Похороны

Похороны К. были такими же безжизненными и призрачными, как и последние месяцы его существования. Не было ни скорбящих толп, ни пышных речей, ни даже тихих всхлипываний. Его смерть была такой же отстранённой и одинокой, как и его жизнь. Тело К. несколько дней пролежало в морге города N. Работники морга, привыкшие ко всякому, были поражены его невероятной худобой.  "Я никогда не видел ничего подобного, – шептал один другому. – Он весит меньше, чем я сам в подростковом возрасте."  Поднять тело К. на стол было непросто, но не из-за тяжести, а из-за его крайней хрупкости. Казалось, одно неловкое движение, и его кости рассыплются. Врач, заполнявший документы, лишь качал головой, фиксируя причину смерти – "сердечная недостаточность на фоне крайней кахексии". Никто не знал, что за болезнь разрушала К. изнутри. Похороны были назначены на будний день, ранним утром, на окраине старого городского кладбища. Присутствовали лишь несколько человек: сотрудник служб, который должен был проследить за порядком, двое могильщиков, пожилой священник, который знал только имя и возраст усопшего, и один единственный дальний родственник, старая двоюродная тетка, которая приехала из соседнего города лишь из чувства долга, едва помнившая К. мальчиком. Она стояла в стороне, кутаясь в поношенное светлое пальто, и время от времени брезгливо поглядывала на гроб. Гроб был заказан самый простой, самый дешевый. Он казался абсурдно большим и широким для такого тощего тела. Работники похоронного бюро, которым поручили одеть К., столкнулись с той же проблемой, что и санитары. Обычная одежда висела на нем, как на вешалке. Пришлось обернуть его в похоронный саван, чтобы придать телу К. хоть какую-то приличную форму. Когда гроб опускали в холодную, сырую землю, могильщики действовали с предельной осторожностью. Даже в закрытом гробу чувствовалась невероятная легкость. Они привыкли к тяжести человеческих тел, к сопротивлению гравитации. Но этот гроб был почти невесомым. Они могли бы поднять его в одиночку, но инстинктивно действовали вдвоем, словно боясь, что он просто улетит. Священник произнес несколько формальных слов о бренности бытия и о вечной жизни, его голос звучал пусто в утреннем воздухе. Он не знал, каким человеком был К., о чем он мечтал, о чем страдал. Слова были лишь звуками, не наполненными смыслом для этого конкретного человека. Единственная двоюродная тетка бросила горсть земли, которая глухо ударилась о дерево гроба. Она не плакала. В ее глазах читалось лишь облегчение от того, что "это" наконец-то закончилось. Она не могла понять, что привело ее племянника к такому состоянию. Для нее К. был просто "странным" и "больным" человеком, который в конце концов нашёл свой покой. Никто не принес цветов. Не было ни одной свечи. Могила К. осталась безымянной, лишь с небольшим деревянным крестом, на котором было выведено его имя и даты жизни – 1935–1957. Двадцать два года. Жизнь, которая оборвалась в погоне за небытием. Когда последние звуки лопат стихли, и могила была засыпана, могильщики поспешили уйти, оставив К. наедине с холодным кладбищенским ветром. Смерть К. была такой же пустой и холодной, как и последние глотки кипятка, которые он "ел", или последняя крошка крекера, которую он мучительно пережевывал. К. покоился под землей, легкий, как лепесток, окончательно достигнув своей цели. Он был настолько невесом, что его могила казалась пустой. И мир, который так упорно не понимал его, продолжил свой путь, забыв о никому неизвестном человеке по имени К., который однажды жил среди них, одержимый стремлением раствориться.