Глава 1: Когда они поднимались на Тёмную гору [Фриск]

У Фриск болели ноги спустя несколько часов непрерывной ходьбы, и даже ботинки, предназначенные специально для этого похода, больше не помогали. Болели ступни. Ноги. И — (грудь. Сердце. Бабушка.) — и бороться с усталостью больше нет сил. Впереди возвышается гора. Она уже недалеко, но час назад (прошёл ведь час, разве не так? Ощущение складывается именно такое, пусть даже у Фриск нет ни телефона, ни часов) казалось точно так же. Но теперь, когда виднеется подножье, хочется верить, что бо́льшая часть пути позади. Фриск запрокидывает голову. Сквозь деревья едва можно разглядеть вершину на фоне оранжевого неба. Тогда странник кивает себе и вновь опускает взгляд на землю, продолжая идти вперёд. Фриск поднимется на гору Эботт. (А потом?) Фриск доберётся до вершины. (А потом?) А потом Фриск отдохнёт. Фриск поднимется на эту вершину, сядет, и будет любоваться видом. Внизу всё окажется таким крошечным, что, наверное, оттуда можно будет увидеть город, а люди станут похожи на муравьёв. А Фриск будет окружать тишина и спокойствие. На вершине можно будет увидеть облака и закат во всей красе. И, может быть, тогда боль уйдёт. (А потом? Фриск не знает. Но это и не важно. Ничто уже не важно. А важно лишь то, что Фриск нужно добраться до вершины). А потом Фриск идёт дальше, пробираясь сквозь сосны и редкие кустарники. Джинсы цепляются за ветки и другие растения, после которых остаются зеленовато-коричневые пятна. Это не важно. (Это были любимые джинсы). Ничего уже не важно. Фриск лишь пожимает плечами и натягивает водолазку полосатого свитера повыше — на подбородок. Движения греют, но не спасают от холодного мартовского воздуха, если он касается кожи. («Надень что-нибудь тёплое, когда выйдешь!» — всегда ругала бабушка, надевая толстые вязаные шарфы и плюшевые куртки. «Простудишься насмерть!». Она повторяла это снова и снова, но Фриск далеко не всегда хотелось быть послушным ребёнком. В том числе и тогда, когда Фриск пришлось улизнуть, чтобы найти маму. Тогда у Фриск была совсем другая одежда: тёплые колготки и шорты на подтяжках, накрахмаленная рубашка со запонками и милым розовым бантом вместо галстука, а сверху — толстый шерстяной кардиган. Это были подарки с Рождества. Особенно Фриск запали в сердце запонки и розовый бант. Как раз то, что нужно для такой важной встречи. Всю дорогу в автобусе и на улице с письмом в руке, где был написан адрес, хотелось улыбаться. Фриск всегда удавалось быстро запоминать нужные дороги, так что теперь нужно только найти нужный дом. В этом районе все дома были большими и красивыми. Бабушка говорила, что не может водить Фриск в школу и работать, потому что она уже пожилая и у неё болят ноги. Поэтому работать приходится маме, чтобы платить за жильё, еду и одежду. Но Фриск было интересно: почему они с бабушкой не могут жить здесь, если тут такие хорошие дома? Их нынешняя квартира тоже была неплохой, но она была меньше и далеко не такой красивой и чистой. Может, мама нашла работу получше, и у неё появился новый дом, куда могут переехать Фриск с бабушкой? От нервов пришлось проверить, правильно ли написан адрес. Улица была правильной. До нужного оставалось лишь три дома. Сердце забилось чаще. Но вдруг Фриск останавливается под голыми ветвями куста, которые свешивались через забор соседнего дома и отбрасывали тень на тротуар. Это будет самая первая встреча с мамой. Несколько очень старых фото, сделанных чуть ли не в год рождения Фриск, едва ли могут передать настоящий образ. Тогда она была очень красивой. Но осталась ли она прежней? От щелчка открывшейся двери Фриск вздрагивает, поднимает голову и фокусирует всё своё внимание. Слышатся шаги по гравийной дорожке, чей-то смех. Калитка в сад открывается, и… Она похожа на Фриск. Улыбка на лице ребёнке стала шире, и эта улыбка была похожа на мамину. Она была как на фото, но лучше, ведь Фриск видит её вживую. И она была красивой. Мама полуобернулась к дому, протягивая к нему руки и чему-то посмеиваясь. За ней из ворот вышла маленькая светловолосая девочка с двумя милыми косичками и взяла её за руку. У Фриск не получалось оторваться от этого зрелища, ведь она тоже была похожа на маму. Но не на Фриск. Не на Фриск. Мама Фриск заговорила с девочкой. Они улыбнулись друг другу, и пошли к машине. Мама Фриск открыла дверь, взяла девочку на руки, и целовала её в щёчки, пока та не захихикала. Затем она посадила её в машину, и не выходила, видимо, помогая пристегнуть ремень. Потом из дома вышел мужчина. Он погрузил сумки в багажник и сел на водительское место. Он сказал что-то, отчего со стороны мамы послышался ещё более громкий смех. Мама Фриск закрыла дверь и села на переднее сиденье. И они уехали. А Фриск остаётся в тени куста, сжимая в руках письмо. Улыбка ушла, оставив лишь открытый рот. Не стоило сюда приходить. Не стоило этого видеть. Не стоило этого понимать… Почему? Почему? Почему, почему, почему, почему, почему почему, почему, почему, почему, почему -) Стало холодно. Может, стоило надеть кардиган. Или что-нибудь теплее. У Фриск так и не получилось объяснить бабушке, почему носить конкретно этот наряд больше не хочется. Ей стало грустно, и Фриск пришлось надеть его снова. Было больно, но видеть грустную бабушку ещё больнее. Фриск вновь смотрит в небо. Теперь там меньше оранжевого и больше синего и фиолетового. Солнце садится. Значит, его с вершины горы больше не увидеть, жаль. А здесь, в лесу, тени становятся всё более жуткими и мрачными. Но Фриск ещё не на вершине. А значит, нужно продолжать идти. И Фриск не страшно. В детстве, быть может, страшно было. Но в темноте никогда не скрывалось ничего плохого: лишь пальто на двери, носки, сваленные на полу в кучу, или игрушка, которую забыли убрать. Или бабушка, которой нужно по-маленькому сходить в туалет. В конце концов Фриск стало ясно: бояться темноты глупо, и, чтобы себе это доказать, нужно всю ночь смотреть в неё и не бояться. Но Фриск довольно быстро это надоело. Оказывается, в темноте совсем нечем заняться. Если включить свет, чтобы почитать, то бабушка проснётся. А если играть без света, то она проснётся от звуков, и будет ругаться. Поэтому Фриск не оставалось ничего, кроме как оставаться на месте и скучать. Но самое главное — цель была достигнута. Потому что если Фриск чего-то хочет, то всегда, всегда добьётся своего. Бабушка говорила, что у Фриск очень упрямый нрав, что это потому, что он очень сильный. Фриск никогда не сдаётся и не верит в неудачу, несмотря на чужие слова. Фриск просто не может отказаться от желаемого. Это просто не про Фриск, и оно не требует объяснений. И поэтому Фриск всё под силу, потому что если ты никогда не сдаёшься и всегда стараешься изо всех сил, пробуя все возможные и даже невозможные решения, в конце концов ты найдёшь способ добиться своего. И Фриск глубоко внутри знает, что это правда. Тёмная ночь осталась позади, и Фриск ни разу не стало страшно. А значит, сейчас тоже не стоит бояться. Страх — это не про Фриск. Это просто дурацкий тёмный лес с дурацкими тёмными деревьями и дурацкими пустыми ветвями. похожими на когти. Но ветви — это не когти. Дурацкое сравнение. И уж точно не стоит думать, что вон то дерево выглядит странно, что его кора похожа на лицо. Это не лицо. Там нет линий, похожих на морщины. Нужно лишь присмотреться, и это лицо перестанет быть лицом-

***

— Бабушка? — послышался голос Фриск из дверей комнаты. Это было позднее утро, и она так и не проснулась. Такое случалось нечасто, а если и случалось, то никогда — так поздно. Бабушка лежала в постели, свернувшись калачиком под пушистым одеялом, которое, как всегда, было натянуто до самого носа. Она любила прижиматься к подушке. Фриск тоже такое нравилось. В комнате было темно, шторы всё ещё были задернуты, и сквозь них пробивался лишь слабый свет. Было прохладно, бабушка не любила включать отопление на полную мощность, когда спала. Что-то плохо пахло, резко, горько и отвратительно. Это было странно. — Бабушка, уже больше десяти! Она не сдвинулась с места. — Бабушка? Она не отреагировала даже на переключатель. Тогда Фриск пришлось шагнуть в комнату, и в следующее мгновение замереть на месте от ужасного запаха. Откуда он взялся? Он исходил от кровати. Бабушка заболела? Внезапно Фриск стало страшно. Ещё ни разу бабушка не заболевала так сильно, даже если у неё иногда болели ноги. Обычно это Фриск хватает всякие болячки. Иногда это температура, иногда боль в животе и тошнота… Может, стоило вызвать врача? Но бабушка так не делала. Она всегда спрашивала, что случилось, а потом заваривала чай, втирала в грудь липкое лекарство и обматывала ноги мокрыми полотенцами, чтобы охладить. А когда Фриск рвало, она не мешала, а потом давала бульон, воду, бананы, тосты и говорила больше пить. Но сейчас у Фриск не было никакого понятия, что делать. Оставалось одно: разбудить бабушку и спросить напрямую. Но после того, как одеяло было откинуто, перед Фриск предстала страшная картина. Лицо бабушки оказалось неподвижным и синеватым, кожа натянутой, губы белыми, а глаза запавшими. Она больше не была похожа на себя. А потом в лицо Фриск ударил запах мочи и фекалий, от которого захотелось закричать и отшатнуться. И реакция была соответствующей: выбежать из комнаты и захлопнуть за собой дверь. Этого было мало. Одеяло, под котором Фриск пришлось укрыться, обнимая себя, никак не могло ни защитить, ни унять дрожь и плач. Что это было? Почему бабушка теперь так выглядит? Даже во время тошноты вид у Фриск был гораздо лучше. А этот запах… Стыдно вспомнить, но однажды, во время болезни с животом, добежать до туалета не вышло, так что случилась неприятность. Неужели у бабушки тоже? Но почему тогда она стала фиолетовой… И неподвижной?.. Вдруг Фриск прошиб холод. Что, если она была не просто больна? Что, если… Нет. Нет. Пришлось немного приподнять одеяло, чтобы выглянуть наружу и вперить взгляд в дверь. Этого не может быть. Только не бабушка. Только не в таком состоянии. Этого просто не может быть. Но что, если? Нужно было проверить. Этого совсем не хотелось, но проверить нужно. Потому что это бабушка. Если она серьёзно больна, нужно позвонить врачу и рассказать, как она выглядит, чтобы ей выписали правильное лекарство. А если она не просто больна… Это самое страшное из того, с чем Фриск когда-либо пришлось столкнуться. И оно происходит именно сейчас, потому что Фриск знает, что ждёт там, за дверью. Хуже прошёл только путь в бабушкину комнату. С этим не мог сравниться даже поход к маме, когда выяснилось, что у неё уже есть другой ребёнок. Затошнило. Идти не хотелось, но пришлось. С не меньшим усилием нужно было открыть дверь и заглянуть в комнату. От запаха Фриск чуть не вырвало — спас только запах ткани полосатого свитера на сгибе локтя, поднесённого к лицу. Он немного помог. У Фриск даже появились силы подойти к кровати поближе и набраться сил перед тем, как взглянуть на то, что там лежит, и осторожно коснуться его пальцем. Но зрелище всё равно было ужасным. На ощупь бабушкина щека была холодной и твёрдой. И бабушка больше не дышала. У них никогда не было домашних животных, и это был первый раз, когда Фриск пришлось столкнуться со смертью, но даже сейчас было понятно, что это именно она. И от этого осознания хотелось разрыдаться на месте, прямо тут, прямо в этой позе, когда согнутый локоть прижат к самому лицу в попытке защититься от запаха. Лишь сейчас Фриск пришлось узнать: оказывается, при смерти люди становятся фиолетовыми, их губы белеют… И они могут мочиться и испражняться. Мертвецы, которых показывали по телевизору, выглядели не так. Они всегда были бледными и окоченевшими, но чистыми, за исключением крови на них, если это был сюжет об убийстве. Бабушке не нравилось, что Фриск смотрит такое, и она всегда переключала канал. И вот сейчас она стала одной из них, но выглядела она гораздо хуже. Хотелось надеяться, что она не страдала, когда умирала. А может, она выглядела так из-за того, что ей было плохо и больно? Но даже убитые на экране люди не выглядели... так. Может, их просто делали красивее? Лишь бабушкины волосы остались прежними на вид и ощупь, и пальцы Фриск провели по ним с небывалой осторожностью. У Фриск не было ни малейшего понятия, что делать. Если человек болеет, то ему либо дают лекарство, либо вызывают врача. Но кому звонить, если человек умер? Скорой помощи? Это был единственный номер, который получалось вспомнить. Но что там скажут? Бабушки не стало. Этого не хотелось признавать. Хотелось, чтобы бабушка не была фиолетовой, белой и окоченевшей, и чтобы от неё не пахло плохо. Бабушка не должна была умереть. Она должна была проснуться, стать прежней и приготовить завтрак, как обычно. Но сейчас только и оставалось, что гладить бабушку по голове и плакать. Куда идти теперь? Бабушка так и не узнала о том дне, когда Фриск вздумалось взять письмо и отправиться в дом к маме. Она никогда не говорила, куда идти, если с ней что-нибудь случится. Неужели придётся вернуться к маме? Но Фриск этого не хотелось. Потому что мама… Родила ещё ребёнка — милую маленькую девочку, которая носила платьица. А Фриск не хотелось быть ни мальчиком, ни девочкой. Кроме того, прохожие иногда говорили, что у Фриск странный вкус в одежде… Она даже ни разу не появилась, чтобы навестить старшего ребёнка, а встретила мужчину, завела другого, и была счастлива. Так куда же Фриск пойти? Дети в сказках всегда уходили в лес или в горы, если родители не хотели их видеть. А потом они находили золото или кого-то, кто заменял им семью, а может, находили и то, и другое. Фриск в эти сказки никогда особо не верилось. Но это куда более лучший вариант, чем возвращаться к маме, которая решила завести ребёнка получше, не так ли? А гора вполне имелась, и, как полагается, лес имелся тоже. И это — гора Эботт. Её легко можно было бы увидеть из окна, и скрыть её могли лишь шторы. Бабушка говорила, что там очень красиво, но пока у тебя не будет опыта в пеших походах, тебе туда нельзя. Но даже опытным путешественникам нельзя было сворачивать с тропинок. Там уже происходили несчастные случаи, которые заканчивались травмами, но люди продолжали ходить туда. Потом всего в нескольких минутах езды оттуда открылся горнолыжный курорт, и поток людей на Эботт стал гораздо меньше. Значит, там сейчас никого нет, да? И если пойти туда, то никто больше уже не найдёт. И не заберёт к маме. Это не сказка, но лучше, чем реальность. — Я иду на гору Эботт, — послышался сдавленный голос Фриск. — Я люблю тебя, бабушка. Бабушка оставалась неподвижной, фиолетовой и мёртвой. И комната осталась позади.

***

Нет, если подумать, кора совсем не похожа на лицо бабушки, даже когда та была при жизни. Фриск сердито вытирает глаза, смахивая слёзы, которые продолжали подступать. Слёзы уже выплаканы, разве нет? Бабушки не стало. Она не вернётся, сколько бы слёз не пришлось пролить. Кроме того, от влаги на глазах в темноте видеть ещё труднее, поэтому плакать никак нельзя. Впрочем, уже сейчас ничего не видно. В начале пути Фриск казалось, что сможет добраться сюда до захода солнца, и полюбоваться закатом с вершины. Но сейчас даже тропинка скрылась в темноте. Что там вообще? Неизвестно. На мгновение Фриск одолевает неуверенность, но это чувство исчезает, стоит только расправить плечи. Уже давно всё решено: Фриск доберётся до вершины, и у Фриск получится. Кому вообще нужны эти тропинки? Слухи про это место существуют, просто чтобы отпугивать детей… (Таких как Фриск. Это маленький ребёнок. Ребёнок, которому страшно и холодно. Ребёнок, у которого умерла бабушка. Ребёнок, который хочет остановиться, но не может). Идти всё труднее и труднее. Не только из-за темноты, но и потому, что поверхность под ногами стала очень крутой, и из неё отовсюду торчат камни. Теперь Фриск больше карабкается, чем идёт. А над головоой появляются звёзды одна за другой. Никогда раньше Фриск ещё не доводилось видеть столько звёзд. Дома они вместе с бабушкой смотрели на ночное небо, но видели только самые яркие из них. Найти все созвездия было непросто. Но сейчас небо похоже на то, какими оно предстаёт на картинках книг или экранов телевизора: сотни, тысячи звёзд, которых с каждой минутой становится больше и больше… Вид настолько красивый, что на мгновение Фриск забывает обо всём и спотыкается обо что-то на неровной поверхности. И это последнее, что Фриск успевает осознать. Сначала цепляются ноги, даже не ясно, обо что, и Фриск инстинктивно тянет руки, чтобы смягчить удар. Но удара нет. Фриск тонет во тьме более глубокой, чем та, что была в лесу. Тело кажется невесомым, низ и верх меняются местами… Фриск кажется, что в глазах ещё отражаются эти прекрасные звёзды, но разглядеть их больше не получается. В ушах свистит ветер, руки и ноги беспомощно болтаются, подчиняясь неизвестной силе… Чувствуется запах сладкого. Потом боль. Такая сильная боль. И наконец — темнота.