5. Отель.

Всегда в человеке боролись горечь одиночества и унизительное угождение. И уж если человек обречен на душевное отшельничество, не лучше ли ему страдать гордо и надменно? К чему раболепие и страх? К чему все люди, ведь едва они подарят счастье, то это будут только надежды, которые в конечном счёте рухнут. Чосон и Хангук были словно чем-то совершенным в гармонии, но затем грубо отсечённым и поделённым пополам – в две крайности. Один чувствовал, что весь огромный мир – это он, а внешние обстоятельства – не более, чем слабые ветра, не способные сдвинуть горы, как те, с которых вышли его предки. Другой испытывал стыд собственной никчёмности, но так привык к этому, что уже и не возникает у него вопросов о том, почему он так безволен и боязлив. И гнало его по свету, точно пёрышко. Оба ненавидели друг друга. Различия слишком существенны для понимания, как маленькая трещина есть на деле огромная пропасть в никуда. Но мгла тревожит душу, волнует, зазывает своим таинственным пением. И оба они ощущали, как их манило друг к другу, ибо они противоположности. Пучина молчит, не говорит лишнего, или гудит, но не то. В этой неопределённости и есть её зов. Тело боится погибнуть, разум теряется. Кажется, ещё немного, и будешь поглощён ею безвозвратно. КНДР и РК были мрачными пропастями друг для друга. Ночь. Отель, где их бы никто не узнал. Большая кровать расправлена и северный кореец лежал на ней, грел одеяла и тянул дым из трубки. Едкая, горькая субстанция входила внутрь, в самую его суть, выходила влажным кисло-сладким паром, отдавала железом из-за рта. Заболели зубы, и он отложил колбу на прикроватную тумбу. Из душа, весь душистый и сладкий, в бархатном красном халате, вышел южанин. Он заметил курево и недовольно цокнул. Северу было на это всё равно. Он поднялся, раскрывая из одеял своё аккуратное тело. Хангуку оно нравилось, он и сам бы хотел выглядеть так, но генетика брала своё, и если уж нельзя быть тонкотелой призрачной фантазией, то лучше захватывать внимание и пространство сочными формами. РК ощущал в себе плоть, в нём кипели молоко и кровь, всё, чтобы тело дышало жизнью. Во что бы то ни стало – выжить и продолжить род. Предки Чосона не знали нужды в изнурительном труде, и уж в какой-то момент они стали терять свою телесность в шелках, музыке, письме и ароматах, точно роскошь источила их. – Куришь... – Хангук подошёл ближе к кровати. Он осмотрел до боли знакомую хрупкую спину брата. Плато было скрыто под хлопковой светлой майкой. Ему нетерпелось содрать её, как хищник сдирает кожу с жертвы, обножая её плоть. – Да, – ответил безразлично Чосон. Дурманящий дым выплетал мысли в странные кружева, отдаляя от действительности. Ему казалось, что брат где-то там, далеко. Наступило молчание. РК не хотел поучать младшего. Говорить им не о чём. Всё равно не поймут друг друга, только поругаются. КНДР медленно двинулся по кровати, лёг на бок, чтобы краем глаза посмотреть на капиталиста. Может, пытался хотя бы немного понять, что тот думает. Без слов. Только движения и взгляд. От прямого контакта Хангук смутился, в сердце стало тревожно, а губы неловко улыбнулись. Он не торопился наступать. Чего-то в этом всём не хватало. – Ты сегодня другой, – отметил КНДР, нарушив наконец-то молчание. Дело в том, что Хангук с самого начала показал свою нужду в нём, и их сношения были инициативой Юга. РК просил, а КНДР отвергал, хотя это по итогу ничего не значило. Южный кореец будто смирился с тем, что его нельзя просто любить, но ведь он желает ласки, как любое другое тёплое существо. И теперь он хотел, чтобы эта глыба льда – Чосон, хоть раз бы взглянула с нежностью. Он всё же желал утолить свой любовный голод. – Не важно, – быть отвергнутым тяжело, каждый раз тяжело на сердце, и РК это знал. Он думал, что в спальне сила за ним, и в первое время, когда голод по брату был сильным, настолько, что и не разберёшь вкуса, так и было. Тупое, телесное удовольствие. А теперь он ощущал беспомощность перед слабым физически Севером. Вроде, и привычно, что тебя ненавидят и презирают, а всё равно неприятно. Он вновь оглядел это маленькое тело. – Боишься травы? – сказал КНДР, как бы в шутку, но почувствовал, что это было брошено мимо, и из-за этих слов они стали так далеко, будто на разных континентах. Нет, ещё дальше. РК вздохнул и посмотрел в сторону. Как тонка и чувствительна бывает душа. Чосон не понимал, почему Хангук вдруг так опечален. Будь КНДР отдан сам в гарем, его бы научили заглядывать в чужие мысли, объяснили бы язык тоски, скуки и одиночества. Но в гареме он был только наследный принц, и понимать должны были его. – Ничего, — РК сел на кровать. Он вновь взглянул на КНДР, который уже сидел у изголовья и с удивлением смотрел на старшего брата. Едва ли северянин понимал, что творится у Юга. В своей наивности и ограниченности Чосон был неприступен к чужой боли. Хангук слышал, что незнание и глупость – это тьма, порок, но сейчас верил обратному – невинность и чистота непознания – это лучезарный, кристальный свет далёких горных пик. Он залез на кровать, оказался прямо над Чосоном, схватил хрупкие плечи того, хотя северокореец никуда не вырывался, и жадно поцеловал. Знал, что развращает того, но не мог остановиться. Всё хотелось ему вкусить эти тонкие губы, потому что они врата к неизведанному, недоступному раю. Хангук приспустил лямки майки с плеч на руки, потянул ткань вниз, собирая у талии, оголяя грудь и соски. Он стал уцеловывать у шеи, под подбородком, спускаясь, оставляя языком мокрую дорожку, дышал туда, вызывая дрожь у Севера. Руками южанин провёл по рёбрам брата, спускаясь вниз, к талии, где собралась майка, залез под ткани и стал трогать живот. КНДР оборванно вздохнул, испытывая прикосновения к животу, ибо это была такая же зона уязвимости, как и шея. РК оглаживал там, а шершавым языком лизал под горлом. Затем он оцеловал ключицы и плечи, покусывая где-то тонкую кожу, а пальцы его шалили со вставшими сосками Чосона, который уже возбудился и не знал, куда себя деть. Хангук трогал его, исследовал, будто ещё не знаком с этим телом, пытался разгадать его. – А-ах, – КНДР простонал, когда Южная Корея потянул губами его сосок. Север попытался отпрянуть, боясь ощущений, но его только спустили вниз, в кровать. Хангук взял младшего за колени и раздвинул тому ноги, усаживаясь ближе. Чосон тяжело дышал, сквозь трусы был виден его стояк. РК поднял руки по бёдрам к ягодицам, огляживая их. Затем сдвинул трусы младшего в сторону(в бок), чтобы те не мешали, высвобождая член Чосона, раздвинул также ягодицы, открывая его дырку. КНДР замер, а затем ощутил два пальца, входившие внутрь. Южная Корея стал растягивать того, другой рукой намочил свой вставший член субстанцией, возникшей из головки. Когда дырка северокорейца стала податливее, южанин приставил свой агрегат к ней. КНДР, чувствуя у своего колечка чужую головку, прикрыл глаза, но всё равно почувствовал, как его дырка принимает чужой орган. Руки РК поднялись к тазу и талии. Пальцы всё так же беспокоили живот, ибо Хангук знал, как Чосон чувствителен там. РК толкнулся, растягивая КНДР. Затем снова и снова, вызывая у младшего чувство заполненности, тревожа внутренние стенки кишки. Расстягивал его внизу, затем припал губами к груди, к соскам и стал выдавливать сладкие стоны Севера, дрожавшего от ощущений и сексуального напряжения. Хангук стал двигаться быстрее и резче, он лёг на Чосона, даже немного придавливая того к кровати. КНДР пытался держать стоны, то не мог, ведь резкие толчки РК выпускали их. Его ноги, раздвинутые в сторону, дрожали, сам он не находил себе места. Хангук припал вновь к губам Чосона, втягивая того в страстный поцелуй, а сам заводил в полную длину, заставляя младшего принимать его всего. Чосон не мог сосредоточиться на поцелуе, когда в него так входили, он прервал его сладостным вздохом и стоном. Глаза северного корейца слезились, а он тонул в ощущениях. Хангук глядел на это, знал, что это его рук дело. Раньше его брала гордость, а сейчас он испытывал стыд за совращение. В аонце концов они излились, вместе, резонируясь друг с другом, точно один организм. Чосон тяжело дышал, от оргазма у него кружилась голова. Хангук прижался к брату, обнимая его, также дыша. Вот поднимается грудь Севера, РК думает, что обладает этим телом, хотя бы в пределах спальни, что вот здесь его владения. Власть. И вина. – Прости, – Южная Корея прошептал. – О чём это ты? – Север не понимал. КНДР тянуло в сон. – Нет, ничего, — РК прижался к нему сильнее, хоть оба были потные. КНДР заметил шёлковый, ярко алый халат, и это напомнило ему королевское одеяние его отца. Их отца. Он бы разозлился, но был выбит из сил, поэтому просто прикрыл глаза и уснул.