был уверен, что слышал за спиной мягкий смешок, но уже не успевал ответить колкостью, пытаясь добраться до скрытого прохода как можно быстрее.
Нетерпение и злость делали его неосторожным, слишком шумным, и два стражника тут же шагнули ближе, привлечённые движением и белой тканью его капюшона. Он едва успел отбить один меч, позволяя скрытому лезвию выскользнуть и найти свою жертву, когда во второго прилетел метко брошенный метательный нож. Лезвие вспороло шею, застряло в плоти, и с последним влажным хрипом, стражник упал на землю, даже не успев выкрикнуть.
Незнакомец отсалютовал ему двумя пальцами с крыши, и пусть на такой дистанции было сложно заметить его выражение, Эцио был уверен, что улыбаться тот не перестал.
Он с чувством ругнулся себе под нос, и, наконец, открыл механизм, спускаясь в холодные, влажные катакомбы, ведомый приглушенными голосами где-то в глубине, доносившимися как отдалённое, неразборчивое эхо.
Не позволил себе ни одной лишней мысли, пока злость снова разгоралась и гнила внутри, собираясь в один огромный комок грязи. Он шёл по сырым коридорам с настойчивостью ищейки, наконец учуявшую свою жертву, меряя шагами расстояние до источника звуков.
Если он кинется внутрь, попробует забрать с собой как можно больше жизней… Ассасины играли в долгую игру, подслушивая и убивая из теней, но ведь он сам принял эти белые одежды только из-за отца и дяди, убедившего его остаться на полуострове. Никто не мешал ему действовать, так как того требовала импульсивность, ядовито шепчущая, что он может отомстить и без этих долгих планов.
Эцио сделал глубокий вдох, осознавая, что его мысли снова принимают разрушающий, суицидальный путь. Что он может сделать против целого собрания тамплиеров сейчас, когда за его спиной всего лишь два года обучения под крылом Марио, а его противники убивали с такой лёгкостью, которая приходила только с жестокостью, взращенной десятилетиями?
Злость, может, и вела его лезвие к цели, но при этом заставляла его засовывать голову в пасть льву, глупо подставляя шею под клыки. А после всего, что произошло… он не мог так поступить. Не с Клаудией. Не со своей матерью, всё ещё запертой в своей голове и ожидающей чуда, которое никогда не произойдёт.
Поэтому злость пришлось запереть ещё глубже, наконец достигая небольшой щели, через которую доносились голоса.
Их было пятеро. Прикрывающиеся религией как плащом, мужчины стояли вокруг стола, на котором лежало самое разное оружие, выставленное словно на показ. Они не шептались между собой, говорили ясно и с достоинством, раскладывая город на своих ладонях, но слова их были вкрадчивыми, почти как медленные движения змеи.
Медичи в их разговоре просто пешки, которых надо убрать с доски. Жизни, не имеющие иной ценности, кроме власти. Заговор кажется простым, но чем дольше все присутствующие говорили, тем больше становилась их паутина. Даже Ватикан принимает сторону убийц, позволяя расцветать ещё большей жестокости.
Франческо Пацци выглядит самым диким из них всех, и Эцио снова пришлось удерживать себя от бездумного насилия. Не будь между ними стены и тишины ночи, он бы кинулся на него даже не имея никакого оружия. Позволил бы злости выплеснуться в самом её чистом виде и бил бы, пока кто-то из них не перестал дышать.
Но собрание закончилось с глухим ощущением триумфа от заговорщиков и затушенными огарками свеч. Они собрали оружие на столе, пообещали, что зрелище будет незабываемым, когда они наконец избавят город от такой ненужной им грязи, и расходятся не получив ни одного ранения. Никто не узнал о присутствии Эцио, и отголоски разума говорят, что так было правильно.
Эмоции же… Эмоции жалели об утерянной возможности.
Он вышел из катакомб и только в последний момент, когда собирался свернуть в подворотни, вспомнил о странном присутствии, подняв голову.
Но незнакомца на крышах больше не было.
Разумеется, его не было.
Никто не оставался рядом, кроме как в тех моментах, где они давали бесполезные советы…
Эцио фыркнул, потёр лицо и побрёл дальше, даже не зная, чего именно он ждал.
***
Второй раз, незнакомец вернулся 26 апреля, когда Эцио думал, что одно убийство он уже не сможет предотвратить.
Он снова был один против целой толпы вооруженных мужчин, зная, что не успеет спасти обоих братьев Медичи. Лоренцо ещё держался, отбивая удар за ударом, но Джулиано был ранен, окружён, и, несмотря на его мольбы о пощаде и крики напуганных свидетелей, нападающие явно не собирались останавливать свои лезвия.
На несколько долгих мгновений всё потонуло в криках. Свист ударов мечей, тяжелый звон доспехов и дыхание, вырывающееся яростными восклицаниями — всё вокруг было таким хаотичным, что Эцио едва успевал отбивать каждый удар, направленный на свою шею, не то, что следить за состоянием братьев Медичи.
И когда Франческо уже занёс свой кинжал над окровавленной грудью Джулиано, сомнений было мало. Пусть пока не полностью, но какая-то часть планов заговорщиков уже удалась.
Но Пацци кто-то сбил всем телом в последний момент, катясь с ним по булыжной мостовой и скрываясь за спинами стражи, что всё ещё пыталась его убить.
Думать об этом было некогда. Эцио едва увернулся от тяжелого удара булавой, резко выбрасывая руку со скрытым лезвием в открывшееся для атаки тело, поймал выпад справа на лезвие меча и тяжело упал на колено, не заметив подсечки. Враги сужали круг, оставляли всё меньше пространства для манёвра, и всё чаще попадали по его броне.
Пока ему везло, и он умудрялся уходить от самых тяжелых ударов, но у него уже начинало сбиваться дыхание, и, несмотря на трупы под ногами, несколько мужчин всё ещё стояли на ногах. Озлобленные, желающие награду за его голову или месть за погибших друзей, они наступали ближе, и ближе, и ближе…
Эцио держался за счёт собственного отчаяния и обиды, не позволяющей отдать победу так просто. Все эти смерти, страдания его семьи… это не могло закончиться просто так! Он просто не позволит этому! Этот мир не может быть настолько жесток, чтобы окончить его месть, даже не позволив её начать!
Он поймал ещё одного мужчину на своё скрытое лезвие, успев поставить его как живой щит против удара сзади, проигнорировав влажный хрип и всплеск крови. Сзади кто-то начинал новое движение, одновременно с ещё одним стражником слева, но уходить было некуда. Либо отступить в лезвия врага, либо пропустить их над собой, но времени откинуть труп уже не хватало. Эцио попробовал повернуться чтобы лезвие попало на броню плеча, надеясь, что она выдержит, но удара не последовало.
— Ты слишком много думаешь. — фыркнул незнакомец, утверждавший, что является ассасином, накинувшись на мужчину сзади и красивым резким движением свернув ему шею.
Отвечать ему времени не было. Сделав ещё один глубокий вдох и игнорируя дрожь в мышцах, Эцио отвёл от себя ещё один меч, оттолкнул ногой ближайшего соперника и кинулся за ним, заставляя скрытое лезвие выскользнуть с становящимся всё более родным щелчком.
Незнакомец с неожиданной для его телосложения силой схватил его за ткань роб и потянул на себя, уводя от прямого удара в голову.
— Осторожнее! — метательный нож прилетел нападающему точно между глаз, и его тело грузно упало на землю, мешая двигаться оставшимся четверым мужчинам. — Я не имел ввиду полностью перестать шевелить мозгами!
Его неожиданный союзник поймал его в руки, сделал один плавный шаг в сторону и бросил ещё один нож, который Эцио даже не успел заметить.
— Уведи Медичи к безопасности. Я справлюсь с оставшимися. — его настойчиво толкнули к Лоренцо, который держал своего брата у стены, истекающего кровью, но всё ещё осознающего всё вокруг.
Видеть их обоих, окровавленных, но ещё живых, внезапно дало ему второе дыхание. Может не самое удачное, но его вмешательство не было зря.
— Иди! — торопил его незнакомец, перетягивая внимание двоих мужчин на себя, когда те попытались последовать за ним.
Лоренцо ещё может передвигаться сам. Джулиано приходится тяжело поддерживать сквозь толпу напуганных людей Флоренции, петляя по самым нелюдимым улицам, чтобы не наткнуться на стражу, купленную Пацци. Город, ещё этим утром живущий своей жизнью, разгорается в хаосе. Страх и ярость всегда затмевают разум, и заговорщики намеренно распаляют их всё больше, уверенные в своём успехе.
Неопределённость заставляла жителей делать глупости. Многие видели кровь, многие знали, что у власти образовалась пустота, но не знали, к каким последствиям это приведёт.
В голове мелькает напуганная мысль о Кристине, но безопасность Медичи сейчас была важнее. Если город останется в руках Пацци, вреда будет гораздо больше. Даже сейчас на них иногда нападали те, кто, поддавшись общей панике, пытались найти гарантии для себя и своих семей.
И ничто не успокаивало так, как золото за пазухой, ценное и принятое везде. Люди видят дорогие одеяния Медичи, и их больше не смущала кровь, когда они налетали стервятниками, надеясь урвать себе хоть что-то.
К счастью, лезвие Эцио отпугивает их достаточно, чтобы можно было избежать глупых жертв, но мельтешение напуганных жителей привлекало стражу, и на нескольких улицах прибавляются трупы.
Лоренцо совсем побледнел к тому времени, как они дошли до их дворца, но ругался красочно и громко, когда его не хотели впускать без пароля.
Доверенные люди Медичи окружили их, как беспокойные, шумные воробьи. Они восклицали над состоянием братьев, бегали за докторами и водой, и ужасались, спасая жизни своих хозяев.
Эцио попытался уйти, но Лоренцо схватил его за рукав, отмахиваясь от впечатлительной прислуги и держа его взгляд. С видом того, кто уже давно не верил в бескорыстную помощь Медичи начинает говорить первым.
— Мы в твоём долгу. Но… зачем помогать нам?
Потому что его кровь кипит и обжигает при одной мысли о том, что Пацци может сойти всё с рук. Потому что он готов кричать в лицо всему миру и идти по головам, только бы избавиться от этого ощущения.
— У меня с ними свои счёты. — признаётся он сквозь сжатые зубы — Моё имя Эцио Аудиторе.
Лоренцо удивлённо поднимает брови.
— Сын Джованни… Твой отец был хорошим человеком. Знал, что такое честь и преданность…
Слова ощущались пустыми, почти невесомыми. Это всё, что он мог сказать? Если он был такого хорошего мнения о главе их семьи, тогда почему позволил повесить его отца и братьев на потеху публике, когда город всё ещё был под его контролем?! Почему проглядел тех, кто творил такое прямо под его носом?
Просьба убить заговорщиков уже звучит более реально. Месть весомее, чем соболезнования. Эцио бы пошёл за ним и без чужих приказов, всё ещё горя от злости, но сейчас, помимо эмоций, внутри остался странный осадок. Он не знал пока, как его назвать, как определить, и, выходя в город, охваченный хаосом, едва не пропустил знакомый силуэт, погруженный в мысли.
Незнакомец почти беззаботно облокотился на стену, и лицо у него всё ещё было дружелюбно открытым, но более мрачным.
— Идём. — позвал его парень, сразу начиная куда-то идти, словно уверенный в том, что Эцио последует за ним.
Эцио не сделал ни шага.
Незнакомец дошел до угла улицы, обернулся и мягко улыбнулся.
— Ты ведь хочешь достать Франческо Пации? — он подождал пару секунд и продолжил свой путь — Идём. Я покажу тебе интересный трюк.
И совсем как несмышлёный ребёнок, злясь и проклиная весь мир, Эцио последовал за ним, оправдывая свои действия любопытством.
Ничего более.
***
Незнакомец останавливается перед площадью, где больше всего напуганных и злых людей, сбитых с толку резкостью и жестокостью нападения на Медичи.
— Если бы кто-то из братьев умер, они бы действовали слаженнее. — заметил парень, не оборачиваясь, когда Эцио наконец нагнал его и остановился в нескольких шагах позади. — Скажи мне, скольких людей ты здесь видишь?
Люди что-то кричали, поднимали руки в воздух, занимали так много места, как только могли, собираясь в группы и сливаясь в одну огромную массу, жужжащую, как рассерженный улей.
— Не знаю, — ответил он, когда стало понятно, что подозрительный ассасин не скажет ничего больше. — Много.
Незнакомец немного повернулся к нему и его губы снова растянулись в игривой улыбке, которая делала его лицо совсем молодым.
— Больше, чем стражей Пацци. — подсказал он, рассматривая толпу.
Эцио скептично поднял бровь. Это не значило, что они добровольно пойдут против тех, кто пошатнул равновесие в их городе. Ведь в итоге, что именно они могут сделать? Кричать? Проклинать убийц, толпясь на Площади Синьории в надежде, что заговорщики попробуют пройти через них, чтобы они могли их затоптать?
Обычные горожане не были обученными, не имели ни брони, ни оружия… Они прирежут сами себя, если возьмутся за лезвия.
— Они не пойдут против них. — фыркнул Эцио, и незнакомец согласно кивнул.
— Не сейчас. Им нужна искра.
Парень стоял в своей потрёпанной одежде, невзрачной и рваной, сливаясь с массой флорентийцев, и даже держался как-то странно. Сутулился, пытаясь скрыть достаточно высокий рост, ходил тихо и плавно, широкими шагами, будто куда-то спешил, и держал руки под тканью своих одежд. У него не было видного оружия, не было сумки или достаточно широких карманов, и его легко можно было принять за очередного попрошайку, если бы не его чистота.
Руки, лицо, шея… ни грязи, ни тёмных разводов, ни запаха, что сопровождал обитателей трущоб, не было и в помине.
Эцио сузил глаза и нащупал край своего скрытого лезвия. Да, он узнал об ассасинах и тамплиерах не так уж давно, вплетая своё присутствие в их слой, покрывающий весь мир, как прозрачная вуаль, но, что бы не говорила Клаудия, он не был дураком. Марио двигался как крупный хищник — более прямо, чем стоило, судя по его урокам, но сомнений при его походке не было. Он был опасен.
Паола, более деликатно и скрытно, двигалась примерно также. С достоинством того, кто знал себе цену и свои возможности. Даже Ла Волпе со всей своей скоростью и прыжкам по крыше имел вокруг себя отчётливую ауру угрозы.
Тех, кто знал об ассасинах было немного. Если братство полуострова сосредотачивалось вокруг их семьи, а половины из них больше не было в живых… Они все должны были иметь связи с его отцом, дядей или Федерико. Паола и Аннетта были незаметно связанны с их домом. Ла Волпе, как король воров мог пригодится отцу, если тот действительно выполнял миссии как ассассин.
Но этот незнакомец… он появился из ниоткуда, двигался неправильно и утверждал о вещах, которые не могли быть. Ничего не сходилось. Ни по словам, ни по времени.
— Кто ты такой? — снова спросил Эцио, держа скрытое лезвие наготове. Парень продолжал ярко сиять голубым в его зрении, но он врёт.
Точно врёт.
Незнакомец поворачивается к нему, смотрел мягко, почти ласково, и потёр подбородок, пытаясь сдержать улыбку.
— Что ж, полагаю я должен дать тебе имя… Зови меня Семнадцать.
Эцио не успел ни возмутится, ни пронзить его лезвием.
Глаза незнакомца сверкали игривостью, довольные шуткой, которую понимал только он, и он развёл руки в стороны, отступая в толпу людей.
— А теперь, смотри и учись. В будущем пригодится. — заявил странный ассасин, растворяясь в толпе.
На мгновение Эцио почувствовал себя потерянным. Обманутым. Лезвие выскользнуло с характерным щелчком и снова пропадает в рукаве, как напрягшаяся мышца и продолжение его конечности. Может стоило броситься за ним, пока ещё был шанс найти его и заставить говорить?
Но незнакомец… Семнадцать (совершенно глупое, нелепое прозвище) объявляется раньше, легко запрыгивая на платформу для казней, где когда-то висели его братья и отец. Он встал в центре, возвышаясь над толпой, и выглядел всего лишь одним из них — невзрачным даже на своём месте, испытывающим трудности с деньгами, но горящий такими яркими эмоциями, что взгляд почти сам всегда направлялся к нему.
— Посмотрите, что они сделали с нашим городом! — крикнул он, разводя руки в стороны, словно показывая весь охваченный огнём хаос на углах улиц. — Пацци перешли черту! Они думают, что им всё сойдёт с рук! Что кровь и серебро заставят нас отвернуться, заставят закрыть глаза на их варварство! Но неужели мы позволим им решать, кому жить, а кому умирать?!
Лица толпы понемногу поворачивались к нему, и Семнадцать чётко и громко продолжал, надевая на себя маску праведного возмущения:
— Нет! Они рассчитывают на наш страх! На то, что мы будем молчать и терпеть, пока они забирают всё, что им вздумается! Но настоящая сила Флоренции — не в мечах и не в деньгах. Сила Флоренции — в людях!
Эцио видел, как первые возгласы одобрения пронеслись по толпе, поднимая её гнев волнами. Незнакомец жестикулировал, скалился, и его маньеризм только подстёгивал людей сильнее.
— И если есть справедливость под небесами… если Бог всё ещё взирает на нас — то Его воля не с теми, кто сеет смерть, а с теми, кто готов встать за правду, за наш дом, за наши жизни!
Первые руки поднялись в толпе. Когда у людей одна цель и одна решительность, они даже двигаются иначе — словно огромное единое существо, зажигая факелы, передавая друг другу всё, что могло бы сделать их более угрожающими и даже без мечей, топоров или булав сами вооружали себя.
Женщины хватали кухонные ножи, ремесленники нашли свои молоты. Флоренция начинала гореть, совершенно по-другому, начиная контролировать свои костры. Её тени удлинялись, когда факелов становилось всё больше, и крики разозлённых жителей звучат почти музыкально, когда они все используют один и тот же тон.
Море людей на площади мягко обошло Эцио и снова сомкнулось за его спиной, мрачно крича о том, что Пацци ждёт только смерть. Они заполняли улицы, и люди подтягивались к ним, хватая обломки собственной мебели и создавая целые потоки толпы, неумолимо двигающиеся с одним единственным желанием.
Это… устрашающе. Это невероятно.
Словно весь город оживал через своих людей, открывая каждый закоулок и не оставляя ни одного места, где можно было спрятаться. Люди Пацци, которые не успели воссоединиться в одну небольшую армию, вынуждены отступать под их напором, а некоторые и вовсе бросали оружие перед реками горожан.
Обозлившаяся толпа не особо милосердна. Она поглощала тех невезучих мужчин, что не успели скрыться от её гнева, и Эцио не видел, что с ними происходит дальше. Но ему нетрудно было догадаться. Люди забивали стражу до смерти, требуя крови, раздавливали их под своими шагами и голодно шли дальше.
Семнадцать появился рядом незаметно, уже почти привычно уклоняясь от лезвия Эцио.
— Пацци будут бежать из Флоренции, как крысы с корабля. А город не успокоится пока не увидит хоть одного из них мёртвым.
Он поворачивает голову в сторону старой ратуши, и Эцио последовал за его взглядом, даже не сразу осознавая это.
— Если поторопишься, можешь успеть увидеть золото. — улыбнулся странный ассасин, а затем растворился в толпе.
Сейчас, когда весь город сражался на его стороне, вспышки голубого мелькали в его втором зрении повсюду. Семнадцать исчезал между ними, ничем не выдавая своё присутствие, но последствия его слов продолжали идти вперёд, как собаки, учуявшие след. Эцио повёл взгляд на ратушу и почти чудом успел заметить вспышку золотого силуэта, отмеченного аурой важности, аурой, что делала из него цель.
Смешок вырвался непроизвольно, и даже как-то неверяще.
— Что ж… Не буду заставлять Фиренцию ждать. — улыбнулся он и начал охоту.
***
После смерти Франческо Пацци и бегства Якопа Пацци, Эцио вернулся в Монтериджони, так и не сумев найти и потребовать ответов у того, кто решил назваться Семнадцать.
И как и ожидалось, Марио ничего о нём не знал, слушая со странной настороженностью и нахмуренными бровями. Федерико готовился к становлению полным ассасином, но если бы у него были какие-то друзья, знакомые, которых он учил их пути… Джованни бы знал об этом. А через него, новости дошли бы и до Монтериджони.
— Скажу тебе честно, nipote, — тяжело сказал он, сидя в своём офисе и разглядывая стену с редкими странницами кодекса Альтаира ибн Ла-Ахада, по чьим стопам они шли уже целыми поколениями. — Это не выглядит хорошо.
Из писем Ла Волпе выходило, что король воров ничего не знал о парне, но двигался Семнадцать так, как будто знал город наизусть. Флорентиец, да ещё и ассасин? Настолько же маловероятно, как и то, что Тамплиеры в один день просто исчезнут с полуострова, окончив свои заговоры.
Он словно появился из воздуха, ниоткуда, тихий и незаметный, умеющий пользоваться кинжалами, но не имея ни скрытого лезвия на запястье, ни их белых роб, указывающих на принадлежность какой-либо фракции.
— Твой отец бы заметил его, если он действительно действовал во Флоренции. Но знание города не говорит о том, что он всё время был там. А судя по возрасту… его тренировка не могла закончится давно.
От кресла, в котором сидел Эцио явно пахло сыростью. Марио не особо был заинтересован в поддержании хорошего состояния собственного дома, когда его так часто в нём не было, а Клаудия, как бы не старалась, не могла доставать деньги из воздуха и делать всё сразу.
И пока эта огромная вилла не ощущалась домом, даже спустя почти три года. В ней каждый расходился по своим тёмным углам, и скорбь всё ещё витала в воздухе, напоминая о себе тяжелой тишиной. Даже редкая прислуга почти не разговаривала, стремясь побыстрее закончить свою работу и удалится к себе.
— Он дал мне возможность убить Франческо. — сказал Эцио, чувствуя как ноют мышцы после дороги.
Разговор о странной личности не терпел отлагательств, но он всё же хотел бы смыть с себя хоть немного пота и грязи, чтобы снова почувствовать себя человеком.
— Это не значит, что он не может быть тамплиером. — возразил Марио, покачав головой. — У них есть дурная привычка избавляться от тех, кто их разочаровал. Пацци не сумели захватить город вот и Испанец приказал от них избавиться.
Тогда почему Семнадцать не помешал ему узнать о их планах под базиликой Санта Мария Новелла? Почему спас Джулиано, когда мог оставить его умирать? У него снова было столько вопросов, а все вокруг опять считали, что он не сможет выдержать всю правду сразу.
— Он светится голубым в моём зрении.
Марио потёр висок. Этот дар был наследственным, но как понял Эцио последним, кроме него, кто им владел в семье Аудиторе был его прадедушка Ренато Аудиторе. И знаний о нём было не так уж много.
Специальное зрение не обманывало, но… никто не знал о его ограничениях. Можно ли его было обмануть? Как оно узнавало кого окрашивать золотым цветом цели, и какие роли давать всем вокруг? Дядя может не выразил своих сомнений вслух, но его выражения было достаточно.
Он тяжело вздохнул, и его плечи поникли. По сравнению с отцом, он теперь выглядел куда старше, словно смерть брата прибавила ему лет.
— Просто… будь осторожен. Мы попробуем отыскать каждую крупицу информации на этого… Семнадцать. — прозвище прозвучало устало и почти презрительно. — Не полагайся только на своё зрение… Думай и головой тоже, если он снова найдёт тебя. Сначала бей, потом задавай вопросы.
Эцио устало фыркнул.
— Иди отдохни, nipote. — наконец отпустил его Марио — Ты выглядишь так, словно по тебе прошелся целый табун лошадей. Планы могут подождать до завтра.
За дверью офиса дяди было так же тихо, как и в нём самом. Иногда по коридорам гуляли сквозняки, но звук терялся, как-то странно вплетаясь в стены и какой-то частью Эцио злился на то, что начал к этому привыкать.
По крайней мере, здесь его мать и сестра были в безопасности… Наёмники Марио вряд ли позволят добраться до самой виллы, пока его нет.
Клаудия ждала его на лестнице, отчаянно пытаясь притворится, что не пыталась подслушивать их разговор. Плачевное состояние их нового дома нередко позволяло эху доносится до холла, но звуки не достигали никого, кроме его сестры. Прислуга не оставалась здесь в такое позднее время, а их мать… Эцио не знал, слышит ли она хоть что-то кроме своих молитв в пустоту.
— С возвращением. — даже это прозвучало так одиноко…
Пока он сам бегал за местью и пытался найти спокойствие в крови на руках, Клаудия вырастала почти в одиночестве в доме, который больше напоминал склеп.
Эцио покачал головой и улыбнулся, вытягивая руки.
— Даже не обнимешь? После того, как меня так долго не было… — наигранно пожаловался и он, вынуждая сестру закатить глаза, и начать спускаться по лестнице.
Однако уже почти собираясь ответить на его объятия, Клаудия остановилась и сморщила свой аккуратный нос в выражении самой надменной брезгливости, которую она только могла сделать.
— Боже мой, Эцио. От тебя несёт словно от животного в хлеву.
Когда он сделал шаг вперёд, так и не отпуская рук, надменность перетекла в нарастающий ужас.
— Эцио, нет. Нет!
— Но я так скучал! — нарочито слезливым тоном заныл он, наконец ловя Клаудию в руки, несмотря на её протесты и удары по груди.
— На какие жертвы я иду ради тебя, брат... — фыркнула она, наконец перестав вырываться и обнимая его в ответ.
Но её голос был легче и уже это можно было засчитать как маленькую победу.
— На сколько времени ты вернулся в этот раз? — тихо спросила она через несколько мгновений тишины и Эцио вздохнул, положив голову на её макушку.
У него не было информации насчёт местонахождения Якопо, не было подсказок где искать других заговорщиков, но несмотря на всё это и надежду в голосе сестры, он не мог дать ей прямого ответа. Как только Марио придёт хотя бы одно слово, намекающее на то, что их враги высунули носы из тех нор, в которых они прятались — он тут же пойдёт за ними.
И как бы он не хотел, никаких обещаний давать не мог.
— Не знаю. Буду наедятся на месяц… Может дольше. Дяде ещё надо многому меня научить.
Клаудия кивнула, словно уже привыкла к таким неопределённым ответам. Вина привычно кольнула где-то внутри, но обманывать её он не собирался. Они и так были такими разбитыми сейчас… не стоило расширять трещины ещё больше.
Она отстранилась и с напускной брезгливостью похлопала его по руке.
— Иди. Я попросила подготовить тебе ванную. И смени одежду. Матушка может подумать, что ты бродяга с улицы.
— Sei un vero angelo, Claudia! — Эцио драматично приложил руки к груди, и сестра улыбнулась, прогоняя его движением руки.
— Не обсыпай меня благодарностями пока не будешь пахнуть как розовый куст! — заявила она, и в это мгновение поверить в то, что Монтериджони ещё может стать им родным было не так сложно.
***
В третий раз Эцио встречает Семнадцать в 1479 году — снова в Флоренции. А после этого он перестаёт считать.
Он увидел его совершенно случайно: тот стоял на старом мосту и бросал крошки хлеба в воду, кормя рыб. И в его Зрении он всё также сиял ярко-голубым цветом, временами даже более заметным чем у Марио.
Это солнечный день, и лучи красиво мерцают на поверхности Арно, даже когда она мутно-серого цвета и её дно невозможно разглядеть. Семнадцать не особо обращает внимание на голодные взгляды бродяг, продолжая бросать кусочки еды крохотным серебристым рыбкам, прячущимся в волнах. На нём снова одежда с капюшоном, всё ещё не по размеру, но уже не такая потрёпанная, без торчавших нитей и рваных краёв.
И если закрыть глаза на их прежние встречи… странный парень кажется всего лишь очередным жителем Флоренции, нашедшим пару минут для того чтобы просто отдохнуть, глядя на потоки реки.
Сначала Эцио просто наблюдает с угла улицы. Это кажется очередной игрой, ведущей в никуда. Сейчас Семнадцать разогнётся, поманит его за собой своими раздражающими улыбками и опять исчезнет после того, как заведёт его в тупик.
Но даже спустя почти полчаса, когда у него заканчиваются крошки, он продолжает стоять там, облокотившись на перила.
Это может быть ловушкой. Обманом. Чем угодно. Но Эцио всё равно сжимает кулаки и подходит ближе.
— У меня есть вопросы, — объявляет он, останавливаясь в двух шагах сзади. Даже если Семнадцать попробует атаковать или сбежать… Скрытое лезвие будет быстрее.
Но парень только двигается чуть влево, освобождая ему место у перил между колонами старых зданий на мосту, и пожимает плечами.
— Задавай. — легко соглашается он, всё ещё смотря вниз на юрких крохотных рыб.
Подобный ответ на мгновение сбивает с толку. Так просто?
Эцио подозрительно щурит глаза и осторожно подходит ближе, принимая немое приглашение и облокачиваясь на перила. Вниз он не смотрит. Его собеседник сейчас куда интереснее, чем вечно движущиеся волны Арно.
— Что ты здесь делаешь? — медленно спрашивает он, пытаясь разглядеть любой намёк на ложь в его выражении, всё ещё наполовину скрытом тканью капюшона.
Губы Семнадцати растягиваются в уже знакомой, почти дразнящей улыбке. Эцио только сейчас замечает шрам, похожий на его собственный, который рассекает их ровной полосой.
— Смотрю на рыб. Слушаю волны.
Злость привычно вспыхивает внутри, и он демонстративно ставит руку на перила, позволяя лезвию выскользнуть достаточно, чтобы поймать лучи солнца и блеснуть откровенной угрозой.
Парень не скрывает смешка. Качает головой и так и не поднимает на него взгляда.
— Флоренция красивый город, не находишь? Здесь столько потрясающих мест, невероятных людей… Иногда мне даже не верится, что я вижу, как они проходят совсем рядом — живые, особенные, со своими переживаниями и желаниями.
— Перестань говорить кругами. — прорычал Эцио и Семнадцать вздохнул, подпирая голову рукой.
— Я жду действий Медичи. Им повезло обойтись без потерь во время атаки Пацци, но подобное везение может потянуть за собой уверенность в собственной неприкосновенности. А за ней идёт идея о безнаказанности. Сейчас они делают Флоренцию лучше. Я хочу увидеть как долго это будет длиться. И раз уж ты здесь… Я полагаю, они начали признавать тебя как отдельную фигуру с определённым политическим весом, вместо наивного мальчика, играющего в героя.
Возмущение заставило его напрячь плечи, сжимаясь как перед броском на свою цель, но странный парень даже не дёрнулся.
— Это всегда так работает. Ассасины удобны, когда их верность можно склонить на свою сторону. Правда чаще всего это плохо заканчивается. Границы правил и креда стираются, и вот уже «Ничто не истинно, всё разрешено», которое тянет за собой реки крови тех, кто был непричастен.
Эцио замер. Прокрутил каждую фразу своего собеседника в голове и попытался собрать целую картину из его слов. Подозрение боролось с осторожностью, любопытством и почти никогда не исчезающей злостью, но ведь…. Семнадцать отвечал ему. Говорил ли он правду было другим вопросом.
— И почему тебя это беспокоит?
— А почему не должно? У меня ничего нет, но я хочу сохранить этот город целым.
Тут было кое-что ещё. В воздухе повисло недосказанное обещание, словно предназначенное кому-то определённому, и до Эцио внезапно дошло.
— Я вижу… Возможно для какой-то маленькой прелестной леди?
Любовь объяснима, предсказуема, и способна толкать на странные вещи. И… что-то внутри перестаёт так сильно резать недоверием. Если человек больше занят мыслями о любви, чем о получении власти, угрозы от него меньше. Может ненамного, но меньше.
Семнадцать смешливо фыркнул и наконец повернулся, смотря на него краем глаза и улыбаясь.
— Конечно. Можно и так сказать.
Видимо его лицо достаточно явно показало его растерянность, потому что взгляд у его собеседника стал ещё мягче.
Эцио прочистил горло, и посмотрел на воду.
— Она наверняка будет впечатлена… — осторожно продолжил он, надеясь, что это вынудит Семнадцать продолжить тему, но тот только тихо засмеялся, качая головой.
— Тонко, ассасин, очень тонко. — поддразнил парень, а затем вздохнул. — Но я не стремлюсь никого впечатлять. Просто… хочу увидеть для них лучшее будущее.
Женщины были тайнами — соблазнительными и сложными, но к каждой из них можно было подобрать свой ключ. Сердца можно было пошатнуть и кому как не Эцио это знать.
Семнадцать пошкрабял пальцами, завёрнутыми в ткань тёмных перчаток, неровную поверхность перил моста и подцепил из них крохотный осколок, легко отколовшийся от времени.
— Я влюблялся трижды — в тех, кто не мог ответить мне взаимностью. Не думаю, что решусь на это ещё раз. Может, это и странно — быть настолько свободным, ни к кому не привязанным… но я не хочу терять это чувство.
Эцио нахмурился, и Семнадцать наконец выпрямился, пряча руки под плащом.
— Но довольно об этом. — улыбнулся он, начиная идти по мосту и не оборачиваясь на него — Полагаю, ты подошёл не для того, чтобы я жаловался на жизнь.
Следуя за ним, было достаточно легко заметить, как странно он ходил, словно мерил шагами землю, ожидая, что она уйдёт у него из-под ног в любой момент. Марио ходил гораздо тяжелее, но в его оправдание, он не лазил по крышам и не прыгал между ними, уходя от туч стрел. Было ли это признаком того, что Семнадцать не врал и действительно был ассасином?
— Откуда ты?
Парень улыбнулся, но не ответил, продолжая идти сквозь толпу занятых людей и наконец сходя с моста на улицы Флоренции. Эцио не сдержал раздражённого вздоха.
— Как я должен тебе верить, если ты не говоришь мне ничего стоящего?
— Ла Волпе тоже ничего не говорит о себе, но ты ведь ему веришь?
Эцио открыл рот. Закрыл его. Прищурился.
За всё это время, Ла Волпе и все его воры так и не смогли ничего найти на странного ассасина. Говорили, что во Флоренции слишком много тех, кто похож на бродяг и что поиски не приводили ни к чему.
— К тому же, ты даже не представился. — игриво продолжил Семнадцать — Как грубо.
И действительно. Эцио не помнил, чтобы он говорил ему своё имя. Однако, учитывая натуру его собеседника… он был уверен, что ассасин и так знал его.
— Грубо задавать вопросы, на которые уже знаешь ответы. — парировал он, не позволяя раздражению взять вверх.
— Зато это позволяет узнать больше информации! — подсказал Семнадцать, позволив увидеть озорную улыбку ещё раз, и бросился с места, петляя между людьми с плавностью потоков воды, огибая любое препятствие.
Но в этот раз он не уйдёт так просто. Эцио зарычал под нос и бросился следом, смотря на мир своим вторым Зрением, что на этот раз отметило ассасина золотым.
И было так легко впасть в то состояние, когда злость подгоняла вперёд, концентрировалась только на цели, не обращая внимания ни на что другое… Если бы он не слышал лёгкий смех Семнадцати, который каким-то образом превращал погоню в игру.
Эцио знал Флоренцию. Возможно даже лучше, чем когда он был всего лишь импульсивным сыном, гоняющийся за каждой улыбкой Кристины. Теперь за его спиной были долгие часы выжидания своих целей, скрытые ходы, которыми пользовался Ла Волпе, и что уж тут скрывать, гораздо меньшая осторожность. Перед всепоглощающей яростью, жизнь не стоила дороже мести, иногда вынуждая его идти на такие поступки, каких бы он никогда не предпринял раньше.
— Ну же, ассасин! Не говори, что ты устал! — Семнадцать на мгновение обернулся, двигаясь спиной вперёд, потом ловко схватил яблоко с ближайшего прилавка и швырнул его в Эцио.
Он снова смеялся, не обращая внимание на злые возгласы торговца, петляя между стендами с самыми разными товарами, ныряя в закоулки и временами даже отталкиваясь от тележек, перепрыгивая через головы зазевавшихся людей.
Эцио поймал яблоко и постарался не отставать.
Он поздно понял, что улыбается.
А затем Семнадцать сделал ошибку. Он зацепился за небольшой выступ на стене, но следующий был слишком высоко, чтобы он смог до него дотянутся. И Эцио уже был так близко, почти чувствовал ощущение его плаща в своей ладони, заставившее его растянуть губы в триумфе…
Но одним красивым движением, ассасин оттолкнулся ногам и с почти кошачьей грацией допрыгнул до следующего уступа, сделав это так легко, что на мгновение было сложно осознать, что именно произошло.
Парень забрался выше, повторив то же самое движение ещё раз, и посмотрел вниз.
— Давай! Это не так уж сложно! — улыбнулся он, склонив голову. — А если соскользнёшь, падай в сено!
Эцио только сейчас заметил своё окружение. Лозу, что обвивала трещины в здании, и за которые наверняка было удобнее цепляться, тележки с сеном, оставленные подальше от оживлённых улиц у стены…. Он потянулся к ним и снова оценил дистанцию между двумя выступами, под одобряющим взглядом Семнадцати.
— Отталкивайся как можно сильнее. Поймать себя ты всегда успеешь! — посоветовал парень, наконец полностью залезая на крышу.
Эцио увидел край его плаща, а затем он отошёл подальше, не позволяя себя разглядеть. И пришлось напрягать мышцы, готовясь повторять его прыжки. Что бы не решил странный ассасин, их гонка ещё не закончилась. И пару секунд задержки ничего не изменят.
С такими мыслями, он наконец начал прыгать, чувствуя как возвращается азарт, уже почти забытый после всего, что произошло с его жизнью. Но когда он наконец забрался наверх, Семнадцати там уже не было. А Эцио осознал, что он совсем недалеко от Палаццо Медичи, куда он и собирался до того как увидел своего незнакомца, так и не давшего ему нормального имени.
Он ещё раз посмотрел вниз и потёр подбородок. Стал бы тамплиер действовать также? Пусть даже притворяющийся?
Эцио сильно в этом сомневался.
***
Мама не узнаёт их. Несмотря на перья, которые он ей приносит, хранимые ею как самое драгоценное сокровище, она продолжает смотреть, как будто сквозь них. Ему не надо спрашивать Клаудию, чтобы знать, как сильно она устала от бесплодных попыток привести её в чувство.
Деньги от братьев Медичи в благодарность за помощь с атаками тамплиеров заставляют Монтериджони понемногу расцветать, направленные рукой Клаудии, пока Марио опять пропадал со своими наёмниками, следуя за следами старых реликвий времени, которые зачем-то были нужны Родриго и его людям.
Они виделись редко, и каждый раз, когда Эцио возвращался в Монтериджони, сестра выглядела всё старше, больше не имея тех очаровательных капризных улыбок, как раньше. А их бедная матушка так и не смогла хотя бы раз осознанно взглянуть в зеркало и увидеть седые от горя волосы.
Как странно жить в таком огромном мире и чувствовать себя одиноким, даже когда за твоей спиной кто-то есть…
Но об этом легко забывать в чужих руках, которые всегда готовы принять потерянные души. Женщины легко сдаются перед его очарованием, гладят и согревают, когда он совсем замерзает, и не требуют в ответ ничего, кроме ласковых слов и умелых касаний хорошего любовника. А Эцио всегда знал, как ценить красоту.
Катерина Сфорца смеётся, доброжелательно даря ему свои улыбки и помогая добраться до Венеции, когда он пробует на ней свой шарм, а леди Плавающего Города всегда смущённо краснеют, стоит ему им улыбнуться. Там где не помогают действия, слова и соблазн всегда найдут дорогу.
Особенно в кругах воров и куртизанок Венеции.
Он работал над освобождением города от Эмилио Барбариго, когда Марио присылал вести о смерти Хуана Борджиа, старшего сына Испанца. В письме говорится, что он упал с лошади, возвращаясь в Рим, и погиб под их копытами, но люди дяди нашли в земле крохотный дротик, покрытый Беладонной.
Экзотический способ убийства, выбор жертвы, такое тихое исполнение… Это могли быть Ассасины из ветви Испании. У Борджиа было много врагов, но вот территория… Марио имел связи с братствами из других стран. И Эцио знал, что банальное уважение не позволяло ассасинам действовать так открыто в чужих охотничьих угодьях.
Пусть такая смерть и играла им на руку.
Это не могли быть наёмники — слишком тихое убийство для их стиля, и выбор оружия указывал на иностранца.
«Стреляли с земли. На дороге не было ни одного дерева, значит скорее всего убийство произошло ночью. Возможно поэтому дротик не сумели подобрать. Будь внимателен, nipote. Родриго обязательно будет требовать крови с нас за гибель его сына.» — писал Марио широкими, летящими буквами, словно делал это на ходу.
Но предупреждение ничего не дало. Эцио всё ещё был занят Венецией, когда Ла Волпе сообщил об ещё нескольких подобных смертях. Всегда случайных, оправданных невезением, невероятно осторожных… и без связей между ними. Кем бы не был убийца, дротиков он больше не оставлял, наверняка подбирая их после смерти своих жертв, но Беладонна оставляла свои следы. Их пытались замаскировать под последствия слишком многой выпивки, переусердствования в постели куртезанок… но для ассасинов это не было такой большой загадкой.
У всех жертв были расширенные зрачки, сильное покраснение лица и шеи. И галлюцинациями они явно страдали там, где их никто не мог увидеть, перемещённые в определённые места уже после смерти.
Ла Волпе не видел между ними связи. Это были мужчины и женщины, разного возраста, которые не должны были знать друг друга, и в целом являлись всего лишь обычными обывателями. Несколько куртизанок, пару учёных, торговцы… даже один доктор, о котором в Риме шли не самые хорошие слухи. Кто-то точно выбивал из игры пешек, о которых они не знали.
И начав, явно не собирался останавливаться.
Эцио со вздохом свернул письмо и потёр шею. Может присутствие третьей стороны было не так уж и плохо. Учитывая, какое монструозное преимущество имели тамплиеры, меняя людей, как перчатки… Ассасинов, несмотря на все их методы было слишком мало.
Если, конечно, третья сторона имела цель схожую с их собственной.
У него начинала болеть голова. Сейчас в приоритете был план убийства Эмилио Барбариго… А уж после этого можно было заняться непонятными убийствами и выяснением кто прав, а кто виноват. Марио бы не писал ему если мог бы справиться с проблемой сам, но к несчастью для него, месть за семью снова перевешивала чувство долга. А нити к Родриго Борджиа вели через Венецию.
Завтра, 11 сентября 1485 года, гильдия воров наконец была готова избавиться от гнили в своём городе.
И если всё пройдёт по плану… Он получит новые имена, следуя по ним как ищейка, пока не доберётся до самой вершины этой проклятой пирамиды из лжи и желания власти.
***
Кровь Эмилио ещё не успела остыть, когда Эцио получает ещё одно письмо, написанное незнакомой рукой. Над Венецией снова сдвигаются тучи, учитывая новости о собрании Тамплиеров, которые никогда не принимали поражения так легко.
Роза приносит его с подозрительным прищуром, отмечая, что оно странно пахнет. К счастью, Эцио уже заработал себе достаточно авторитета, чтобы его письма не доставляли вскрытыми, пусть и провожали любопытными взглядами. Воры вообще редко когда волновали себя такими понятия как приватность. Стоит дать им возможность и они сунут носы в каждую доступную щель, выискивая всё, что может иметь ценность, не важно физическую или информативную.
От бумаги пахнет… приятно. Необычно, но приятно. Чем-то терпким, напоминающим хорошее вино, но слаще. И с явной нотой мяты.
Редкие письма от женщин тоже приходят с тонкими запахами цветочных духов, но сейчас Эцио сомневается, что эта была весточка от очередной влюблённой дамы, просящей об ещё одной встрече.
«Я дам тебе подсказку, ассасин. Если в Флоренции целью были братья Медичи, кто попадёт под лезвие в Венеции? Порядок исходит из полного контроля, а контроль получают на вершинах. У тебя мало времени. Твой дружелюбный сосед.» — было написано аккуратным острым почерком, на вид почти как царапины на бумаге.
Эцио подавил смешок. Он не видел Семнадцать целых четыре года, но, как видимо, тот не собирался позволить себя забыть.
Странный ассасин всё ещё был крайне непонятной фигурой. У него не было чётких целей, не было повода помогать или мешать их братству… по крайней мере того, о котором знал сам Эцио. Но каждый раз, когда они встречались, Семнадцать всегда помогал ему и учил чему-то новому.
И решение доверится ему ещё один раз было не таким уж и сложным. Особенно, когда подтверждение его словам остывало с кровью Эмилио, дав им информацию о скором собрании тамплиеров.
— Как пришло это письмо? Птицей? — спросил он у Розы.
Та любопытно склонила голову, смотря на бумагу и подходя ближе, словно пробуя границы его терпения.
— Нет. Его вручила Уго одна из служанок Палаццо делла Сетта, когда ты убил Эмилио. Сказала её просили передать, но не сказала, кто именно.
Эцио хмыкнул. Оставлять следы ведущие в никуда было вполне в духе Семнадцати.
— Собери людей. Тамплиеры собираются убить дожа Венеции.
И возможно после того, как они остановят очередной заговор, он сможет наконец поехать в Монтериджони и повидать семью. А там, кто знает, может и через Флоренцию проедет…
Но сказать — это одно, а выполнить — совсем другое. Палаццо дожа было защищено со всем сторон, настоящая крепость, предназначенная защитить жизни внутри любой ценной. Проблема была в том, что если судить по планам тамплиеров и предупреждению Семнадцати… у их врагов был способ пробраться внутрь, а у него нет.
И даже с помощью Леонардо и его летающей (суицидальной) машины, Эцио прибыл слишком поздно. Он ворвался в помещение только, чтобы увидеть как дож что-то пьёт под внимательным взглядом Карло Грималди, одного из Венецианского Совета Десяти, которого тамплиеры планировали поставить во главу города после смерти Джованни Мочениго.
Карло сбегает крича о том, что Эцио убил дожа, не убедившись в успехе своего плана.
— Один из ваших людей уже предупредил меня. — говорит Джованни тонко улыбаясь и выливая содержимое своего кубка, к чьему содержимому он даже не прикоснулся. — Можете считать, что у вас есть благодарность и благосклонность Венеции.
У него нет времени, чтобы спросить, кто именно и разбираться, что к чему. Он ограничивается кивком и бросается за Карло, настигая его на углу улицы, когда он уже почти был готов крикнуть страже прийти к нему на помощь. И его смерть приносит награды в виде ещё нескольких странниц кодекса и ещё одной подсказкой к следующему звену этой долгой цепи Тамплиеров.
Леонардо конструирует ему новое оружие, восторженно исследуя чертежи Альтаира, и вручает ему карнавальную маску, отправляя в погоню за следующей целью.
— Кристина в городе, — говорит он, когда Эцио уже почти за дверью — Думал, ты захочешь знать.
Новость приносит смешанные чувства. И всполох надежды, и давно погребённую под злостью любовь, и всё ещё болезненно ноющее сожаление. Отпустить её было правильно. Но сейчас, когда она может быть так близко…
Эцио не знает, что он чувствует. Он готов делать ошибки, о которых будет сожалеть, готов проигнорировать всё и продолжить каждый раз окунаться головой в плохие решения, но не успевает этого сделать.
Кристина выглядит как всегда прелестно, когда он находит её взглядом. Она сдержанно улыбается, высматривает в толпе своего мужа и на мгновение так хочется подойти к ней и почти по-детски забрать её внимание себе…
Плавное движение мелькает на краю его зрения, и он поворачивается, не совсем понимая, что это было. Толпа пестрит самыми разными краскам, скрывая свои лица за масками, но его Зрение никогда не воспринимало это препятствием. И ярко голубой силуэт, ожидающий начала соревнований в самом центре этому подтверждение.
Он поймёт это гораздо позже, но в тот момент вид Семнадцати полностью изменил его эмоциональный путь. Словно таким случайным образом привязал его внимание к себе, полностью отвернув взгляд от Кристины и сожалений, что без сомнений последовали бы за ним, попробуй он вернуть её себе.
А в тот момент… Эцио просто подходит ближе, вставая за спиной странного ассасина.
Время с тех пор, как он принял белые робы текло странно, и он внезапно осознал, что Семнадцать теперь ниже него. А с его новыми одеждами, наконец подобранными по размеру было не так уж сложно заметить, что и в мышечной массе тот тоже уступал ему. Плечи у него чуть уже, и мышцы у него идут угловатыми чёткими линиями, видные в раскрытом воротнике его костюма.
Как и все присутствующие, он тоже носит маску, на вечер отказавшись от своего извечного капюшона и плаща, и выбирая вместо них что-то более праздничное. И пусть его одежда всё ещё тёмная, яркие акценты в виде разноцветных перьев в шляпе и бутона розы на груди, не дают ошибиться.
Сегодня, это очередной горожанин, решивший повеселиться на карнавале.
— Не знал бы я тебя, решил, что ты планируешь меня зарезать. — Семнадцать поворачивается и как всегда начинает улыбаться, наигранно качая головой — Ничему ты не учишься, дорогуша…
На его лице маска Колумбина, закрывающая только верхнюю часть лица и оставляя губы на всеобщее обозрение. Это странный выбор, так как обычно их носят только женщины, но Семнадцати неожиданно идёт. Она выкрашена красными и золотыми узорами, усеяна крохотными цветными перьями по краям, почти кокетливо выглядывая из-под полы чёрной шляпы.
— Что я могу сказать… Ты вызываешь любопытство. — улыбается в ответ Эцио, пусть этого и не видно под маской. — Зачем было присылать письмо, если ты всё это время был здесь?
— И забрать себе всё веселье? В отличии от некоторых, я знаю, что значит чужая добыча.
Семнадцать отворачивается и цветное перо в его шляпе щекочет Эцио шею.
— Тогда ты знаешь зачем я здесь?
Ассасин кивает, продолжая смотреть на мужчину, что пытается собрать как можно больше людей перед небольшой сценой, готовясь начинать соревнования.
— И знаешь, что мне нужна золотая маска.
— Ну же, Эцио, неужели ты думаешь, что кто-то здесь станет тебе достойной конкуренцией? Вон тот толстяк, может? Или вон тот парень, который выглядит так, словно запутается в собственных одеждах? Не смеши меня.
— Мне кажется ты только недавно говорил что-то о «чужой добыче»? — низко прошептал он, когда люди начали затихать в ожидании начала объяснений о соревнованиях.
Семнадцать сделал крохотный шажок назад, почти упираясь спиной ему в грудь и зашептал в ответ, как всегда игривый и полный азарта.
— А ещё я говорил, что не собираюсь забирать всё веселье… Но это не значит, что откажусь от него полностью!
От него пахло точно так же как от письма, что он прислал. Чем-то терпким, перемешанным с пряностями и нотами мяты, приятным и дорогим, несмотря на то, что Эцио ещё никогда не чувствовал таких запахов в домах знатных людей.
— Проиграешь. — уверенно шепнул он.
— Мечтай дальше.
Эцио не был здесь для веселья. Ему надо было убить очередного тамплиера, понемногу вершить свою месть, понять ради чего были все эти страдания… Но Семнадцать обладал невероятным талантом заставлять его чувствовать себя человеком. Чувствовать себя живым. И азарт ведь был так приятен, когда ему было с кем его разделять.
— Дамы и Господа! Неважно выиграете ли вы или проиграете, эта игра точно станет вашей любимой за сегодняшний вечер! Эти прелестные леди стоят по всей площади с призом, который вам надо будет завоевать! Тот, у кого будет больше всего цветных ленточек, когда упадёт последняя песчинка моих часов, покажет себя не только любимцем дам, но и будет на один шаг ближе к заполучению золотой маски!
Семнадцать снова мотнул головой, задев его своим пером.
— Надеюсь ты ещё не растерял свой шарм? — улыбнулся он, перед тем как в своей манере затеряться в толпе, как только было объявлено начало игры.
Эцио не сдержал смешка, направляясь к группе хихикающих женщин. Уж в чём ему не было равных, так это в умении очаровывать людей. Он знал, как понижать свой голос до соблазнительного урчания, как поднимать уголок губ в ухмылках, что заставляли дам краснеть, и как именно надо к ним подходить.
А его спешка, когда он ронял им комплименты и направлялся к следующим только заставляла их хихикать, кокетливо обмахиваясь веерами.
У него были полные руки цветных ленточек, когда на площади громко объявили, что до конца остаётся одна минута и Эцио заметил Семнадцать на другом краю площади, тоже загруженным яркими кусочками ткани. Он кому-то улыбался, расслабленный и игривый, сама обольстительность во плоти.
Мысль, появившаяся в его голове была импульсивной, абсурдной, а оттого и привлекательной. Лёгкими движениями крадущегося хищника, Эцио подошёл к странному ассасину, использовал свою самую соблазнительную улыбку и галантно поклонился, ловя руку Семнадцати в свою.
— Bello, могу ли я побеспокоить тебя за ленточки? — заурчал он, и стал свидетелем самого невероятного зрелища, которое ему довелось увидеть.
Потому что за маской у ассасина широко раскрылись глаза, и пусть в тусклом освещении вечера было сложно сказать наверняка, но у него точно покраснели кончики ушей. И обычно такой уверенное, непоколебимое выражение дрогнуло, давая место удивлению.
— Нечестно играешь, — спохватился он, когда понял, что ничего не сказал слишком долго и улыбка Эцио стала шире.
Семнадцать был привлекателен. У него были плавные черты лица, прямой нос и разлёт бровей, который необъяснимо придавал ему и серьёзный, и дружелюбный вид одновременно. Неудивительно, что дамы оказывали ему такую благосклонность…
И всё же Эцио намеревался выиграть. Он поцеловал пальцы, закрытые в ткань перчаток, самодовольно насладился ещё одним мгновением смущённой (Смущённой! Подумать только!) тишины со стороны Семнадцати, а затем плавным движением притянул его ближе к себе за пояс.
— В правилах ничего не говорилось, о том, что я не могу очаровывать противников.
Леди, наблюдавшие со стороны, захихикали. Семнадцать замер с широко раскрытыми глазами — явно не ожидая такого дерзкого флирта. Эцио, будто невзначай, перехватил ленточки в его руках, пальцы скользнули по краю перчатки — и на миг мелькнуло что-то золотистое, подозрительно ровное, на коже. Едва уловимое движение — и разноцветная ткань уже была в его руках, за секунду до оглушительного крика, объявляющего конец игры.
— Grazie, mio piccolo fuoco, — соблазнительно шепнул он, с удовольствием замечая, как краснеет под маской лицо ассасина. — Ты действительно не умеешь мне отказывать.
Под перчаткой дрогнули пальцы.
Со сдавленным милым звуком, Семнадцать закрыл лицо ладонью и попытался подтолкнуть его к сцене, где готовились ко второй игре. Сам он остался на месте, и Эцио принял это как знак своей победы.
Этот карнавал обещал быть запоминающимся...
***
Семнадцать не остался в Венеции после карнавала. Пытался отправиться во Флоренцию, даже не попрощавшись, но Эцио уже достаточно хорошо знал о его привычке исчезать в любой удобный момент и перехватил его у ворот, улыбаясь, как кот, получивший свою канарейку.
— Уже уходишь? — спросил он и ассасин натянул свой капюшон ниже, пожимая плечами.
— Кто знает, что случится во Флоренции без моего присмотра? Стоит мне отвлечься на пару дней, как кто-то обязательно начнёт переходить границы. — осторожно сказал он, наконец поворачивая к нему лицо.
У него были тёплые карие глаза, в которых всегда мерцали игривые искорки, когда он улыбался. Сейчас они просто смотрели мягко, ласково, но сам Семнадцать держался настороже, не зная чего от него ожидать.
— Не думаю, что город вспыхнет пламенем без твоего присутствия. А я был бы рад твоей компании.
Ассасин покачал головой. Эцио почему-то пожалел, что за тканью капюшона больше не видит его ушей.
— Я переживаю не за него. — у Семнадцати дрогнули уголки губ, чуть приподнимаясь вверх. — А компания у тебя есть и получше.
Между ними повисло что-то невидимое, тихое и непонятое до конца. Он почему-то ощущал себя, как в тот день, когда они с Федерико смотрели на крыши родного города, мечтая о том, чтобы ничто не менялось. Будто он стоял перед чем-то огромным, неизвестным, но уже обволакивающим его со всех сторон.
— Но... мои двери всегда будут открыты, если тебе нужна будет помощь.
Это ощущалось как прощание. И Эцио был с этим в корне не согласен.
— Было бы проще, знай я, где именно ты построил своё логово.
Семнадцать смешливо фыркнул и грустная пустота в его глазах наконец начала рассеиваться, оставляя только мягкость.
— Мне кажется в этот раз тебе не нужны будут подсказки, — он сделал шаг назад, отходя на свой корабль как только Эцио потянулся к его плечу — С Орлиным Зрением это будет совсем не тяжело.
Он поднялся на палубу быстрее, чем можно было спросить о значении его слов. Махнул рукой, облокотился на перила и смотрел на него, улыбаясь всё то время, пока люди готовили судно к плаванью, перевозя своих пассажиров.
Орлиное Зрение… Было ли это… Его даром? Его вторым Зрением, что указывало на опасности, на союзников и на цели?
Он провожает корабль взглядом, а затем вздыхает, не особо понимая почему чувствует себя разочарованным. Но чего ещё он мог ожидать? Семнадцать никогда не давал точных ответов и при всей его игривости оказался странно пугливым, когда Эцио делал шаг навстречу.
Ещё немного. Смерть Родриго Борджиа была не так уж далеко, он чувствовал это. Чем меньше было его людей, тем ближе подходила его смерть, уже буквально дыша в его затылок. А с ответом на вопрос, зачем было всё это, с последним прощанием к маленькому Петруччо, который так солнечно улыбался несмотря на своё болезненное тело, к Федерико, дразнящего его по любому поводу, к отцу всегда прикрывающий их своими спинами… Он наконец-то найдёт покой.
И принесёт его своей разбитой семье, которую он не видел… вот уже почти четыре года.
Он посмотрел на Венецию, кипевшую жизнью, на далёкие силуэты воров, ожидающих его возвращения, и внезапно остро почувствовал, что хочет домой. Монтериджони, когда-то давно отталкивающий пустыми коридорами и холодным эхом, теперь манит воспоминаниями об объятиях сестры и всё ещё теплеющей надежде, что матушка посмотрит на него с осознанием в один день.
Клаудия пишет о том, что изменений в её состоянии нет, и всё же Эцио хочет увидеть её, пусть это и принесёт боль.
В конце концов у него для неё столько перьев собралось… Клаудия наверняка обрадуется каким-то украшениям или красивым тканям. После такого долгого отсутствия не пристало приходить без подарков.
Может он даже возьмёт с собой несколько картин… Пора было напомнить маме об её интересе к живописи.
***
Странные убийства продолжаются на протяжении следующих двух лет, пока Эцио убивает оставшихся тамплиеров в Венеции и официально входит в братство ассасинов. Всегда в разных местах и всегда с помощью крохотных дротиков, осторожно наполненных белладонной.
Им не удалось подобрать ещё один — неизвестный убийца действовал аккуратнее — но с тем, что они имели, Леонардо предположил, что стрелять должны были с совсем маленьких дистанций.
Дротики были маленькими, из тонких костей птиц, осторожно опустошённых внутри, и с заточенными концами с обоих сторон. Работа была настолько деликатной, что при любом неосторожном движении дротик грозился треснуть, рассыпаясь прямо в руках, но наверное, это и спасло убийцу от известности.
Даже если жертва реагировала не странное ощущение при выстреле, когда они тянулись потереть место поражения, крохотный опустошённый дротик ломался и падал, не вызывая подозрений.
— Но с таким оружием подбираться надо близко. Такими нельзя стрелять с крыш и сразу же убегать — они просто не долетят! — развёл руками Леонардо, когда Макиавелли снова вернулся к темам убийств.
В списках жертв оказался Джиролама Савонарола, Октавиан де Валуа, Густаво Рамирес и ещё несколько фигур, о которых почти ничего не было известно. Они жили обычной жизнью, ничем не выделялись и временами даже не имели связей ни в политике, ни в религиозных сферах.
Только вот Густаво Рамирес был подтверждённым тамплиером в Испании, и вместе с Хуаном Борджиа это была уже вторая жертва тех, кто пытался прибрать контроль к своим рукам, прикрываясь словами о порядке. Октавиан де Валуа погиб в Риме, присутствуя на каких-то переговорах и вызвав этим негодование и подозрение Франции, а Рамирес был найден в Марселе и информация о нём достигла их только по глупой случайности. Пытаясь переместить его труп, люди Испанского Грандмастера Тамплиеров попались на глаза нескольким женщинам, что стирали бельё и в панике растрезвонили об этом во всём городе, а оттуда слухи поползли дальше.
Затем было имя Микелотто Корелья, близкий друг одного из детей Родриго Борджиа…
— Убийца не может быть один. — утверждал Макиавелли, указывая на карту. — Получать столько информации и реагировать на неё через такие дистанции? Либо тут задействована сеть лучше нашей, либо это кто-то из близкого круга тамплиеров, решивший за что-то отомстить.
Но уделить этому время, когда до них наконец дошли новости о том, что Родриго оказался в городе, ожидая прибытия какого-то артефакта с Кипра.
Забрать его оказывается не так сложно. Люди Испанца падают как марионетки с обрезанными нитями, когда их зажимают со всех сторон все члены итальянского братства ассасинов, а сам он сбегает, оставляя своё сокровище, когда становится понятно, что шансы его выживания стремятся к нулю. В первый момент Эцио почти бросается за ним, ослеплённый яростью и словами о том, что жертва его семьи была ничем более, чем жестоким примером… Но Тореодора удерживает его за плечо и качает головой.
— Это важнее. — говорит она, поднимая коробку с тем, что они называли Часть Эдема.
Только на вид, когда они приподнимают крышку это выглядит ничем более, чем обычной металлической сферой тусклого золотого цвета. Оно обманчиво невзрачное, совершенно непонятное со всеми своими геометрическими узорами и что-то в голове царапается, о чём-то напоминая…
— Нам нельзя оставаться на улицах. — Марио подталкивает его, заставляя растворяться в тенях, подальше от любопытных глаз и возможных свидетелей.
Следующие несколько дней они пытаются понять в чём ценность странного артефакта. Он не такой тяжелый, как можно было ожидать от сферы металла, но достаточно увесистый, чтобы им можно было разбить чью-то голову если постараться. Другого применения он пока не видит. Леонардо отмечает, что материал, из которого сделано Яблоко Эдема, ему не знаком и никакие попытки открыть артефакт не принесли результатов.
Артефакт, за которым гоняются тамплиеры ощущается… мёртвым.
— Может ли это быть подделкой? — спрашивает Макиавелли, сужая глаза.
Эцио не знает, что ему сказать. Страницы Кодеса Альтаира точно указывали на то, что «Пророк объявится, когда вторая часть будет в Плавающем Городе.»… но в этот момент подобные слова кажутся бредом сумасшедшего. Альтаир писал о сокровище, что показывает все желания и сводит с ума знаниями…
Но вот оно. Лежит на столе, мерцая в пламени свечи, и является простой диковинкой, которую можно поставить на полку и забыть о ней на долгие года.
— Столько усилий ради этой вещи... Я не знаю, чем это должно быть, но Испанец верил, что это подлинный артефакт.
— Должно быть что-то ещё. — Марио покрутил Яблоко в руках, постучал им об стол, вызывая почти у всех присутствующих шипение ужаса, и перекинул его Эцио. — Может мы что-то упускаем?
Альтаир писал, что Часть Эдема «показывает» секреты. Не говорило, а именно показывало. Если бы только у них была подсказка, как заставить его это делать…
Линии артефакта внезапно вспыхнули золотым светом. Какая-то трель из стрекота и низких звуков прозвучала, казалось, в их головах перед тем, как звук прервался щёлканьем и перетёк в флорентийский.
«Запрос отклонён. — холодный голос повторяющийся эхом и накладывающиеся на другие голоса заставил их всех вздрогнуть. — Сущность переклассифицированна. Ошибка вектора допуска.»
С очередным щелчком, артефакт погас и снова перестал подавать признаки жизни.
— Как… как ты это сделал? — Леонардо восхищённо взмахнул руками, сбрасывая с себя оцепенение раньше всех и подходя ближе.
— Я не знаю?
Он попробовал покрутить Часть Эдема, потряс её, попытался приказать, и она наконец снова вспыхнула, повторяя те же слова.
— Что всё это значит? Это… какой-то код?
Из всего того, что прозвучало в их головах ничто не имело смысл. Допуск? Вектор? Эцио слово «ошибка» понимал, и уже считал это успехом. Несколько долгих часов они пытаются решить новую загадку и когда свечи уже почти догорели, восторженным остался только Леонардо, очарованный всем, что не открывалось сразу.
— Это похоже на что-то религиозное! В самом начале наверняка говорится про отвергнутую молитву, затем что-то о субстанции… — всё так же энергично записывал свои теории Леонардо разбирая слова по кускам и всё ещё иногда требуя у Эцио снова заставить золотую сферу говорить. — Конец чуть более запутанный, но раз там есть «ошибка»… Скорее всего это про грех?
— Испанец называл это Яблоком. — задумчиво сказал Макиавелли.
— Как яблоко Евы! — получив новую интерпретацию Леонардо загорелся ещё сильнее — Яблоко знания!
Он что-то начал бормотать, чертить, и Марио устало повернулся к ним, уже в который раз потирая глаза.
— Какой бы бессмыслицей это всё не казалось, Борджиа шли на монструозные шаги, чтобы заполучить этот артефакт. Его нельзя отдавать.
Паола кивнула. Теодора, спустя какое-то время тоже согласилась, протягивая Эцио тёмную ткань, чтобы накрыть Часть Эдема. И смотря как она закрывает собой золотую поверхность и геометрические линии он внезапно вспомнил, где именно видел что-то подобное.
Он поднял глаза на Ла Волпе, уже открыл рот, чтобы спросить… и внезапно передумал.
— Мне надо во Флоренцию. — заявил он и не стал ничего объяснять, когда взгляды повернулись в его сторону.
Для начала ему самому надо было разобраться в том, что происходило.
***
Флоренция расцветает под руками братьев Медичи. Художников здесь становится ещё больше и почти на каждой улице обязательно будет чья-то выставка, музыканты и любопытные горожане, рассматривающие новые творения. Город шумит, привлекает к себе внимание и люди подстраиваются под его ритм, выходя на улицу в цветных нарядах, экстравагантных шляпах и с таким выражением лица, будто они уже давно привыкли к чужим взглядам. Даже те, кто не особо знал искусство стремились приложить к нему свою руку, покупая картины или надеясь стать моделью хоть для одного художника.
В толпах сложно разглядеть определённые лица и не будь у него своего дара… Орлиного Зрения, он на вряд ли бы нашёл след Семнадцати так быстро.
Хотя, возможно это было потому, что ассасин совершенно не прятался.
«Орлинное гнездо» было относительно маленькой таверной, но забитой людьми почти полностью даже в полдень. Из неё доносился смех, стук кружек и скрип стульев по полу, а между столиками то и дело сновали аккуратно одетые, чистые работники.
Две девушки и один парень, ещё совсем дети, деловито подходили к клиентам, что-то их спрашивали с улыбками, которые не сползали с их лица и важно записывали фразы в крохотные книжки. Все чистые, ухоженные и деликатные как члены знатных семей, они двигались с уже знакомой Эцио лёгкостью, ловко разнося подносы с кубками и более простыми сосудами между столами.
Одна из девушек заметила его первым. Приветливо улыбнулась, а затем приподняла брови что-то осознав. Она повернулась к парню, что забирал со столов тарелки и Эцио повезло услышать их разговор, только потому что он уже направлялся к ним, ведомый своим Зрением, что отмечало их ярко-голубым цветом.
— Это он? — спросила девушка, подозрительно прищурив глаза и её друг постарался как можно незаметней повернуть голову в его сторону.
Ощущались их взгляды странно-оценивающими для тех, кто не должен был о нём ничего знать.
Парень расплылся в улыбке.
— Будь готова платить! Я точно выиграю.
— Но-но, это ещё ничего не значит! — возразила девушка, недовольно поджимая губы.
Ответа она не получила. С самым раздражающим лицом того, кто был прав, парень оставил поднос на столе и подошёл ближе.
— Проходите, Messere, я уверен нам есть чем вас заинтересовать. Вина? Cervogia? Чего-то более изысканного?
Эцио не сдержал улыбки. Выражение важности на лице того, кому едва было пятнадцать на вид выглядело забавно.
— Привлекательное предложение, но к сожалению, мне придётся отказаться. — он уже собирался спросить о Семнадцати и вовремя придержал язык. Каким бы не было имя ассасина в обществе он явно должен был представится иначе. — Владелец занят?
— Он всегда занят, но думаю, что ради вас найдёт пару свободных минут. — парень звучал так, будто пытался его дразнить.
Девушка за его спиной покачала головой.
— Я позову его, Messere. Марко, найди ему столик.
Некоторые люди внутри окинули его быстрым взглядом, когда парень повёл его в самый дальний угол, за стол, который скорее всего всегда был оставлен пустым, но быстро потеряли интерес, возвращаясь к своим разговорам. Для таверны тут была какая-то особая атмосфера. Чистота уже казалась странной для такого заведения, не говоря уже о его работниках, живо парящих с места на места. Да и запах… Пахло тут приятно, чем-то терпким, дорогим… Почти как Семнадцать.
У стены была лестница, видимо на этаж с жилыми помещениями, а под ней добротная стойка из дерева, за которым стоял ещё один парень, сосредоточено что-то вымешивая в странных по-форме сосудах. В его зрении он, как и все другие работники, тоже светился голубым.
Марко оставил его за столиком в самом углу, укрытый самодельной стенкой с горшками, в которых росла какая-то зелень и всё ещё довольно улыбаясь, попросил подождать, убегая в сторону стойки.
Эцио ещё раз присмотрелся к тому, как он двигался, и действительно, шаги у него были точно как у ассасина. Пусть немного неуклюжего, но уже достаточно хорошо держащего свой вес, перераспределяя центр тяжести.
Невзрачная дверь рядом со стойкой открылась и в зал вошёл Семнадцать, безошибочно находя его глазами. С опущенным капюшоном и в простой, свободной одежде он выглядел даже ещё привлекательней, чем в тот вечер Венеции, неожиданно расслабленный в окружении того, к чему он явно привык.
— Какой приятный сюрприз! — игриво улыбаясь сказал он, садясь напротив и откладывая небольшую доску с прикрепленной бумагой, по виду список продуктов.
— Если дашь мне шанс, я сделаю его ещё более приятным. — проурчал Эцио из любопытства, просто чтобы посмотреть имел ли он ещё тот же эффект…
Улыбка Семнадцати дрогнула и осторожно замерла. Он отвёл взгляд в сторону и смущённо прочистил горло. Сзади, почти у самой лестницы раздался триумфальный возглас:
— Я знал! Плати! — Марко повернулся к девушке, с которой разговаривал чуть раньше и та закатила глаза, но передала ему флорин.
Доказательство того, что ассасин продолжал так реагировать на его флирт почему-то опьяняло. Он чувствовал себя странно всемогущим в эти моменты.
— Какая уверенность. — поддразнил Семнадцать держа свои плечи осторожно напряжёнными. — Но я полагаю ты здесь не только для того чтобы нанести нам визит?
Его нервозность в таких случаях была по-своему очаровательна, и Эцио мысленно пообещал себе ещё вернутся к этой детали. Однако сейчас, Семнадцать был прав. Ему нужны были ответы. Он подпёр голову рукой, позволяя себе ещё одну вольность.
— Что ж… Я пришёл за ответами, но ты такое прелестное нарушение всех моих планов… Могу ли я попросить о нескольких минутах наедине?
У Семнадцати снова начали розоветь кончики ушей. Работники таверны заулыбались, явно горя любопытством, и даже не пытались делать вид, что не подслушивали.
— Всего лишь несколько минут? Маловато будет… — протянул Марко и девушки тут же зашипели на него.
Эцио едва не рассмеялся. Быть обсмеянным за его постельные навыки ещё почти детьми? Это было ново.
Семнадцать обернулся, недовольно посмотрев на своих подопечных, но в его движениях смущения стало больше. И судя по взглядам его работников, которые сделали поспешный вид, что им стыдно, они тоже это прекрасно видели.
— Идём. Мне как раз нужен был новый дегустатор. — ассасин поманил его за собой, старательно пытаясь казаться таким же собранным как и всегда, но волну самодовольства внутри Эцио это не остановило.
За дверью у стойки оказалась лестница в подвал, проход в кухню и ещё один в небольшой двор, весь заставленный ящиками с землёй, в которых бурно росли какие-то травы. Ещё один парень, где-то тринадцати лет сортировал срезанные стебельки в пучки, развешивая их на верёвки.
Семнадцать повёл его в подвал, который, возможно, когда-то был просторным помещением. Но в нём было столько бочек, сосудов и мотков белой ткани, через которую что-то текло, что места едва хватало на то, чтобы между всем этим двигаться. Эцио посмотрел на плотно сшитую кожу в странной длинной форме, через которую капало в подставленный кувшин и внезапно подумал, что Леонардо бы здесь понравилось.
Это казалось удивительным. Эцио плохо представлял чем Семнадцать занимался, пока не манил его за собой своими игривыми улыбками, но уж точно не думал, что он был виноделом.
— Итак… В чём же тебе понадобилась моя помощь? — ассасин подошёл к целому ряду керамических сосудов и открыл один сосуд, зачерпнув содержимое маленькой ложкой и понюхав его.
— Мы нашли артефакт…
Семнадцать повернулся и поднёс ложку к нему.
— Открой рот и пробуй.
Немного сбитый с толку, Эцио подчинился, позволяя ассасину кормить его с ложки и уже готовя столько комментариев, чтобы снова его смутить…
— Ну?
— Это… вино? — растерянно спросил он, ещё не совсем понимая, что попробовал — Оно сладкое.
— Клубничный ликёр. — хмыкнул Семнадцать, продолжая на него смотреть.
От странного напитка жгло горло, грея в груди, как от хорошего вина, даже несмотря на его сладкий вкус.
— На вкус как соблазн.
Ассасин удивлённо поднял брови. Затем покачал головой и что-то фыркнул под нос, закрывая сосуд и отодвигая его подальше.
— Ясно, мне нужны другие дегустаторы. От тебя только флирт и услышишь.
— Как я могу сдержаться? — проурчал Эцио и Семнадцать опять фыркнул, стойко игнорируя свои покрасневшие щеки. — Но мне действительно нужна твоя помощь, сейчас. Мне нужны ответы.
Он потянулся к рукам Семнадцати, скрытых за тканью светло-коричневых перчаток, и успел поймать дёрнувшиеся пальцы до того, как он смог бы забрать их к груди.
— Я знаю, что я видел. На тебе такие же линии как на артефакте. Как на Яблоке Эдема.
Лицо у ассасина было нейтрально безэмоциональным. Но его молчание говорило громче слов.
— Оно говорит странные вещи, которых мы не понимаем и я подумал…
Семнадцать сузил глаза и поджал губы. В этот момент он казался действительно раздражённым. И даже это выражение ему невероятно шло.
— На вашем месте, я бы скинул его в океан или закопал там, где его никогда не найдут. Оно приносит несчастья.
— Но ты знаешь, что оно делает! — настоял Эцио. Ассасин возражать не стал. — Значит ты можешь помочь нам расшифровать его речь! Понять зачем оно так нужно Испанцу.
Семнадцать потёр переносицу и вздохнул.
— Если вы так хотите узнать, соберите весь Кодекс Альтаира и посветите на него Яблоком. Но кроме этого, я больше ничего не смогу тебе сказать.
Эцио хмыкнул, начиная улыбаться.
— Ох, поверь мне… Я могу быть очень убедительным.
***
Поняв, что Эцио не собирается никуда уходить, Семнадцать вздохнул, но не стал его выгонять, предложив одну из кроватей на верхнем этаже, в комнате своих подопечных. Всего работников у него оказалось шесть. Две девочки и четыре мальчика, все либо приютские, либо уличные. Места на них на втором этаже было едва-едва и кровати стояли впритык друг к другу. И при всём этом они приняли Эцио в своё пространство достаточно радушно, любопытно рассматривая его броню, оружие и смотря большими глазами, ожидая историй.
Сам Семнадцать спал по их словам на чердаке, который немного протекал каждый раз когда шёл дождь.
— Мы планируем заняться этим, но пока никак не хватает времени. Там иногда даже птицы гнездуются и он спускается утром весь надутый, потому что у него снова перья в волосах. — доверительно поделилась с ним Лучия, которая встречала его вместе с Марко.
Из них всех самой старшей была Анджела, девятнадцатилетняя девушка, которая оказалась на улице, когда у приюта не хватило денег на приданное для того, чтобы выдать её замуж. Она же и была самой ранней подопечной Семнадцати, которого они звали Майлз.
Однако учитывая природу ассасина, Эцио не мог быть уверенным, что это имя тоже не было выдумано.
— Мы познакомились три года назад. Он покупал что-то у аптекаря, а я попыталась украсть его кошель. Он предложил мне ученичество в ответ. Хотя в то время… я думаю ему просто не хватало собеседника.
Тито, самый младший из них, тот самый тринадцатилетний подросток, что возился с растениями во дворе, подмял под себя подушку и склонил голову, устраиваясь на кровати поудобнее. Из-за прибытия Эцио ему пришлось делить кровать с Маттео, который явно голодал до того, как попал сюда, имея такое тощее тело, что в нём было больше костей чем мышц.
— Вы даже выше, чем он рассказывал! — заметил Тито, рассматривая его с прищуром, который мог быть только у тех, кто сравнивал своё воображение с реальностью. — Мы тоже такими станем?
Они щебечут вокруг с таким доверием, какого Эцио уже давно не видел и это удивляет больше чем странные золотые артефакты и их слова. Он видит их в первый раз, а они ведут себя так будто уже были готовы доверить ему свои жизни.
— Майлз доверяет тебе, говорит, что наступит время, когда ты будешь вести нас. Нам не надо большего, — поясняет Анджела, что только запутывает его больше.
Семнадцать обучает их как ассасинов, это видно, но о чём он только думает? Сейчас братство собрано из осколков. У них нет определённого лидера, а если и говорить о лидерской фигуре на неё встаёт Марио. Не он. Эцио носит белые робы своего отца в память о нём, и как весть о том, что он идёт вершить свою месть.
Но что будет после того, как Родриго Борджиа умрёт?
Он ничего не говорит о своих сомнениях детям в тот вечер. Не разбивает их восхищения, хотя возможно стоило это сделать. Вместо этого он обещает себе поговорить об этом с Семнадцатью.
Следующие несколько дней проходят странно. Дети показывают как начинаются их будни, ругают его, когда замечают, что он не следит за своей гигиеной, так как делают они и не отступают пока он не следует их примеру. Их чистоплотность кажется чрезмерной. Они трут лица и шеи с такой тщательностью, будто пытаются содрать с себя кожу, чистят зубы и так часто моют руки, что грязь даже не успевает на них садиться.
— Майлз говорит, что грязь может делать людей больными! А ещё, если он увидит кого-то с немытыми руками заставит их целый месяц заниматься столиком Леди Маргарет!
Тут всех детей передёргивает и они начинают мыться ещё более тщательно. Эцио, с небольшим сомнением, присоединяется к их ежедневным ритуалам гигиены.
Таверна открывается где-то с обеда и закрывает свои двери примерно в полночь, может чуть позже. Это интересно смотреть на то, как Семнадцать ведёт такое заведение. Утро — это всегда время учёбы. Иногда они бегают по крышам, иногда учатся сражаться с деревянными мечами, иногда просто сидят и читают, понемногу учась буквам.
Когда Майлзу… имя почему-то звучит так же нелепо, как и предыдущее, приходится принимать продукты от торговцев, идти к аптекарям за какими-то травами или просто по делам, Анджела, по старшинству, занимает его место учителя.
Они все требуют с него клятву, что он никогда не расскажет в каком хаосе была кухня после одной из её тренировок, которой он стал свидетелем.
Затем, когда таверна открывается начинается работа. Ни у кого нет закреплённых задач. Кто-то помогает брать и разносить заказы, кто-то готовит ингредиенты и помогает на кухне, кто-то остаётся рядом с Семнадцатью помогая ему с многочисленными сосудами, посудой или заполнением каких-то бумаг.
И всё же самым интересным временем становятся вечера, когда Семнадцать сам встаёт за стойку, и отправляет детей по кроватям. То, как он готовит напитки, завораживает, напоминает отдельное искусство. Ассасин подкидывает сосуды, ловит их отточенными движениями, почти играясь и превращая свою работу в завораживающее шоу. Клиенты любят на это смотреть, да и напитки, которые он делает поражают разнообразием.
Было впечатление, как будто для каждого у него был свой рецепт, и в первый вечер Эцио просто не мог оторваться от этого зрелища. И внезапно становится понятным запах мяты — Семнадцать казалось в общем любил с ней работать.
— Неужели тебе нечем заняться? — улыбнулся ассасин, когда Эцио в очередной раз сел за стойкой, цедя вино с пряностями, которое здесь было абсолютно невероятным.
А ещё оно красило губы и он мечтал увидеть такой же оттенок на Семнадцати.
— Ничего не могу с собой поделать. Сложно отвести от тебя взгляд, когда ты рядом.
Ассасин покачал головой, продолжая завораживающе выполнять трюки руками с спокойствием и точностью, которые приходят после нескольких лет повторения таких движений. Он что-то красиво переливал из одного сосуда в другой, почти янтарное по цвету, приятно пахнущее анисом и мятой, иногда даже подкидывал бутылки, ловко перехватывая их в воздухе за горлышки. Семнадцать знал, как впечатлять своими умениями и делал это с такой невозмутимостью будто уже давно привык к восторженным взглядам клиентов.
Он заполнил один из кубков и отправил его скользить по стойке прямо в руки ожидающего клиента.
Люди в зале захлопали, уже привыкшие к небольшому развлечению, которое предлагал хозяин таверны, когда вставал за стойку. Редкие дамы заулыбались, кокетливо хлопали ресницами, а иногда даже опускали комментарии, что были бы не против заманить такого мужчину к себе в руки, но к удовольствию Эцио… Семнадцать никогда не реагировал на чужой флирт так же прелестно, как он делал на его слова.
У него никогда не краснели уши, он не смущался, отвечая лёгкими улыбками, указывающими на отсутствие интереса и его спокойствие не пошатывалось. Вывод напрашивался один, и Эцио бы соврал если сказал, что он его не радовал.
Особенно, когда у него было подтверждение от подопечных Семнадцати, своими разговорами ненавязчиво подсказав ему, как часто ассасин вспоминал о нём за эти года.
Он положил руки на стойку, закрыл глаза, слушая как хозяин Орлинного Гнезда что-то тихо напевает себе под нос, начиная мешать следующий напиток, и улыбнулся, чувствуя себя таким спокойным, каким он не был с того самого дня.
— Ты действительно легко влюбляешься. — шепнул он, и звуки напротив прекратились на пару мгновений, ощущавшихся как целая вечность.
— И чья это вина? — так же тихо спросил Семнадцать, но его голос был странно… расстроенным.
Эцио приоткрыл глаза. Ассасин не смотрел на него, продолжая работать, но плечи у него снова были напряженными.
— Что ж… К счастью для тебя, виновник твоих эмоций совсем не против этого. — он наклонился чуть ближе, растягивая губы в самой соблазнительной улыбке, которую только мог призвать — Наоборот… Он мечтает чтобы ты полностью потерял голову… И чтобы следующие несколько часов с твоих прелестных губ звучало только его имя...
Кубок ударился об стойку со звуком, который казался оглушительным, когда Семнадцать поставил его сильнее чем надо. Его брови были сведены вместе в таком выражении, которое было чем-то между злостью и сожалением.
— Хватит. Когда-то я сказал тебе, что не хочу повторять тех же ошибок. И у меня… у меня больше не осталось того, что можно было кому-то вручить. Поэтому, пожалуйста… просто забудь об этом.
— Но…
Семнадцать отвернулся, медленно дыша через нос и Эцио замолчал.
Люди за его спиной продолжали разговаривать, стучать посудой и смеяться над не смешными шутками, но сейчас это всё внезапно стало казаться удушающим.
— Спроси у Яблока об аварийном протоколе. — внезапно сказал ассасин, когда Эцио уже и не надеялся услышать от него что-либо ещё. — Тогда ты получишь свои ответы.
Что такое «аварийный протокол» он не знал. И не спросил ещё раз.
В конце концов, просьба уйти была достаточно ясна.
— Мне не важно, если тебе больше нечего давать. — медленно сказал он, вставая на ноги и пытаясь поймать взгляд Семнадцати. — То, что есть у меня хватит на нас двоих.
Он уезжает из Флоренции до рассвета, улыбаясь сонным детям и зная, что ассасин смотрит, пусть и не выходит попрощаться в ответ.
Семнадцать ещё не знает, что Аудиторе не принимают отказ так просто.
***
Яблоко было в Форли, под присмотром темпераментной и как всегда соблазнительной Катерины Сфорцы, но Эцио сейчас мало интересовали её улыбки и кокетливые взмахи веером. Правда в случае женщин отсутствие интереса всегда действовало наоборот, привлекая всё больше их внимания…
Она была достаточно любезна, чтобы оставить его одного, когда он попросил уединения, но глаза у неё сверкнули чем-то довольным, цепким, словно один только факт, что он останется подольше уже играл ей на руку.
Эцио не стал обращать на это внимание, подождав пока тяжелые двери закроются и уставившись на мёртвую Часть Эдема в своей руке. Она даже не стала пульсировать, когда он взял её в руки, оставшись обычной увесистой сферой.
Семнадцать сказал спросить артефакт об аварийном протоколе, но сейчас, держа его в руках, это не кажется такой хорошей идеей. Потому что даже будучи мёртвой, от сферы исходит странное ощущение… голода. Как будто она сожрёт его целиком, стоит ему сделать один неправильный выбор.
И всё же… ради ответов ему пришлось покинуть Флоренцию не заслужив в свою сторону ещё хоть одного взгляда. Было бы глупо потратить этот момент, особенно когда он так дорого ему стоил.
— Что такое… нет, расскажи мне об аварийном протоколе. — спрашивает Эцио почти шёпотом, смотря как золотое свечение просачивается в линии артефакта, всё ярче и ярче, пока в воздухе не появились картинки, видения странных мест, и размытых силуэтов людей, у которых даже лиц не было.
«Протокол активирован. Воспроизведение сообщения запущено.» — отозвалась сфера в его голове, спустя несколько мгновений шипения и щелчков.
Золотая пыль нарисовала огромные колоны в круглом зале, настолько высоком, что он вполне мог принадлежать какой-то церкви. Эцио потянулся к ним рукой и восхищённо выдохнул, когда его пальцы прошли насквозь этих лучей света, никак не потревожив картинки вокруг.
— Пожалуйста, не бойтесь. — внезапно прозвучал шипящий, прерывающийся голос где-то справа — Это ничто иное как письмо, просто в другом виде.
Голос исходил из золотого силуэта, державшего картинку Яблока, такую же ненастоящую, как всё вокруг. Эцио прищурился, подошёл ближе, но даже с маленькой дистанции у золотистой тени не было ни лица, ни очертаний одежды, ни даже отдельных пальцев. Словно отражение в воде, которая шла кругами, он едва не распадался на части даже стоя на месте.
— В ваших руках Яблоко Эдема. Это артефакт, что был способен управлять людьми, покорять их волю… сейчас же это просто часть ключа для храма в котором осталось последнее предупреждение для будущих поколений от тех, кто был до нас. Не пытайтесь активировать Яблоко чтобы повлиять на чужой разум — я убедился в том, чтобы это не было возможно.
Эцио обошёл золотой силуэт по кругу, вслушиваясь в шипящий голос, который перекрывался ещё несколькими создавая какофонию и гармонию одновременно и попытался разглядеть то, чего не было видно за золотистым светом.
— Артефакты, как этот, принадлежали Ису — Тем, кто был раньше. Однако они стали всего лишь историей, которую будет лучше забыть. Поверьте мне, есть тайны, которые тянут за собой столько крови, что их не стоит снова поднимать на поверхность. И всё же, если вы решите последовать пророчеству и позволить пророку услышать это последнее предупреждение… Знайте, что оно не стоит лишних мыслей. Ису не боги, а глупцы, сделавшие слишком много ошибок, отвлечённые зрелищами, на которые они смотрели сквозь время. Их слова, какими бы серьёзными и значимыми не казались… больше ничего не стоят. В них нет ни силы, ни правды, ни указаний, по которым вы должны действовать.
Шипение на мгновение прекратилось. Эхо прошлось по кругу и вернулось к силуэту, свернувшемуся над сферой, что он держал в руке.
— Не повторяйте моих ошибок, веря их предсказаниям. Какие бы имена они не называли, пытаясь вас убедить в обратном — знайте, что это всего лишь обман. Оставшаяся игра для теней тех, кто смотрел на нас с высока. И если мои слова достигнут вас, Ису уйдут на покой гораздо тише и без жертв.
Силуэт опустил сферу на что-то похожее на пьедестал и поднял голову.
— Прости, Клэй. Я как всегда никуда не успеваю.
Даже шипение не скрыло той бездонной печали в голосе силуэта, перемешанного с сотнями других.
— Если я не справлюсь, то надеюсь, что этого будет достаточно. Пожалуйста, пусть этого будет достаточно…
С тихим щелчком, настоящее Яблоко потухло и золотые картины начали гаснуть. Силуэт рассыпался пылью и в комнате стало темно.
Эцио прищурился, рассмотрел артефакт ещё раз и поднял его чуть выше.
— Аварийный протокол. — повторил он и свет снова начал рисовать свои иллюзии.
— Пожалуйста, не бойтесь. — снова начал силуэт, повторяя свои слова вплоть до последних звуков и движений, что он делал, когда шептал их артефакту. — Это ничто иное как письмо, просто в другом виде.
Он послушал сообщение ещё раз. Потом ещё. И ещё.
Если сейчас Яблоко было всего лишь частью ключа… Где были остальные?
— Не повторяйте моих ошибок… — настаивал силуэт.
И когда Эцио наконец лёг спать, не найдя нужных ответов, ему снились окровавленные пальцы, сжимающие голодный артефакт, который сиял так ярко, словно само солнце решило поделиться с ним своим светом.
— Прости, прости, прости… — отчаянно повторял кто-то совсем рядом, сзади, но никогда не выходя чтобы показать лицо.
Он проснулся утром от мельтешения напуганной прислуги, присланной Катриной и встревоженного города, громко выражающего свою растерянность.
За стенами Форли обнаружились несколько десятков трупов, вместе с братьями Орси, смотревшими в небо расширенными затуманенными зрачками. Некоторые умерли от лезвий, другие от удушья судя по лиловым следам на шеях… Но в зубах Чекко почти демонстративно был зажат уже знакомый дротик.
Они лежали почти как подарки, принесённые котом на порог хозяев и несмотря на то, что их кровь уже давно застыла, Эцио всё равно видел как она текла ручьями на чьи-то длинные, мозолистые пальцы, пачкая Яблоко Эдема, сыто поющее тайны, которые сводили с ума.
— Птичьи кости. — сказал один из стражи Цитадели осторожно подняв дротик.
Эцио закрыл глаза и вздохнул.
— У того, кто ими пользуются должны быть перья в волосах по утрам.
Катерина посмотрела на него странно, но Эцио не обратил на это внимание.
Кажется, он получил ответ на один вопрос.
***
То время, что он не проводил в Монтериджони с матерью, которая наконец начала хоть немного приходить в себя после долгого горя, и сестры, ставшей полноценной хозяйкой маленького города, он искал оставшиеся страницы кодекса, выслеживал Родриго Борджиа и навещал Флоренцию, цепляясь к Семнадцати как репейник.
Ассасин, конечно, не особо был этому доволен, но у Эцио было просто огромное преимущество. Он знал, что тот не может ему отказывать.
И пусть у него не было доказательств — на чердаке Семнадцати не оказалось никаких секретных логов, столов для алхимии и даже птиц там не находилось в тот момент — сомнений быть не могло. Кто ещё мог так методично идти за своими целями в одиночку, если не ассасин?
— Так значит ты последовал за мной, когда я уехал? — любопытно спросил Эцио, когда Семнадцать сидел на кровати Лучии, заплетая ей волосы. — Я знал, что ты не сможешь устоять перед моим шармом.
Дети в комнате сидят тихо, иногда пряча улыбки в подушках и хозяин таверны игнорирует их всех с выражением того, кто не собирался благословить никого своим вниманием.
— Понятия не имею, о чём ты. — невозмутимо ответил ассасин, вплетая ленту в волосы девушки, которая едва сдерживала своё нетерпение.
Они все казалось чего-то ждали, любопытно мерцая глазами и даже Анджела, будучи самой старшей, не особо выделялась, бесстыдно подслушивая каждый их разговор вместе со всеми остальными и даже не думая этого скрывать. И в эти моменты они как будто разом забывали тренировки Семнадцати, показывая свои эмоции так явно, что их можно было читать как открытую книгу.
— Ты либо защищаешь Яблоко, либо имеешь что-то против братьев Орси.
Ассасин скосил на него глаз и фыркнул, одними жестами передав, что он о нём думает.
Но если честно, Эцио был согласен на звание глупца, если это был Семнадцать, кто его так называл.
— Конечно, делать мне нечего. — саркастично отозвался он и наконец завязал волосы Лучии, подзывая Анджелу следующей.
Девушка оказалась рядом с феноменальной скоростью, с готовностью протягивая ему другие ленты.
— А я-то думал, что ты мне доверяешь… — Эцио подсел ближе и успел заметить маленькую улыбку на губах, которые он в последнее время так часто рассматривал.
— Милый, ты путаешь влюблённость с наивностью. Первое, не гарантирует второго. Не в моём случае, так точно.
Слышать о том, что в него кто-то влюблён раньше было странно. Он знал, что может подарить женщинам несколько ночей удовольствия, но кроме этого? Как и в случае с Кристиной, дорога поведёт его дальше, а они останутся позади, укачивая разбитые ожидания.
Но когда он слышал подтверждение, что Семнадцать любит его, внутри разливалось тепло, заставляя его чувствовать себя всемогущим. Ассасин был старше, опытней и всё равно не смог перед ним устоять!
Осталось только понять, как заставить его полностью сдаться…
Дети захихикали, заметив как повлияло на него ласковое обращение от хозяина таверны и даже Семнадцать не сдержал игривой улыбки.
— А если я пообещаю не раскрывать твои секреты до самой смерти?
Учитывая, что Эцио даже его имени не знал, это было той ещё задачей. Ему просто нечего было хранить.
— Я уверен у тебя и без того много чужих секретов, — легко парировал ассасин.
Анджела довольно зажмурилась, когда Семнадцать стал заворачивать её косу в какую-то причёску на макушке и Эцио проследил за пальцами всё ещё завёрнутыми в ткань перчаток, позволяя спокойствию этого утра полностью обернуть его как в мягчайшее одеяло.
Маме и Клаудии бы понравился ассасин. И его орава детей тоже.
— Твои будут куда ценнее! — возразил он, всё ещё пытаясь вывести Семнадцать на откровенность.
Стоило Анджеле встать со своего места, садясь рядом с Тито, Эцио кинулся вперёд и с готовностью занял место между ног Семнадцати, поворачиваясь к нему спиной, совсем как кот, что требовал ласки.
— Наглец, — смешливо шепнул ассасин и дети заулыбались ещё ярче.
Он был уверен, что слышал как Марко шепотом торжественно объявил, что выиграл ещё один спор, требуя свой выигрыш.
Семнадцать потянулся к его волосам, развязывая ленту, которой он их обычно собирал, и начал методично проводить по ним расчёской, не комментируя, когда Эцио заёрзал, устраиваясь по-удобнее. Было приятно ощущать его так близко, жмуриться от ласковых прикосновений к голове, пусть даже и сквозь ткань перчаток…
Когда-то он убедит его в том, что в его присутствии ему нечего скрывать. И Семнадцать сам ему всё расскажет.
И покажет.
— Значит ты кому-то за что-то мстишь? — спросил Эцио, вспоминая все те имена, которые писал Ла Волпе, собирая списки жертв от отравленных дротиков.
Пальцы в волосах на мгновение замерли, перед тем как возобновить свои движения.
Семнадцать достаточно долгое время был один. Таверна и дети появились у него не так давно, да и на пенинсуле его никто не знал до того, как он появился, чтобы ему помочь… Значит что-то вынудило его бросить всё и взяться за оружие.
Эцио по себе знал, как долго могла гореть душа, у которой отняли что-то дорогое.
— Это не оправдание. И не такая достойная причина убивать, как ты думаешь. Но… ты прав. Иногда мне кажется, что я собрался мстить всему миру, а теперь просто стою и кричу в небо. — тихо сказал он, медленно собирая пряди в своих пальцах.
Дети затихли и даже звуки из окна внезапно стали какими-то… блёклыми.
Эцио пожалел о том, что задал этот вопрос.
***
Яблоко, всё так же упрямо молчавшее обо всём, кроме уже оставленного сообщения, от которого в восторге, ожидаемо, остался только Леонардо, открыло им карту на обратной стороне страниц Кодекса Альтаира, когда Эцио собрал их все. Однако возможность проникнуть в Ватикан и посмотреть, что именно там скрывалось у них возникла только в 1492 году, когда Родриго Борджиа стал Папой Римским.
Догадок о том, что именно там скрывалось у них было не так уж много. Либо оружие, либо что-то настолько же опасное как само Яблоко Эдема. Семнадцать как всегда отказался говорить на эту тему, когда его пытались втянуть в разговоры об извечной вражде ассасинов и тамплиеров, хотя все подозревали, что у него было, что рассказать.
Вообще встреча с ним и всеми остальными членами его братства прошла… напряженно. Они просто нагрянули в его таверну, когда он уже выгонял всех посетителей и несмотря на его поджатые губы, он всё же впустил их, отправив Люку, подопечного, идущего вторым по старшинству после Анджелы и почему-то ещё не находящийся в кровати, наверх.
Повезло хотя бы, что Семнадцать был в таверне. За эти три года часто бывало, что Эцио приходил только, чтобы узнать, что ассасин снова куда-то уехал на пару дней, наверняка чтобы продолжить избавляться от тех, кто чего-то его лишил, мрачно убивая из их теней и оставляя трупы как предупреждения.
С Марио было легче. Дядя доверял ему и тем, кого он считал надёжными, но вот Ла Волпе и Макиавелли, чья гордость была задета, после того, как на Майлза не нашлось почти никакой информации, продолжали давить неудобными вопросами, от которых Семнадцать закрывался ещё больше. Паола и Теодора, как всегда обладающие большей чуткостью, как женщины, только и могли, что перетягивать на себя внимание, когда слова почти становились обвиняющими.
О доверии не шло и речи, когда в голове ассасина содержались секреты, которыми хотелось обладать, и которые тот не собирался рассказывать.
Но… могло быть и хуже. По крайней мере никто не начал драк. Семнадцать всегда так осторожно раскрывал свои навыки… в этом случае спуск пара бы точно не помог.
Эцио вздохнул и потёр виски при этом воспоминании. Впечатление их братство явно оставило не самое лучшее. И всё же, Семнадцать продолжал тренировать своих подопечных, чтобы они когда-то перешли под их крылья.
Матушка положила руку ему на плечо, когда он чистил своё скрытое лезвие в дорогу. Она была совсем седой сейчас, измученной и маленькой после того долгого горя, что им пришлось пережить, но держалась, как всегда, с достоинством.
— Ты так похож на Джованни сейчас… — прошептала она, и внутри что-то привычно сдавило холодной рукой.
Никто из них больше не был тем, кем они были во Флоренции. И скорее всего больше никогда не вернутся к тем счастливым, беззаботным временам. Клаудия выросла из своего темперамента, а мама… она теперь даже улыбалась по-другому. Как-то горько, будто уже и не помнила каково это.
Ещё недолго. Когда Родриго падёт, он наконец принесёт им всем покой.
— Ты уверен, что должен ехать? — спросила она, чуть сжав его плечо — Ты едва провёл здесь неделю.
Эцио перехватил её холодные пальцы, оставив на них поцелуй и пытаясь их согреть.
— Я должен. Каждый день, что он дышит — это ещё одна жизнь, которую он может разрушить. Как нашу. Но обещаю, после этого, ты будешь видеть меня так часто, что успеешь устать и захотеть тишины.
Мама прислонила свою ладонь к его щеке, смотря нежно, с любовью и грустью, которые переплелись так сильно, что их уже нельзя было отличить. Она не стала спорить. Всего лишь провела пальцем по его щеке и постаралась улыбнуться.
— Мы будем тебя ждать.
— Вы даже не успеете соскучиться!
Она выгнула аккуратную бровь и Эцио поспешил добавить.
— Я буду осторожен.
Мама кивнула и ему пришлось наклонится, когда она оставила поцелуй на его лбу.
Жест был знакомым и в то же время странно-чужим. В тот последний раз, когда она делала так, Эцио был одного с ней роста. Но это было гораздо лучше её долгого молчания и пустых взглядов в никуда, да и грело почти как в прошлом.
Эцио обнял её, надел наруч со своим скрытым лезвием, и заставил себя не оборачиваться когда вышел из оружейной. Возможно так ощущают себя висельники, ожидающие, когда пол уйдёт у них из-под ног. Последний шаг почти сделан, нужно просто… принять его.
А с Испанцем… его долгая охота наконец окончится и он сможет увидеть, что его ждало на другой стороне. Каким именно окажется мир, в котором виновных за его расколотую семью больше нет.
Клаудия ждала его у двери со свёртком в руках. Сейчас, когда она стояла в холле наполненном картинами и с поднятой головой настоящей леди она казалась на своём месте. Привыкшая к пустоте этой огромной виллы и став её хозяйкой, превращая склеп во что-то более величественное, более достойное.
— Провизия в дорогу. — пояснила сестра, вручая ему свёрток. — На всякий случай.
Эцио покачал головой и обнял её.
— Марио рассказал? — спросил он в её волосы, и Клаудия хмыкнула.
— О том, как ты постоянно рассчитываешь, что тебя будут кормить по приезду? — саркастически поинтересовалась она и добавила, — Конечно нет. Но к твоему сведению, этот твой Семнадцать слишком тебя балует. Когда ты уже нас познакомишь?
Вопреки всему, Эцио внезапно почувствовал отголоски смущения на своих щеках.
— Если всё пройдёт хорошо, уже очень скоро. Я думаю пригласить его сюда. И его подопечных.
Клаудия отстранилась и посмотрела на него прищуренными глазами. От того сколько понимания было в её выражении даже, когда она пыталась выглядеть недовольной стало неуютно.
— Я верю, что ты отправишь мне письмо, когда он согласится? — почти угрожающе протянула она и Эцио закивал. — Хорошо. Лёгкой дороги тебе, брат.
В этот раз она начала объятия, утыкаясь носом в его плечо.
— Возвращайся поскорее.
— Постараюсь. — шепнул он.
Из Монтериджони он уезжал рядом с Марио, полный решительности наконец закончить эту долгую дорогу утрат и горя.
***
Родриго лежал на полу зала перед тем самым хранилищем, которое держало в себе артефакт Ису, и Эцио чувствовал… пустоту.
Вот виновник страданий его семьи, поверженный и в его глазах только бездна страха перед смертью, такая же, как и у любой его жертвы. Эцио злится сам на себя. Потому что, когда он смотрит на Испанца в голове звучит плач Петруччо, и последние крики отца и Федерико, а он всё равно не может придушить эту тварь, которая ради глупых фантазий причинила столько страданий.
Он сжимает зубы, хочет закричать прямо ему в лицо, но всё это тухнет в той усталости, что преследовала его так долго.
— Это не вернёт мою семью назад. — горько говорит он, вставая на ноги и зажимая рукой всё ещё истекающий кровью живот, где Родриго вонзил в него кинжал.
Испанец тяжело дышит, трёт горло и даже не пытается вставать.
— Твоё милосердие мне даром не нужно. Ты убил всю мою семью в ответ, так почему не забираешь и мою жизнь?
Эцио только смотрит в ответ. Он понятия не имеет о чём говорит Испанец, но тот всё равно замечает растерянность в его глазах.
— Так ты… ты не знаешь! — удивлённо хрипит он, приподнимаясь на локте. — Тогда твоё решение здесь не будет иметь никакого смысла. Я не покину Ватикана живым.
Эцио сужает глаза и прячет их за клювом капюшона, едва сдерживая оскал.
— Покинешь. И будешь сожалеть о содеянном всю свою оставшуюся жизнь.
Родриго улыбается так, будто это действие приносит ему боль.
— Доверие в твоё братство велико, но я окажусь прав в этот раз. Кому как не мне знать как именно настоящие монстры вынуждают свою жертву идти прямо к ним в пасть. — он опускается обратно на пол и долго смотрит на потолок — Джоффре было всего десять. На три года младше Петруччо Аудиторе, когда того повесили.
Долгое время никто ничего не говорит. Родриго не тянется за оружием, не кричит, не молит о прощании… Эцио пытается подавить медленные касания чего-то неприятного по спине, и в итоге только идёт к хранилищу, позволяя древним технологиям впустить его внутрь.
Он верит в то, что Семнадцать не тронет Испанца теперь, когда он пощадил его. Но мысль о том, что ассасин так легко лишал жизней тех, кто ещё не был частью их войны… Он не станет скрывать, что она выбивает его из равновесия, заставляет искать оправдания, отрицать то, что явно уже произошло. Разве кредо не запрещало убивать невинных?
Эцио застывает, не сделав последний шаг. Семнадцать назвал себя ассасином только раз в самом начале, чтобы заставить его слушать. Но у него не была клейма на пальце. Не было их роб. Не было скрытого лезвия. И медленный ужас шепчет о том, что поддержка, помощь и влюблённость ещё не значит преданность.
Сомнения грызут лёгкие и переходят на лёгкие, пытаясь сожрать его целиком.
Эцио закрывает глаза, медленно выдыхает и входит в круглый зал, позволяя золотому свету вспыхнуть и нарисовать высокую фигуру богини. Нет, не богини… всего лишь Ису.
— Здравствуй пророк. Твоё присутствие радует меня. Дай нам увидеть его, вручить свою благодарность.
Но как только он поднимает Яблоко в помещении рисуется вторая фигура, такая же как и первая, заставив исчезнуть первую женщину, прерывая её слова.
— Это всего лишь письма. — говорит она, перед тем, как он успевает задать вопрос или возмутиться — А это уже давно устарело.
У неё молодое лицо, странные одежды, босые ноги и золотые линии по телу, выдающей её как чужака, как что-то пытающееся притворится человеком и терпящее неудачу каждый раз. Один только её рост уже достоин восхищения, возвышаясь как скала над бушующим морем.
— Он позволил тебе добраться сюда. — задумчиво говорит золотая фигура, цепко смотря на него ужасающими желтыми глазами, словно сам дьявол из религиозных текстов. — Ожидаемо. И так глупо.
Эцио сглатывает и делает неуверенный шаг вперёд.
— Кто… кто вы такие?
Выражение у женщины Ису высокомерное, почти презренное. Так дети смотрят на муравьёв, которых хотят раздавить.
— Моё имя Минерва. Те, кто были до вас и кто создал людей по своему подобию. — её глаза опустились на Яблоко, почти змеиные из-за своего цвета и бездвижной точки зрачка — Оно не должно было снова оказаться в твоих руках.
Её полупразрачные пальцы прошлись по поверхности артефакта и тот вспыхнул, откликаясь на её внимание золотым цветом.
— Но полагаю Дезмонд завершил свою часть сделки в любом случае.
Часть Эдема внезапно запела. Из неё полились картины, обрывки знаний, шёпот о богатствах, желаниях, могуществе… Странные ощущения обволакивали мысли, ластились к рукам, скрывая ядовитые клыки, и никак не замолкали.
«Ты так далеко прошёл… Так много испытал… Тебе осталось только сбросить физическую оболочку и присоединиться к богам.» — пел артефакт, ведя его руку выше и активируя скрытое лезвие.
И в тот момент это казалось таким правильным. Он ведь заслужил награду после всех этих страданий! Заслужил покоя, тишины в душе! Почему он должен себя останавливать!
«Отец гордится тобой. Он ждёт тебя, как и Федерико, как и Петруччо… Мать и Клаудия присоединяться к вам так скоро и вы снова будете целыми, целыми, целыми...»
Лезвие прикоснулось к шее.
«Вся эта кровь не была напрасной. Ты получишь всё, о чём мечтал, чего когда-то желал. Забудешь страдания, снова обнимешь Кристину…»
Игривые песни обиженно воют, когда он внезапно сбрасывает с себя странное наваждение, в ужасе отступая назад и едва не отбрасывая от себя золотой артефакт. Его дыхание вырывается с хрипом, напуганное и рваное, когда он непонимающе смотрит на женщину-Ису.
— Какая жалость. — медленно склонила голову её высокая фигура и лицо Минервы стало ещё более хищным. — Отдай Яблоко обратно Дезмонду. Не хотелось бы марать его твоей кровью.
Сердце колотилось в груди так быстро и громко, что почти пыталось вырваться из его тела. И в итоге страх оказался сильнее желания узнать ответы.
Эцио поворачивает и сбегает из-под этого тяжелого желтого взгляда.
И поскальзывается на крови, когда выходит из Хранилища.
Родриго не просто убит. Он истерзан, заколот столько раз, что его кровь может наполнить целые реки, так много её вытекает.
Она такого же цвета, как и его собственная и он не знает, почему это кажется таким важным.
Семнадцать делает шаг вперёд. Эцио делает шаг назад, упираясь спиной в закрывшуюся дверь.
Ассасин… нет, Дезмонд в уже привычном жесте сжимает плечи.
— Я не причиню тебе вреда. Обещаю. Ты же знаешь, что…
— Нет, — резко прерывает он, игнорируя начинающееся пение от сферы в его руках. — Я ничего о тебе не знаю.
Они стоят так далеко от друга как только позволяет большой круглый зал, но Эцио ещё никогда не чувствовал себя таким скованным. Таким запертым.
— Ты говорил про Ису. Тогда кто ты такой?! — вопрос получается криком, и даже если голос дрожит в конце, никто это не комментирует.
— Дезмонд. Просто Дезмонд. — говорит тот, кто раньше казался таким знакомым, поднимая руки. — Просто позволь мне снова заблокировать Яблоко, прошу. Я исчезну, как только оно снова перестанет петь и ты больше меня не увидишь, обещаю…
Можно ли винить Эцио в том, что он ему не верит?
Пальцы рефлексом сжимаются на золотой поверхности сферы и Дезмонд повержено опускает руки.
— Мне жаль. — выдыхает он с таким же горем, с каким его мать смотрела на перья в её маленьком сундуке.
Так говорят только те, кто в одно мгновение теряют всё, но страх мешает думать и ему не удаётся даже выставить перед собой лезвие, когда Дезмонд нападает, пересекая весь зал быстрыми, почти летящими шагами.
Яблоко вспыхивает, когда его касаются чужие пальцы, скованные тканью в перчатках, и на мгновение ослепляет его. Оно поёт оглушительно, ревёт как пламя сгорающего мира, плачет и игриво обещает всё большего. Эцио кажется, что его душат.
Но после того, как всё вокруг темнеет, он думает, что возможно, так и было.
***
Его находит Марио. И Яблоко всё ещё лежит рядом, на этот раз совсем мёртвое, не откликающееся ни на какие слова. Труп Родриго всё ещё тут, но сейчас он накрыт тканью, уже почти полностью красной от всех его ран.
— Nipote? — неуверенно спрашивает Марио, помогая ему встать.
Он не знает, что ему сказать, сглатывая остатки какого-то животного страха и потирая шею. У него болит голова, и мысли путаются в тумане, когда он тянет руку к животу. Талия туго перевязана, сильно пахнет травами и чем-то вроде самых крепких напитков из таверны Семнадцати, но было видно, что это всё сделано на скорую руку.
— Что произошло? Что ты видел? — снова спрашивает дядя, бросая быстрые взгляды на Яблоко Эдена и Посох, который медленно уходит в пол.
Эцио ещё сам этого не осознал. Опасность так голодно вцепившаяся в его плоть наконец начала разжимать челюсти, но вместе с отходящим на задний план ужасом, в голове внезапно возникла другая картина.
Семна… Дезмнонд говорил, что исчезнет, как только закончит что-то делать с Яблоком. Как всегда сбежит, и не станет ничего объяснять в своей раздражающей манере. А после всего, что произошло… он не оставит это просто так. И если тот надеялся на то, что страх заставит его сомневаться и медлить, выигрывая ему время, то он очень сильно ошибался.
— Отправляйтесь в Монтериджони. Мне надо загнать кое-кого в угол. — Эцио разжал руку, посмотрев на оставшиеся следы от ногтей — И посмотреть, как быстро он заговорит, когда поймёт, что сбежать не выйдет.
Раньше всё было проще. В груди горела только ярость, не смешиваясь с ненужными эмоциями, когда он следовал за тамплиерами, убивая их один за другим, а сейчас рядом с ней целый комок растерянности, боли и всё ещё чего-то нежного, раскрывающее первые лепестки и рискующее сгореть от одной случайной искры.
Он отмахивается от вопросов Марио, сжимает зубы, игнорируя боль из чистого упрямства и гонит свою лошадь вперёд, зная, что поступает как безумец, путешествия с раной в животе, но не собираясь позволить своей добыче уйти опять.
Дорога длиться почти три дня и он полностью загоняет свою лошадь, едва давая ей отдыхать, но сейчас это последнее о чём он волнуется, мысленно благодаря Клаудию за её свёрток с провизией, и стойко игнорируя боль в пояснице.
Злость заставляет его двигаться вперёд даже когда тело воет, прося наконец остановиться и в конце концов его мрачная решительность окупается.
Он достигает Орлинного Гнезда чуть позже обеда, но на этот раз в ней нет никаких посетителей. Подопечные Дезмонда бегают внутри, собирая вещи и недовольно кривя губы, споря друг с другом. Что-то гремит, падает, и он явно слышит яростные крики Лучии, но игнорирует их, широкими шагами переступая порог.
Маттео замечает его первым. Он весь начинает сиять, улыбаться, привыкший к нему, как и все остальные ученики владельца таверны…
Эцио смотрит только на Дезмонда, который замер у лестницы с стопками сложенной одежды на руках.
— Дети, на улицу. — резко приказывает он и несмотря на то, что его подопечные уже выросли в полноценных взрослых, они даже не думают возражать. Позволяют себе несколько быстрых взглядов, но в итоге послушно выходят за дверь, тяжело закрывая её за собой.
Дезмонд осторожно поставил вещи на нижнюю ступеньку и замер на месте, смотря на него с той напряженностью, какая появляется, когда он знает, что разговор пойдёт о темах, которых он хотел бы избежать. Они не двигаются, ожидая, кто сделает первое действие и в конце концов Эцио раздражённо прищёлкнул языком и подошёл к ближайшему столу, почти агрессивно отодвигая стул и тяжело садясь на него.
Пальцы почти рефлексом отбарабанили дробь по столу, словно подзывая строптивого котёнка, забившегося под шкаф, но Дезмонд так и продолжил стоять статуей самому себе.
— Сядь. — громко сказал он, наконец теряя терпение и растянул губы в горькой улыбке. — Мне кажется у тебя есть для меня несколько хороших историй.
Медленно, словно боясь, что Эцио начнёт швырять в него любым предметом, что попадётся под его руку, хозяин таверны подошёл и тихо сел напротив, не сводя с него тёплых карих глаз.
Сейчас в его Орлинном Зрении он светился ярко-золотым, не давая ответов на то был ли он врагом или союзником. Но сейчас это значило мало. Никто из них не покинет этого места, пока он не получит всех ответов.
Пару мгновений они сидели в тяжелой тишине.
— Зачем ты пришёл? — тихо прозвучал вопрос и Эцио не смог сдержать жестокого смешка.
— Когда-то ты говорил, что твои двери будут всегда для меня открыты. Или это больше не так?
Дезмонд отвернулся и его напряженные плечи поднялись ещё выше. Ещё одна минута прошла в тишине.
— Мне стоит приставить лезвие к твоему горлу, чтобы ты наконец начал говорить? — почти ласково спросил он, напрягая запястье и позволяя оружию с демонстративным щелчком выскользнуть из наруча.
— Что именно ты хочешь узнать?
Эцио откинулся на стуле, приподнимая бровь.
— Всё. С самого начала.
В тишине таверны прозвучал смешок.
— Как ты должен мне поверить, если я сам не всегда могу это сделать? — спросил Дезмонд ставя руки на стол и начиная снимать перчатки.
— А вот это уже не тебе решать.
Кожа под ними оказывается разрисованной ровными золотыми линиями, такими же как на Яблоке, такими же как у Минервы, но они не сияют, как у Ису. Просто лежат выжженные на руках, словно ненастоящие, полученные ненатурально.
Парень жует губы, неопределённо сжимает руки в кулаки и по итогу делает глубокий вдох.
— Очень давно… Ису вымерли из-за вспышки на солнце. Минерва и ещё несколько из них, кто не желал людям такой же участи, решили спасти нас, когда солнце повторит свой цикл. Для этого они оставляли свои сообщения и машины, которые могут активировать те, в ком есть их кровь.
Эцио едва сдержал презрительное фырканье. Не было похоже чтобы эта Минерва так уж волновалась об его сохранности, когда начала говорить.
— Они могли просчитывать будущее в каком-то роде. Видели время, когда люди научились читать воспоминания предков в своей крови с помощью… скажем определённым артефактам. Я должен был увидеть сообщение, которое ты услышал в две тысячи двенадцатом году, чтобы предотвратить второе сожжение Земли.
Первым рефлексом было выкрикнуть чтобы он перестал лгать, наконец начал говорить разумно, но Дезмонд ещё не закончил и пришлось придержать комментарии за зубами. В конце концов, Яблоко Эдема и Минерва тоже нарушали все правила реальности. Стоило выслушать перед тем, как начать судить.
— Благодаря тебе, я и команда ассасинов добрались до храма, в котором можно было бы активировать щит, защитивший нас от солнца… Но другая Ису, Юнона, воспользовалась артефактом, чтобы освободить себя и попытаться уничтожить людей. Когда я его коснулся, Земля была спасена, но под угрозой исчезновения из-за сумасшедшей дамочки, готовой на всё ради своей мести.
Эцио поморщился.
— Если ты один из них, тебе бы не составила труда её убить, разве нет?
Дезмонд моргнул. Медленно опустил взгляд на свои руки и потёр пересекающиеся линии.
— Я не всегда был таким. Артефакт требовал жертву. И я… то есть, настоящий я, умер, когда активировал его ради Земли.
Это не имело никакого смысла. Ладно сказки про время и богов, но про смерть? Дезмонд не напоминал труп, и взрослел точно так же, как и все остальные, собирая морщины у глаз с годами.
— Но солнечная вспышка была недостаточно сильной, чтобы сжечь Землю, и моя жертва была напрасной. Минерва откатывала время назад три раза, оставляя всё больше подсказок, чтобы мы не находили храм и не активировали артефакт, но её слова всегда терялись и всё повторялось. В итоге она разочаровалась в человечестве, обозлилась на нас, всё ещё упрямо пыталась остановить Юнону и не желая принять поражение. Энергии в храме оставалось на ещё один раз и она… создала меня здесь. Скопировала мои тело, кровь и разум, чтобы я завершил то, что она начала.
Он больше не поднимал глаз и продолжил говорить, так словно никогда не имел шанса выговориться и был уверен, что больше и не сможет этого сделать.
— Минерва хотела убить тебя. Тогда я бы не родился в будущем и идеальной жертвы для артефакта бы не было. Я упросил её позволить мне решить всё по-другому, спрятав Яблоко там, где его никто не найдёт, когда наступит время, чтобы дверь в храм осталась закрыта.
— Стой, — прервал его Эцио, хмуря брови — У тебя было много шансов забрать Яблоко и ты никогда этого не делал.
Дезмонд кивнул и на этот раз выглядел так, будто признаваться ему было больно.
— Потому что Минерва создала меня в Кипре, рядом с Яблоком через два дня после того, как твою семью повесили. Я… не успел спасти вас, как всегда мечтал, и знал, что ты не успокоишься пока не отомстишь. Пока не поймёшь причину такой жестокости, ради чего твоя семья попала под удар. Поэтому я попытался ограничить его, — он указал пальцем на мешок с золотой сферой, всё ещё висящей на поясе Эцио — попытался забрать его голос, чтобы оно приносило меньше страданий, пока ты ищешь свой покой. И пока ты был занят, понемногу убивал всех, кто знал об артефакте здесь, и кто бы попробовал в будущем забрать его у тебя.
Дезмонд сглотнул и его пальцы дрогнули, когда он их сжал. Эцио смотрел на него долго, пытаясь взвесить все слова, что услышал.
— Почему? — спросил он, когда тишина повисла на такое долгое время, что казалось, будто они сидели под водой.
Хозяин таверны улыбнулся самой кривой и болезненной улыбкой.
— Потому что я влюблялся трижды — в тех, кто не мог ответить мне взаимностью. Их ведь уже давно не было в живых. — он сделал дрожащий вдох и его голова поникла — Ты был вторым. И я хотел защитить вас и всё, что вам было дорого, больше чем я ценил собственную жизнь.
Он посмотрел исподлобья и потянулся к его скрытому лезвию, разрезая свои пальцы.
— Я не буду жалеть о том, что сделал. Даже если решишь, что я не заслуживаю воздуха, которым дышу. — золотистая кровь капала на стол и просачивалась сквозь щели в столе на пол — Это будет только твоим решением.
И это было правдой, не так ли? Никто больше не влиял на него, а смятение в груди подводило к тому, что сейчас только он сам может решить как дальше пойдёт его жизнь. Закопает ли он того, кому планировал отдать своё сердце со всей местью, трупами и воспоминаниями об утрате так глубоко, что больше никто не сможет их найти или снова позволит себя ранить, решив простить все недомолвки.
— Твоя «любовь» это не оправдание. — прорычал он, разрываясь между возможностями и мыслями, кричащими в голове.
— Никогда не было. — покорно согласился Дезмонд. Это разозлило только сильнее.
Как он должен был решать, когда тот выглядел как побитый щенок?
Эцио прищурился, едва сдерживая оскал. Он знал каким будет правильное решение. Золотая кровь, такая непохожая на человеческую продолжала капать, пачкая руки и уже она одна отмечала Дезмонда как чужого. Эра богов давно прошла по его словам. Им давно пора было остаться в истории и рассыпаться в памяти как старые руины, превращаясь в песок.
Он наклонился ближе, жестко вцепившись пальцами в щеки хозяина таверны и поднял ему голову, не особо волнуясь насколько это было болезненно.
Злость никуда не делась. Перемешанная с тонной эмоциональных оттенков она продолжала гореть в груди, пока ещё не решив, сжигать или греть его сердце только недавно понадеявшееся любить.
— Ты ещё не прощён. — прорычал он, смотря как Дезмонд закрывает глаза, совершенно равнодушно вручая ему свою жизнь.
Ему ещё за многое предстояло ответить. Объяснить то странное будущее, что он видел, рассказать о том почему не пощадил никого из семьи Родриго, даже, когда там были те, кто ещё ничего не успел сделать, насколько длинным был его настоящий список убийств здесь, если Ла Волпе не знал обо всём… Ису, странные артефакты, его «создание» здесь, жизнь до этого, и даже Клэй, к которому он обращался через Яблоку.
У Эцио ещё было столько вопросов. А всё, о чём он сейчас думал, так это о том, что Дезмонд собирался исчезнуть из его жизни так же внезапно как и появился, не оставив ни слова.
— Но я думаю ты можешь начать заслуживать прощение перестав меня отвергать. — его пальцы были измазаны в золоте и даже зная, что за дверьми таверны пытаются хоть что-то услышать или увидеть подопечные, он не остановил себя.
С этими словами Эцио бросился вперёд, наконец целуя его.
***
Он проснулся в мягкой кровати, но было сложно этим насладиться, когда, по ощущениям, у него болело абсолютно всё. Мышцы ныли после бешеных скачек на лошади в попытках достичь Флоренции как можно быстрее, а живот горел огнём, вынуждая его дышать сквозь сжатые зубы. Дезмонд назвал его идиотом, когда помогал обрабатывать рану и увидел насколько сильно он её растревожил.
Сейчас, это кажется вполне заслуженным.
Эцио смотрел в потолок, рассматривая чердак владельца таверны, совершенно сухой и уютный, с заделанными щелями и не протекающей крышей. Места тут немного, да и разогнуться в полный рост почти невозможно, но здесь пахнет мятой и тем самым тёрпким запахом, к которому он уже так привык. Тепло от печей на первом этаже греет достаточно, чтобы он не чувствовал себя замёрзшим, а Дезмонд всё равно накрыл его двумя дополнительными одеялами.
Он не знал, где тот спал, слишком вымотанный к тому моменту, когда его повели в кровать, но наверняка где-то на первом этаже. В спальне выросших детей, места была настолько мало, что им едва хватало самим, из-за чего постоянно разжигались конфликты. Ещё было хорошо, когда кто-то сбегал к своим пассиям на ночь, но пока ситуация в таверне оставалась… людной.
Кряхтя и потирая глаза, Эцио тяжело встал, едва не ударился головой об потолок и побрёл к лестнице босиком, идя на запах еды. В спальне подопечных Дезмонда уже привычно начинался хаос — все пихались, искали свои вещи и спорили о том, кто займёт место у корыта с водой первым. Пока они разбирались в очереди, он сам успел воспользоваться тёплой водой и побрёл дальше, морщась от холодного камня под ногами, когда зашёл на кухню.
Дезмонд уже что-то жарил над огнём в очаге, и рядом с ним уже стояла тарелка с целой стопкой Crespelle, от которых шёл пар. Он выглядел как всегда собранным несмотря на ранний час, и показал, что знает о присутствии Эцио только быстрым взглядом, не отрываясь от своего занятия.
— Доброе утро. — раз тот не собирается брать первое слово, это сделает он сам, с него не убудет.
Владелец таверны кивнул, всё ещё не особо зная, как себя вести после разговора. Эцио потёр сонные глаза и осторожно сел за стол, едва сдерживая болезненный стон от снова дёрнувшей раны.
— Как ты умер? — спросил он, подпирая голову рукой и снова замечая вмиг напрягшиеся плечи.
Возможно спрашивать о таком было грубо, нетактично, но пока он всё ещё злился на Дезмонда, Эцио собирался узнать всё. Даже самые не комфортные детали. Потом спрашивать об этом будет куда тяжелее.
— Сгорел. Артефакт сжег меня изнутри, когда я его активировал.
Это… звучало больно.
— Почему Минерва решила создать именно тебя здесь?
Пальцы Дезмонда вздрагивают и блин, который он подцепил вилкой, тут же упал в огонь. Он долго смотрит на него, будто надеется, что ему удастся притвориться, что вопроса не было, но в конце концов всё же начинает говорить.
— Две причины. Ису убедились в том, что их кровь продолжала становится сильнее через рождение детей. Разводили людей как скот, что в итоге получился я, единственный в ком их кровь была достаточно активной, чтобы суметь не просто пользоваться их артефактами, но и манипулировать ими в каком-то роде. Ей было удобно иметь руки, которые уже знали как пользоваться Частями Эдема. — он смотрит на свои руки, снова закрытые тканью, так, словно до сих пор не может поверить, что они принадлежат ему.
— А вторая?
— Ты. Ей было не сложно понять, что я соглашусь на что угодно, пока она не тронет тебя.
Ему всё ещё сложно обернуть мысли вокруг того факта, что Дезмонд… уже видел его. В какой-то другой жизни, где он никогда не встречал странного незнакомца на крышах, когда пытался попасть на собрание тамплиеров, где все его шаги уже были предначертаны и записаны. Как именно можно было читать одну жизнь? Где она начиналась, а где заканчивалась? Он не знает сколько лет он прожил в том будущем откуда пришёл Дезмонд, но… сколько лет ему пришлось пожертвовать чтобы увидеть всё?
— Ты говорил — я второй. Кто были остальные два? Клэй и кто?
На этот раз реакция хозяина таверны более очевидна. Он поворачивается с широко раскрытыми глазами и долго не знает, что сказать, выглядя так, словно опять хочет сбежать.
— Клэй не был одним из них. — медленно и осторожно начал Дезмонд, не зная куда девать руки.
Эцио склонил голову и сузил глаза. Знал, что ему всё равно ответят.
— Артефакт… который позволял смотреть жизни наших предков в крови принадлежал тамплиерам. А они искали через них Части Эдема. И когда они находили того, кто им был нужен… Они не спрашивали. Просто брали и засовывали в свои машины, не особо волнуясь какими мы из них выйдем. Клэй был их пленным до меня. Шестнадцатым. И он не выдержал стольких жизней в голове и перерезал свои вены, оставив мне подсказки на стенах своей кровью.
Осознание приходило медленно. Неспешно, как вода, что затапливает шлюпки, не особо волнуясь об усилиях тех, кто пытался заткнуть пробоину.
Дезмонд ему никогда не лгал. Недоговаривал, но не лгал. Он был Семнадцатью. Скорее всего был и Майлзом. Но то, что бьёт больнее всего, так это мысль о том, что… влюбляться в мёртвых людей едва ли было его собственным выбором.
— В моей крови есть отголоски голоса Альтаира ибн Ла-Ахада. Есть память тебя, каким ты уже, не будешь. Есть все мысли Радунхагейду, который ещё не родился и который тоже много страдал. Вы трое были моей опорой, когда я уже почти не помнил себя.
Эцио медленно выравнивается, чувствуя себя обманутым. И наверное, что-то такое видно на его лице, потому что Дезмонд бросает свою готовку и быстро подходит к нему, ловя его лицо в свои руки.
— Это было моим решением. Обещаю. Если это о чём-то и говорит, так это о том, каким прогнившим был мир в будущем, что самые чудесные люди, которых я когда-либо встречал были в прошлом. — дыхание у него вырывается со вздохом и в какой-то момент кажется, что он заплачет. — Пожалуйста, Эцио. Не смотри так. Я готов вырвать своё собственное сердце, если это сделает тебя счастливым.
— Ты любишь какую-то тень меня. А я… я почти не знаю тебя. — когда Дезмонд был так близко можно было рассмотреть каждую его ресницу, каждую черту лица и даже щетину, которая пробивалась едва-едва, совсем незаметная.
— У меня было столько времени, чтобы влюбиться в тебя снова, с тех пор, как я тут оказался… И если ты действительно хочешь дать мне шанс я больше не стану ничего скрывать. — прошептал он, закрывая глаза и Эцио тоже сделал глубокий вдох, пытаясь привести мысли в порядок.
Иногда ему казалось, что их ситуация состояла из одних только острых углов, о которые они оба резались, пытаясь найти правильную дорогу. И всё же… он упрямо не хотел её бросать, чтобы найти что-то спокойнее. Когда-то и эти режущие края сгладятся как от ударов волнами.
Эцио накрыл руки Дезмонда своими и сделал прыжок веры.
— Мне нравятся получать утренние поцелуи. — сказал он, почти как вызов и губы напротив изогнулись в слабой улыбке.
Дезмонд наклонился, и на этот раз не было никакой агрессивности, боли и желания обвинять в жестокости. Поцелуй получился медленным, почти исследующим и таким тёплым… Даже на вкус он был как терпкие, богатые напитки, в бокалах украшенными мятой. Эцио чувствовал себя пьяным только от них.
Осторожно, боясь порвать ту атмосферу, что повисла между ними, Дезмонд отстранился, всё ещё позволяя той маленькой улыбке остаться на его губах. Она ему хорошо шла.
— Ты получишь столько сколько хочешь. — пообещал он.
Эцио не видел ничего плохого в том, чтобы побыть жадным.
Он притянул его к себе, снова впиваясь в его губы поцелуем, пробуя их на вкус и желая только большего. Это потребовало нескольких манёвров, но он всё же сумел усадить Дезмонда на свои колени, медленно исследуя каждый уголок его рта, горячо, мокро, пытаясь прижать его к себе всё ближе.
Правда потом он неудачно дёрнул бёдрами и едва не подавился стоном боли, когда рана в животе снова дала о себе знать.
— Эцио! — испугано вскрикнул хозяин таверны, соскакивая с его колен, и пытаясь посмотреть насколько велик был ущерб.
Со стороны двери послышался смех, и подопечные Дезмонда начали заходить на кухню явно больше не видя причин скрываться, и не стесняясь показывать насколько их позабавила эта ситуация.
Эцио решил на них обидеться на весь завтрак, молча забивая рот блинами, под их смешливое фырканье. В Марко даже пришлось кинуть ложкой.
***
Опомниться пришлось, когда ему пришло гневное письмо от Клаудии, которая возмущалась, что он даже не подумал сообщить куда он направился, всё ли было с ним хорошо и когда им ждать его домой, без того, чтобы терять голову от беспокойства. Эцио признавал, что мысли в последнее время у него были где угодно, но только не в Монтериджони.
Он любил учеников Дезмонда, правда любил, но боже, как же он скучал по приватности… Когда клиенты таверны уходили обязательно был кто-то, кто ещё не спал и требовал внимания по самым разным причинам. Лучия сомневалась насчёт своей влюблённости уже привычно приходя к Майлзу за советами, когда те мешали спать, и когда Эцио только пытался зацеловать его до смерти. Утром, кто-то обязательно приходил их будить, громко требуя завтрака или зовя на завтрак, не принимая никаких отказов. А в их обычное время для тренировок, Анджела принципиально говорила, что им нужно поучить что-то из книг, смешливо сверкая глазами и они все оставались в таверне.
Эцио уже потерял счёт своим неудачным попыткам остаться наедине с Дезмондом. По крайней мере, тот согласился спать с ним в одной кровати, наконец позволяя себя держать. Маленькие радости в жизни.
Было отдельным удовольствием наконец видеть его мягкого, встрёпанного после сна, без того извечного напряжения в плечах. К тому же, он так идеально сворачивался рядом, прижимаясь спиной к его груди, или временами закидывая на него ногу утыкаясь носом куда-то в шею. Эцио нравилось чувствовать линии его тела под своими руками, плавные и сильные, как и положено ассасинам. И даже золотые узоры на его коже, казались не такими уж чуждыми, когда он к ним привык, проводя по ним пальцами…
Если бы он только мог наконец уделить им достаточно внимания, без того чтобы постоянно оставаться возбуждённым и неудовлетворённым, когда подопечные Дезмонда буквально выдёргивали их из кровати!
Поэтому когда пришло письмо Клаудии оно было как карой свыше и подарком в одном лице. Потому что Эцио наконец осенило, что он просто мог привезти своего упрямого ассасина и его утят в Монтериджони, где им можно было подыскать место побольше, и где Дезмонда наконец можно будет утащить за какой-то угол.
— Я как-то не думал… Почему ты остановился именно во Флоренции? — спросил Эцио таща ящик с бутылками к стойке.
Хозяин таверны потер шею.
— Я помог спасти братьев Медичи, когда один из них должен был умереть. Мне было интересно и немного тревожно посмотреть, чем это обернётся. И потом… в 1498 Яблоко в чужих руках начало творить хаос и в общей панике и атаках в твоих руках умирает Кристина. Я хотел чтобы город был безопасен, чтобы тебе больше не приходилось видеть, как умирают те, кто тебе дорог.
Эцио растерянно замирает. Информация вызывает у него какое-то странное ощущение удивления. Не ужаса, именно удивления.
— Но я избавился от всех, кто в этом участвовал. И от всех, кто мог захотеть отомстить, через какое-то время. Вырезал всех до единого. — добавляет Дезмонд и в его глазах есть искры жестокости, перемешанного с отчаянным рвением идти на любые жертвы, чтобы добиться цели.
Вместо того, чтобы позволить разуму зашептать о том, как всё это неправильно, Эцио оставил ящик и подошёл к нему, поглаживая его лицо рукой, заставляя эти глаза снова стать тёплыми, возвращаясь к нему, к тому, что происходило здесь и сейчас.
— Тогда тебя больше тут ничего не держит. Мы можем поехать домой. И найти тебе таверну побольше.
Дезмонд улыбнулся уголком губ. Было приятно видеть, как его игривая натура понемногу возвращается.
— Хм, не знаю, не знаю… А как же это место? И мои ликёры? Я, между прочим, их месяцами выцеживал!
— Возьмём с собой? — спросил Эцио, притягивая его ближе.
— Лучия только нашла себе достойного ухажёра. — продолжил Дезмонд, явно дразня его.
— Будут писать друг другу письма. Посмотрим насколько он серьёзен.
— Тито тоже нашёл себе даму сердца! — смешливо мурлыкнул хозяин таверны.
— Ему всего шестнадцать! — возмутился Эцио, и Дезмонд засмеялся.
— Тебя это не останавливало в его возрасте. — он оставил поцелуй на его щеке, и легко выскользнул из рук, возвращаясь к стойке. — Сначала обсуди это со своей семьёй, милый. Я-то знаю, кто настоящий хозяин в Монтериджони.
И как-то с этого разговора и началась постепенная смена владельца Орлиного Гнезда, к большому сожалению его постоянных клиентов и той самой ужасающей Леди Маргарет, уже в достаточно уважительном возрасте, которая едва ли не свела их всех с ума своими жалобами и цепкой хваткой, не давая так легко от себя сбежать.
Благо Дезмонд явно знал, как с таки управляться, буркнув под нос что-то... о Карен?
Через неделю они наконец выезжали из Флоренции, оставив таверну Анджеле, Лучии и Луке, которые отказались ехать с ними. Каждый из них обнял Дезмонда, шепча, что они будут скучать и навещать, когда получится, а затем важно пожал руку Эцио.
— Когда придёт время, мы с радостью встанем за тобой, как за Ментором. — объявила ему Анджела, оставляя поцелуй на щеке, когда провожали их в дорогу. — А до того времени, присмотри за нашим учителем.
— Обещаю. — легко согласился он, запрыгивая на свою лошадь.
Несмотря на поддразнивания Дезмонда, вещей у них всех было не так уж много. По сумке с вещами на каждого, свёртки с провизией и небольшой мешочек с землёй и крохотными ростками и семенами самых разных растений. В него на дороге заглядывали чаще всего, проверяя, живы ли ещё зелёные стебельки.
— Мята и пряности, что можем вырастить сами. — Тито осторожно закрыл ткань и улыбнулся.
— На всякий случай. — добавил Дезмонд — Ты и представить не можешь, как трудно было достать некоторые в первый год, когда я выкупил здание…
Эцио улыбнулся. Врата Флоренции уже виднелись впереди и сейчас, когда он думал о Монтериджони, зная, что скоро окажется дома ему наконец казалось, что он нашёл то спокойствие, которого он пытался добиться больше десяти лет.
Он скоро будет дома. И наконец сможет остаться там.
***
Здание под таверну находится не сразу. Клаудия располагает Марко, Тито и Маттео в вилле, окидывая их любопытными взглядами, пока они ещё пытаются строить из себя паинек, рассматривая новое окружение. Дезмонда Эцио сразу же поселил к себе в комнату, игнорируя знающую маленькую улыбку мамы.
Единственным, кто смотрел на всё это с недоумением и подозрительным прищуром, так это Марио. Остался бы он один с маленькими ассасинами, точно бы попробовал поднять хоть одного из них за шкирку, пытаясь понять, что это такое. К несчастью для него, подобное поведение и привлекло интерес утят Дезмонда, и первые несколько дней они следовали только за ним, упрашивая показать несколько боевых движений, все книги, что у них были, многочисленные уголки и секреты всего города…
Было приятно наконец смотреть на всё это, не думая о том, когда ему снова придётся идти на охоту тамплиеров. Чаепития Дезмонда с Клаудией и Марией, пока они обсуждали какое здание подойдёт под таверну, ворчание Марио, но его молчаливое одобрение новых учеников для их братства и гонки по крышам с ними всеми по вечерам… Эцио наконец чувствовал себя привязанным к земле. Спокойным и довольным.
Отдельным удовольствием, конечно же была приватность. И он не стеснялся ей пользоваться.
Стоило им вернутся с очередной прогулки по Монтериджони, как Эцио тут же закрыл дверь и прижал Дезмонда к стене. Он целует его сразу, без лишних слов и действий, и тот улыбается так, как будто ожидал чего-то подобного.
— Если кто-то постучит, я выброшу их через балкон. — почти рычит Эцио, спускаясь поцелуями по его шее, когда у них заканчивается воздух.
От богатого запаха кружится голова. Как он так долго удерживал себя, когда что-то настолько желанное было так близко?
Дезмонд засмеялся. Чуть наклонил голову, открывая ему больше кожи, и его руки нашли себе место на его плечах, понемногу снимая все элементы его брони.
— Тебе мало было меня этим утром? — смешливо спрашивает это прелестное создание, соблазнительно и игриво выгибаясь всем телом, прижавшись к каждой линии Эцио.
— Мне всегда тебя будет мало. Особенно учитывая, что ты заставил меня ждать целых десять лет. — он снова поднимается вверх, сцеловывая слова с этих губ и позволяет пальцам остаться на чужих бёдрах.
— Хм, думаю я знаю, как искупить свою вину. — шепчет Дезмонд ему на ухо, легко прикусывая его, и резко дёргает его за волосы, заставляя задрать голову.
Он целует от кадыка вверх, влажно проводит полосу языком и атакует его губы, кусаясь и выпивая каждый маленький звук, который рвётся из его горла.
Игривость превращается во что-то более собственническое, жадно-отчаянное и Эцио наконец сжимает пальцы, подхватывая его под бёдра, не позволяя появляться ни одного отголоску прежнего одиночества в их поцелуи.
Не дожидаясь, пока они дойдут до кровати, Дезмонд снова выгибается, потираясь об его тело и тихо выстанывая ему в ухо, дразнясь и играя на его терпении.
Эцио в ответ кусает его за плечо, через одежду.
— Будешь так делать, возьму тебя прямо на полу. — угрожает он, смотря как весело сужаются тёплые карие глаза.
— Звучит так, будто надеешься, что я продолжу.
Звучало соблазнительно, но Эцио бы хотел оставить это на тот момент, когда рана в животе перестанет стрелять болью в самые неподходящие моменты. Она хорошо затягивалась под внимательным присмотром Дезмонда, и уже почти не давала о себе знать, но не хотелось бы не сдержать своих обещаний по такой глупой причине…
Поэтому пока его партнёр не успел ничего выкинуть, Эцио резко повалил его на кровать и прижал собою, выбивая у него дыхание.
— Возможно. Но в другой раз.
Дезмонд улыбнулся обвивая его талию бёдрами и накручивая на палец прядь его волос.
— В таком случае… — он сделал усилие, красивым движением перевернув их на кровати и осторожно уселся сверху, мурлыча — Я всегда могу тебя объездить.
Его пальцы ловко раскрывают ворот его рубахи, оголяя ключицы и тут же оставляют на них несколько горячих поцелуев.
Дезмонд выглядит как сам соблазн, и Эцио не сдерживает себя. Гладит сильные бёдра, чуть тянет ткань, пытаясь вынудить его раздеться и когда он начинает говорить, даже голос звучит хриплым от возбуждения, что вынуждает всю его кровь идти вниз.
— Mio piccolo fuoco, сложно отказаться от такого предложения…
Ему нравятся игривые улыбки Дезмонда и его сумасводящий соблазн, даже когда от него стояло так, что становилось сложно думать. Но сейчас ему не хотелось отдавать контроль так просто.
— И всё же, сегодня ты будешь стонать подо мной.
Дезмонд прищурился, качнул головой и наигранно вздохнул.
— Ну хорошо… Но только потому что ты милый.
Он начал медленно стягивать с Эцио одежду, покрывая каждый сантиметр открывшейся кожи поцелуями. Пояс и броня были небрежно откинуты на пол, за ними полетела и сама ткань. Умелые пальцы ласково оглаживали шрамы, оценивающе проводили по груди и мышцам живота и шли ещё ниже.
А затем Дезмонд наконец приподнялся, начиная скидывать собственную одежду, такими же красивыми движениями, какими он мешал напитки в своей таверне. Эцио наблюдает за этим приподнявшись на локтях, чувствуя как сбивается дыхание.
Золотые узоры тянутся по его коже от ступней до самой шеи ровными линиями, зачаровывающие в своей необычности, почти мерцающие в бликах света. В первые дни Дезмонд ещё пытался уйти от его касаний, когда раскрывал их, но сейчас его движения не теряют уверенности. Полностью нагие, разгорячённые и возбуждённые им достаточно один раз словить взгляд друг друга, чтобы снова начать целоваться, цепляясь за простыни.
Поцелуи снова идут ниже, по его шее и животу до самого паха, где Дезмонд ставит тёплые ладони на его бёдра и открывает рот, заставляя Эцио резко дёрнутся вперёд и схватить его за подбородок. Он уже достаточно знает, как его партнёр входит в раж, не останавливаясь пока не прогонит все мысли из его головы.
— Уговор был не таким. — строго напоминает он, едва сдерживая улыбку.
— Зануда. — абсолютно очаровательно надулся Дезмонд, но послушно выпрямился, чуть сдвигаясь в сторону.
Он повернулся к нему спиной, а затем кошачьим плавным движением опустился грудью на кровать, выгибаясь дугой и разводя ноги в явном приглашении. У Эцио перехватило дыхание. Он провёл ладонью по одной из его ягодиц, перешёл на спину, где золотые линии геометрично расчерчивали вдоль его позвоночника и не сдержал выдоха, больше похожего на стон.
С головой на сложенных руках, Дезмонд чуть оглянулся, смотря на него полу-прикрытыми глазами и улыбнулся, пряча это в своём предплечье.
— Ну? Так и будешь смотреть? — спросил он, соблазнительно вильнув бёдрами.
Эцио предупреждающе сжал его ягодицу, пододвигаясь ближе.
— Терпение, amore. Я наслаждаюсь видом.
Это не был первый раз, когда они занимались любовью, и всё же Эцио не мог себе представить мира, в котором он насытится подобной картиной.
Он не удержался и укусил ягодицу, которую до этого сжимал, услышав в награду лёгкий смешок.
Эцио потянулся за пузырьком с маслом у кровати и щедро вылил его на пальцы, просовывая один через разгорячённое кольцо мышц.
— Можешь не растягивать долго. Мне кажется я до сих пор тебя чувствую в себе после сегодняшнего утра.
В ответ он только оставил пару поцелуев на его лопатках, повторяя языком золотые линии.
— И пропустить то, как ты сладко стонешь? Ни за что.
С ещё одним укусом за плечо, Эцио просунул второй палец, улыбаясь, когда дыхание Дезмонда стало прерывистым и он вцепился пальцами в простыни.
Медленно, игнорируя собственное возбуждение, чтобы увидеть как его партнёр распадается от удовольствия, он разводил пальцы, вытаскивал и снова толкал их вперёд, и всё это с непрекращающимся потоком похвалы.
— Давай, bello, вот так, громче…
Стонал Дезмонд красиво, протяжно, вызывая зависимость от таких звуков. Эцио просунул третий палец, поцеловал его шею, и спустя несколько минут наконец решил, что больше не выдержит.
Поставив обе руки у головы своего партнёра, он наконец толкнулся внутрь и со сдавленным вдохом сжал зубы на его шее.
— Mio, sei mio… — прорычал он, сразу же задавая ритм своих толчков. — Sei perfetto…
Дезмонд дёрнул бёдрами, поддаваясь навстречу, подстраиваясь под дикие движения и сладко выстанывая в простынь. Он сжимался вокруг его члена лозой, влажный и горячий, заставляя его шумно выдыхать сквозь зубы.
— Ты выглядишь хорошо на коленях. — улыбнулся он, продолжая толкаться внутрь, прижимаясь лбом между его лопаток.
Дезмонд заскулил — заскулил — на похвалу, выгнувшись ещё сильнее. Эцио вцепился руками в его бёдра, насаживая его на себя резче, выдыхая горячий воздух на его шею. Следы укусов смотрелись на ней особенно хорошо.
Он толкался с той сосредоточенностью, с которой шёл на свои миссии, не отвлекаясь ни на что другое, жадно трогая и целуя всё до чего доставал, пока Дезмонд прятал лицо в простынях и глушил в них свои стоны. Их дыхание становилось громче, прерывистей, не меняя ритм движений и Эцио провёл губами по нагому плечу, улыбаясь.
— Попробуй сбежать от меня сейчас, tesoro. — шепнул он в влажную кожу — А когда эта чёртова рана перестанет дёргать, я не выпущу тебя из своих рук целыми днями. Ты даже подумать об этом не сможешь.
— Эцио! Я... — задушено простонал Дезмонд, но обрывок фразы потонул в простынях.
— Больше никаких игр, где ты исчезаешь, не давая себя поймать. — зарычал он, толкаясь сильнее и заставляя его любовника полностью распластаться на кровати, больше не способный себя поддерживать бёдрами кверху. — Скажи, что останешься. Пожалуйста, amore mio, ты должен позволить и мне любить тебя так, как никто другой.
Тело в его руках задрожало и Эцио полностью налёг на его спину грудью, не оставляя между ним ни сантиметра пространства.
— Давай же, скажи… — каждое слово он подчёркивал резкими движениями бёдер, накрывая ладонями запутанные в простынях пальцы, отмеченные золотом.
— Скажи…
Дезмонд повернул голову с сиплым вдохом и стоном сорвавшимся в крик.
— Обещаю! Я обещаю, Эцио, я останусь…
— Bene. — довольно мурлыкнул он ему в ухо, прижимая к себе сильнее.
Чувствуя, как Дезмонд судорожно сжимается на его члене, Эцио ускорился, уже не особо обращая внимание на то, как изголовье кровати билось об стену, и с каждой волной удовольствия понемногу чувствовал как сам терял контроль.
Он потянулся рукой ниже, по бедру и между простынями, пока не обернул пальцы вокруг возбуждения своего любовника, ведя ими вверх-вниз, насколько позволяло пространство.
Хватило чуть меньше минуты. Дезмонд сжался вокруг так сильно, что у Эцио потемнело в глазах, и со сдавленным всхлипом излился на его руку.
Он весь дрожал, пытаясь снова выровнять своё дыхание, только вот у него не было и шанса, пока Эцио продолжал толкаться, судорожно целуя его плечи, шею и соблазнительную линию, что переходила в позвоночник.
— Ты выдержишь, — пообещал он, ища свой собственный пик удовольствия.
Дезмонд уже даже не надеялся сдержать голос к тому моменту, когда Эцио с низким рычащим звуком излился в него, замирая и снова кусая его за шею.
Он выскользнул из тёплого тела, полюбовался тем, как семя вытекало из этой потрясающей задницы, и под уставший смешок Дезмонда оставил на ней поцелуй.
А затем отстранился и резко повернул его на спину, снова разводя его ноги в сторону.
— Эцио? — как-то неуверенно прозвучал вопрос и он ухмыльнулся, подтягивая бёдра, украшенные золотыми линиями к себе ближе.
— Привыкай. Мне хватало только одного раза, когда я не мог дать тебе большего из-за раны… Но я думаю, что уже достаточно хорошо себя чувствую, чтобы немного продлить наше удовольствие...
И с этими словами, он согнул Дезмонда почти пополам, возбуждаясь только от того насколько гибким он был, и снова толкнулся внутрь под звонкий крик его маленького, но такого сводящего с ума огонька…
***
Второго января 1500-того года, Дезмонд весь день не находил себе места. Носился по таверне, проверял своих новых подопечных по несколько раз, к чему-то прислушивался и не успокаивался несмотря на все усилия Эцио.
Мама попыталась вывести его на прогулку по их галерее, Клаудия пригласила его на чаепитие со своим новым мужем, к которому весь Монтериджони ещё присматривался с подозрительным прищуром, и даже Марио не смог избавить его от этой тревожности несколькими часами тренировок с подрастающими ассасинами.
И только когда солнце наконец село, и последние огни в окнах стали затухать, он вернулся в спальню, неуверенно садясь на кровати, будто всё ещё ожидал, что весь мир сейчас перевернётся вверх-дном.
Эцио обнял его поперёк живота, и поставил голову на плечо Дезмонда.
— Милый, ну что такое? Я не видел тебя таким взволнованным с тех пор как ты узнал, что Анджела начала засматриваться на Макиавелли.
— Это глупо… — буркнул он, потирая переносицу.
— Опять решаешь за меня? — выгнул бровь Эцио и Дезмонд виновато поник.
— Прости. Сегодня… Сегодня должна была произойти осада Монтериджони. В том будущем, что я видел Чезаре напал, убил Марио, лишил вас дома и забрал Яблоко Эдема. Я убил всех, кто участвовал в решении атаковать, но… иногда сложно избавиться от сомнений.
Почти непроизвольно Эцио скосил взгляд на мёртвую золотую сферу, пылящуюся на полке. Дезмонд говорил, что «стёр» все её возможности, оставляя её ничем более, чем напоминанием о том, что могло быть, но хотел избавиться даже от этого.
Они планировали взять корабль до Масиафа через пару месяцев, чтобы скинуть сферу в глубины и избавиться от той, что всё ещё оставалась в библиотеке Альтаира.
— Но ничего не произошло. — шепнул он, целуя висок Дезмонда и потираясь об него лицом.
Ожидаемо, как и много раз до этого, у его маленького огонька вырвался смешок.
— Твоя борода щекотится! — тихо хихикнул он, пытаясь отстраниться и терпя неудачу, когда Эцио последовал за ним, никуда не позволяя от себя уйти.
— Amore mio, стены всё ещё стоят, пушки тоже и здесь целая крепость ассасинов, которых мы натренировали. Иногда мне кажется, что ты забываешь, что я больше не буду стоять один против целых армий.
Дезмонд вздохнул и позволил себе устало прислониться спиной к его груди, явно готовый остаться в таком положении целую вечность. Эцио не был против. Он только подвинулся чуть дальше на кровати, вынуждая свой маленький огонёк забраться на неё с ногами, накрыл их обоих одеялом и снова сцепил руки вокруг его живота.
— Знаю, знаю… Говорил же, это глупо.
Эцио укусил его за плечо.
— Совсем не глупо. Просто ты как всегда решил взять на себя слишком многое.
Дезмонд снова вздохнул. Посмотрел в окно, где исчезали последние лучи солнца и поёрзал, устраиваясь поудобнее.
— Но у тебя есть наше братство. У тебя есть я. И мы позаботимся о том, чтобы не остаться в истории как очередной забытая линия чужих побед. Обещаю.
Тёплые карие глаза посмотрели на него с искрами надежды и той всепоглощающей любви, которая там была с самой первой их встречи. Эцио просто не знал, как её различать тогда.
— Вот как ты знаешь, что именно надо сказать? — ворчливо, но довольно спросил Дезмонд, прижимаясь ближе. От него всё ещё пахло ставшим родным богатым запахом с отголосками мяты.
— Опыт. — просто ответил Эцио, не скрывая смешка. — Всё опыт.
Он уткнулся носом в его волосы и почему-то вспомнил ту ночь в Венеции. Стоило как-нибудь снова посетить карнавал… он, Дезмонд, романтика… Да и их утятам не помешает немного самостоятельности.
— Надо будет сказать Марко, чтобы он занялся таверной завтра, вместо тебя…
— Что? Зачем?
— Боюсь завтрашний день у тебя будет занят только мной. Надо же мне убедиться, что ты понял, что нам нечего бояться… — заявил Эцио, а потом задумчиво добавил: — А если что-то и произойдёт, то мы встретим это вместе.
Дезмонд положил свои ладони на его пальцы, медленно перебирая их.
— Вместе. — согласился он, наконец расслабляясь и поворачиваясь для поцелуя.
Они легли спать совсем поздно, наслаждаясь объятиями друг друга, но это не остановило новых подопечных Дезмонда, как всегда стучащих в их дверь в несусветную рань, зовя на завтрак.
Эцио только вздохнул… и потянулся к ботинку, чтобы швырнуть в дверь, почему-то чувствуя себя счастливым.
100
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!