Вернутся к фанфику
Come back to me
15 декабря 2025, 21:15 Когда первые лучи монтанского солнца пробились сквозь неплотные занавески спальни Ганнибала, озаряя беспорядок на кровати — скомканные простыни, сброшенный на пол халат, — он проснулся. Инстинктивно пошарил рукой по постели, будто ища человека рядом. Он перевернулся на спину, полностью обнаженный, еще ощущая фантомное тепло Уилла: окно было открыто, как будто он ушел всего пару минут назад, и занавески подлетали на ветру. У него болело все тело, но боль была приятной, ноющей в мышцах, она напоминала о том, что прошло, оставив след.
Он глубоко вздохнул, чтобы подольше задержать в легких запах полуночного любовника, чувствуя легкий дискомфорт между ягодиц, однако улыбнулся: он будет носить следы Уилла с гордостью, до чего явно не довел бы с другими людьми. Он не спешил вставать, размышляя о природе правильности своих поступков — стоило ли дать ему себя, чтобы привязать крепче? Вместо редких моментов самобичевания Ганнибал впервые за долгое время позволил себе погрузиться в послевкусие пережитого. Он хорошо запомнил дикие стоны Уилла, их совместное хриплое дыхание, яростные толчки, каждое движение, каждый всплеск эмоций. Ганнибал был слишком поглощен чувствами к Уиллу и начинал беспокоиться, что его собственные чувства сильнее, чем Грэма к нему — а они, безусловно, есть. Он ощущал его отчаяние, его борьбу со стыдом и необъяснимым влечением, а также общепринятыми правилами. В мире Уилла такие отношения — раковая опухоль, а Ганнибал появился в его жизни как радиационное облако и отравил все живое. Он приготовился годами взращивать у него принятие себя и своей ориентации, но был приятно удивлен, что план осуществился так рано. Вместо легкого замешательства Ганнибал постарался принять это с тем чувством, будто все произошло так, как он задумал.
Хотя он все еще ничтожно мало знал Уилла. Это наверняка образованный, эмоциональный, чувственный человек… И все эти качества так грубо подавлены его семейством. Вот, где настоящая опухоль. Если Ганнибал хочет настоящего Уилла, он должен запастись терпением и выбить мужчину из-под влияния его отца.
Но пока у него уже была небольшая победа не только над телом, но и частичкой души, и он немедленно претендовал на глубочайшее проникновение в самую суть человека. Однако же, идиллическое утреннее погружение в мечты и цели пришлось прервать. Реальность требовала своего, и реальность имела имя: Алана.
Мысли Ганнибала переключились на нее, когда он поднялся. То, что случилось ночью, должно вспоминаться ночью, а он в этом плане крайне строг. Алана ценный актив, его верный секретарь, надежная помощница и, в конце концов, леди, и ее благополучие, а главное — ее психологическая стабильность, были важны. Такая непредсказуемая выходка Уилла могла подорвать ее доверие, покой и нарушить привычный уклад их жизни на ранчо. После подобного вторжения она определенно заслужила отдых.
Ганнибал принял душ. Привел себя в порядок, потому что даже в самый ленивый день он должен выглядеть безупречно. Особенно, если он собирается преподнести женщине извинения. В зеркале, однако, отражались засосы Уилла: он не пытался сделать их незаметными, нарочно оставляя следы на самых видных участках, потому что это принесло ему удовлетворенное чувство совершенной мести, и Ганнибал позволил себе маленькую ухмылку. Что ж, пусть так.
Обычно в восемь утра Алана еще спала, но, спустившись на кухню, он обнаружил ее, уже сидевшую за столом с чашкой кофе. Она выглядела растерянной, когда посмотрела на мужчину, хотя до этого она чем-то занималась на ноутбуке и еще могла абстрагироваться. Невольно у него закралась мысль, не слишком ли громко они стонали ночью.
— Доброе утро, Алана, — произнес Ганнибал мягким и сочувствующим тоном, полностью лишенным какой-либо иронии. В ответ она быстро улыбнулась.
Возможно, ей не потребуется слишком много времени, чтобы забыть ситуацию, не говоря уже про Уилла. Ганнибал подумал, что мог бы сварить кофе и себе, извинившись мимоходом, но это было бы не только не вежливо, но и дало Алане понять, что ее чувства — пустое место.
Он сел напротив нее, будто мать, собирающаяся поведать дочери все тайны интимной жизни.
— Я хотел бы принести свои извинения за вчерашний инцидент. Уилл… он, к сожалению, имеет привычку действовать крайне импульсивно, когда находится в состоянии стресса. И он, очевидно, был очень взволнован земельным вопросом.
Он замолк, наблюдая за реакцией Аланы, но та лишь хмуро ухмыльнулась: разумеется, она не дура, чтобы не понять, зачем действительно Уилл пришел к нему ночью, когда это стало понятно еще тогда. В их доме только она думала о работе и во время бодрствования, и во время сна. Она сомневалась, что Уилл не мог уснуть, переживая из-за родника в Блэквуд-Вэлли. Алана сделала глоток с таким видом, что Ганнибал мгновенно уловил в нем снисходительность, и простодушно ответила:
— Он меня напугал.
— Он был не в себе, моя дорогая Алана, — пояснил Ганнибал. Он протянул руку через стол и утешающе, вежливо накрыл ее руку. — Я уверен, он глубоко сожалеет о своем поведении. У меня нет оснований считать его злым человеком. Вспомнить только, как яростно он защищал твою честь на родео.
Он чуть прищурился, льстя ей, и умело перевел акцент на Уилла как на несдержанную, дикую силу, которую нужно простить и понять, но от которой нужно и дистанцироваться, потому что ее невозможно контролировать.
— Ты потрясена, и я тебя понимаю, — продолжил, пока она недоверчиво смотрела на него. — Думаю, тебе пойдет на пользу небольшой отпуск.
Алана нахмурилась, удивленная внезапным заявлением.
— Отпуск? Вы ведь в курсе, что вся эта заваруха с Даттонами и «Бета Энтерпрайзис» не будет ждать?
— Я сам займусь этим, не переживай.
Он, наконец, убрал свою руку и встал, незаметно оскалившись от боли в пояснице. Воспользовавшись возможностью повернуться к ней спиной, Ганнибал взял кофейную чашку с подставки.
— Хочу, чтобы ты поехала в город и развлеклась. Монтана — прекрасное место, но иногда оно кусает. Позволь себе забыть о нем на несколько дней.
Она, видимо, верит, что отдых поможет с продуктивностью. Предложение было сделано с такой заботой, что Алана не могла возразить. Это не звучало как приказ, скорее напоминая заботливую рекомендацию, от которой невозможно отказаться, не чувствуя себя неблагодарной. В глубине души Ганнибал понимал, что временная изоляция Аланы даст ему свободу действий. Во-первых, позволит ей восстановиться, не задавать лишних вопросов и не попасть в очередную неловкую ситуацию. Во-вторых, предоставит ему возможность более глубоко погрузиться в ситуацию с Уиллом, не опасаясь ее присутствия. Она получит отдых, а он — поле для своих фигур.
— Хорошо… полагаю, это хорошая идея, — наконец слегка кивнула Алана, — спасибо, доктор.
— Хорошо, — повторил он с безупречной улыбкой. Глаза Аланы неосторожно скользнули по его шее.
— Кажется, у вас сыпь. У меня тоже поначалу была аллергия на все подряд. Вы не заболели?
— Заболел, — задумчиво произнес он, загадочно посмотрев в окно, где его ковбои выводили лошадей. — Душевный недуг, конвертирующийся в физическое состояние.
***
Жизнь на Йеллоустоун всегда кипела в изматывающем ритме, не терпящем выходных. Работы с каждым сезоном меньше не становится, даже напротив, — осенняя пора наступала стремительно, и подготовка к ней шла полным ходом. И большая часть обязанностей легла Уиллу на плечи. Нужно было перегнать стада на новые пастбища, проверить ограждения, запастись кормом, обзвонить ветеринаров — каждая минута на счету. У Уилла нет времени понежиться в постели, размышляя над тем, что между ними с Ганнибалом произошло, — он находился в самом центре вихря хлопот, проводя дни в седле, а ночи — в коротком, беспокойном сне, наполненном фантомными ощущениями и образами. Однако теперь его обволакивал не вечный шум барака, к которому он так привык, а тишина дома. Каждое утро, пробуждаясь от тяжелых снов, Уилл чувствовал себя выпотрошенным. У него оставалось время только на работу. Физическая усталость знакома и даже желанна, потому что она хоть как-то заглушала внутренние сомнения. Она была простой и понятной, она делала больно телу, и Уилл знал, как это исправить, потому что выучил каждое ее проявление. Но не душевная боль, которая редко приближалась так близко к выходу из его головы: Уилл держал эту боль в цинковом гробу, в нескольких футах под землей, ведь причин для нее было не особенно много. По крайней мере, до появления этого столичного пижона. Он плохо на него влияет. Отголоски прикосновений Ганнибала, его шепот, его стоны, его присутствие даже во снах — это влияло на него, посылало правдоподобные видения, и Уилл нередко просыпался с натянутыми трусами. Неконтролируемая страсть неожиданно вырывалась наружу, и он боялся не справиться с ней. Потому что Ганнибал ничего от нее не потеряет, если оступится, но если оступится Уилл, он потеряет все. Неужели Лектер этого не понимает? Стыд обжигал, как будто у него лопались вены, но под ним тлело что-то другое — странное, пугающее влечение, которое он не мог ни понять, ни подавить. Да и не собирался. Он позволил ритму жизни идти своим чередом. Время обычно показывало, к чему это приводит. Хотя он очень старался не бояться, не думать, что совершил ошибку, что Лектер обманул его. Ганнибал вернулся к своей основной деятельности сразу, как Алана покинула Блу-Ридж-Гров. Погруженный в свои летние каникулы, он помнил, что являлся не только владельцем ранчо, но и хирургом в клинике Гранд-Хэйли. Его график был неплотным, оставляя много свободного времени. Он принимал пациентов, занимался административными делами, вел переговоры с поставщиками и, вероятно, продолжал свою подковерную игру против «Бета Энтерпрайзис». Их миры, которые на короткий миг так опасно пересеклись в его спальне, снова разошлись. Казалось, надолго. Ганнибал не хотел, чтобы Уилл думал, будто он отстранился, получив желаемое. Напротив, он искал повод увидеться, поговорить. У них не было времени даже пересечься где-нибудь, будучи связанными работой. Ганнибал оказался в открытом плавании, погруженный в практику и финансовые дела без помощи Аланы, а Уилл — в тяжелый труд на ранчо. Однако именно физическое расстояние и занятость дали Уиллу то, чего ему так не хватало: возможность подумать над произошедшим. Иногда удавалось выкроить моменты спокойствия: когда он ехал по бескрайним полям, когда пересчитывал скот под мерцающими звездами, когда чистил конюшни в одиночестве — его разум снова и снова возвращался к Ганнибалу, находил мелочи, которые неизбежно напоминали о нем. Он так плотно засел в его голове, что это вызывало бессильную ярость: очевидно, единственный способ избавиться от Ганнибала — обезглавить себя. Он долго и мучительно размышлял над своими чувствами, когда оставался один. Над той невыпущенной злобой, которая привела его к окну Ганнибала. Над пошлыми просьбами и вздохами, обернувшимися новым витком их извращенной игры. И над тем странным, пугающим чувством привязанности, которое он гнал прочь. Которое и было-то не особо привязанностью, просто… чем-то очень на нее похожим. И с ним плохо, но и без него невозможно. Ганнибал вскрывал в нем существование вещей, которые Уилл в себе не подозревал, но они были. Его уязвлял тот факт, что кто-то сторонний видит его так ясно, когда он годами выстраивал барьеры. Годами! — все для того, чтобы они рухнули за одну ночь! Каждый раз, когда он вспоминал поцелуи Ганнибала, его ласковые слова, по телу пробегала дрожь. Жуткая, но приятная. Это были слова, которые никто никогда не говорил ему так, как мог Ганнибал. Слова, проникавшие глубоко под кожу, затрагивая что-то древнее, давно погребенное в его душе. А может, никогда и не рождавшееся? Что с ним сделал этот человек? Уилл чувствовал себя пойманным. Он получил свободу в виде земли, но потерял ее в виде своего внутреннего покоя. Цена оказалась выше, чем он мог заплатить, и опасался, как бы не стоило брать в долг… Он не особо рвался уравнять шансы на взаимную уязвимость, нет. Вернее, не совсем… Он хотел знать, чем Ганнибал занимается. Не вообще, а конкретно в какую-то минуту… Вечером, допустим, перед сном. Почему его руки так приятно пахнут? Что он для этого делает? Как он сидит, когда расслаблен? А куда девает ноги, когда увлечен книгой, сидя на диване?.. Когда готовит свои потрясающие блюда, откуда берет рецепты? Кто учил его готовить? Почему он так мало смеется, неужели стесняется своих очаровательных морщинок? Но, стоило ему об этом задуматься, то тут же гнал прочь навязчивые мысли. Уилл не понимал, что это значит для него. Он был неотесанным человеком земли, привыкшим к простым истинам и ясным границам, к материальным вещам. Ганнибал же был бездной, извращенным гением, который не только размыл все границы, но и показал Уиллу, что у него самого есть темные, неизведанные глубины, о которых он и не подозревал. И он гнался за чем-то эфемерным, таким непонятным Уиллу. Как далеки их миры! У них же нет ничего общего… Дни перетекали в ночи, наполненные тяжелой работой и мучительными размышлениями. Уилл застрял между двумя мирами: привычной, понятной, но теперь кажущейся тесной реальностью Йеллоустоун, и новым, пугающим, но невероятно притягательным измерением, открытым Ганнибалом. Он не знал, куда это заведет в итоге, но уже осознавал, что был изменен навсегда. И он верил, что вернется, чтобы снова разобраться в непонятках, потому что только Ганнибал готов был его слушать, только он готов был предложить решение, только он его понимал. С наступлением осени воздух вдруг стал резким, пропитанным запахом гнилой листвы и приближающихся морозов. Поля окрасились в багрянец и золото, и над Монтаной повисло особое, меланхоличное спокойствие. За эти дни Уилл не сделал ни одного шага в сторону Блу-Ридж-Гров, погруженный в каторжный труд. Возможно, Ганнибал и вовсе его не узнает: он похож на человека, который никогда в жизни не бывал в приличном обществе. Но наконец, когда выдалось свободное время, он не выдержал и не стал ждать, несмотря на то, что выспаться хотелось довольно сильно. Вечером, когда солнце уже село, а ковбои бездельничали и курили, Уилл направился к Блу-Ридж-Гров. На этот раз он почти бежал, зная, что возвращается в логово, куда, возможно, возвращаться не стоило, но иначе быть не могло. Иначе бессмысленно. Возможно, его спасение именно там. Возможно, ему нужно убедиться, что они еще… Что Ганнибал не исчез. Дом Лектера встретил его непривычной тишиной. Во дворе не было ни одного наемного ковбоя, но идеальный порядок и пустующие загоны настораживали. Казалось, что хозяин и вовсе продал ранчо и уехал обратно в Нью-Йорк. Эта мысль… угнетала. Посеяла тоску и внезапную тревогу, и вот уже Уилл думал, как отправится в Нью-Йорк за ним, чтобы хорошенько врезать… Он подошел к парадной двери и после секундного колебания впервые постучал. Это был маленький, но значительный жест, намек на дистанцию, на то, что он больше не вторгнется как вор или насильник. Если откроет Алана, она наверняка оценит это, однако вряд ли кто-то услышит его в большом доме, так что ему придется либо ждать, либо войти. Или уйти домой и не морочить себе голову. Но дверь открылась пугающе быстро, и к счастью — то был Ганнибал, а не Алана. Одетый в элегантный, но повседневный костюм, который тут же захотелось подпортить. Неуместная шмотка. В его глазах не мелькнуло ни тени удивления, только счастливое подтверждение ожиданий. Он не ожидал, но был рад увидеть его. — Уилл, — произнес ласково и слегка наклонил голову, осматривая его, и этот взгляд заменил объятие. — Проходи. Он отступил в сторону, приглашая. Уилл перешел порог, улавливая непривычную пустоту и тишину дома, а сам почувствовал себя раненым волком, вынужденным прийти за помощью к людям. Он сразу понял, что эта тишина из-за отсутствия Аланы. Дом несправедливо пуст, лишен ее духа, который хоть как-то уравновешивал подавляющую ауру Ганнибала. Здесь недоставало… улыбок, смеха, веселья. В доме жили, но он не жил. — Алана в городе, мы с тобой одни, — произнес Ганнибал, словно читая его мысли. Они прошли в гостиную. Грэм не садился, стоял посреди комнаты в грязных сапогах, а его взгляд блуждал по роскошной мебели, по картинам на стенах. Оленьим рогам. По портьерам из камчатной ткани, открывающим вид на пастбища. Надо бы что-то сказать… он ведь нередко думал над фразами, но теперь, оказавшись перед ним, Уилл и вовсе разучился разговаривать. — Тебя долго не было, — заметил Ганнибал осторожно. Невысказанное «Это не из-за произошедшего между нами?» повисло в воздухе. Потому что, конечно, именно из-за этого. Уилл встретился с ним взглядом из-под шляпы. Его лицо было усталым, но в глазах горела новая решимость, смешанная с болезненным смирением. — Осенью много… дел. Ганнибал удовлетворенно кивнул и скрестил руки в замок, прямой, как прут. — Я получил землю. Она моя. Но… это не вкус победы. Я даже там не бываю. — Победа — это сложное понятие, Уилл. Иногда она требует жертв. И открывает новые пути, о которых ты и не подозревал. Он сделал паузу. — Я никогда не хотел этой жертвы. И путей никаких не хотел открывать. Ты поставил меня перед фактом. Тебе надо вскрыть все, что ты видишь, потому что хочешь знать, что внутри этого существа. Глаза Ганнибала изучающе пробежались по строгому силуэту Уилла. Они поссорятся, если продолжат. Часть его хотела сказать что-то провокационное, но другая часть ценила компанию Уилла гораздо больше, чем было развито его эго, самолюбие и чувство превосходства. — Ты голоден? Я приготовил ужин. Присоединяйся ко мне. Мука — садиться за стол в одиночку, — продолжил Ганнибал, не проигнорировав его, но оставив высказывание на потом. Он прошел мимо Уилла на кухню, ожидая, что он пойдет следом. На идеально чистой столешнице стояло несколько простых блюд, а на плите, под легким покрывалом, ждали горячие оладьи. Он как знал, что Грэм придет именно в этот день. Запах свежей выпечки, масла и сладкой, тающей ванили наполнил кухню. Уилл вздрогнул. Его любимое блюдо, его личная, сокровенная слабость. Ганнибал готовил их такими похожими на оладьи из детства Уилла! Он сел за стол под знающим взглядом Ганнибала. Лектер налил ему кофе, затем сам сел напротив, наблюдая. — Я хотел убедиться, что ты получишь то, что ты желаешь. Это не все, чего ты можешь добиться, чтобы стать свободным. Уилл нервно взял вилку. Сначала Ганнибал подал свинину со сладким соусом и веточкой розмарина. Мясо было ароматным, красиво сервированным, прямо как из фильма. Он пришел к нему не за едой, но лучше сделать вид, что за ней, потому что никто не хотел думать, что случится при ином раскладе. Он поднял глаза на Ганнибала, впервые без утайки посмотрев на него. — Ты можешь предложить мне больше? — спросил Уилл с плохо скрываемым ехидством. В отражении ножа блеснуло отражение бокала рядом. Он пустовал, но Ганнибал торопился его заполнить. — Все, что угодно. — Откуда ты знаешь, что мне нужно? — Все на поверхности. Ты хорошо потрудился, чтобы выстроить форты, однако забыл кое-что на той стороне. Нарочно ли… Он налил Уиллу вино: накануне Ганнибал пополнил бар, вытащив из погреба несколько бутылок. Сегодня это красное. Воцарилась религиозная тишина. Уилл угрюмо елозил вилкой, не поднимая голову. Теперь, когда он был здесь, он не понимал, по чему он так сильно тосковал. Ганнибал не изменился, не стал странным, чужим. Затем он подцепил один оладушек. Медленно поднес ко рту, ожидая насмешки или же какого-то тонкого комментария его нетерпеливости, но Ганнибал слегка склонил голову, довольно блестнув глазами в свете кухонных ламп. Уилл откусил. Вкус, как и тогда, был идеален — нежный, насыщенный медовый, напоминающий о далеком детстве, о роскошной беззаботности. Это вкус дома, вкус заботы, который Уилл не ощущал уже очень давно как следует. По крайней мере, не вкус той заботы, которую проявлял отец. И то, что этот вкус исходил от Ганнибала, человека, который так безжалостно расшатал его мир, немного нервировало. — Вкусно? — искренне спросил Ганнибал, мягким, почти ласковым голосом. В нем тепло, которое Уилл так отчаянно искал и которого так боялся. Он лишь кивнул, его рот был полон. Он не мог говорить. Ему стало стыдно за эту слабость, за то, как легко он поддался его простой манипуляции. Или… может, стоит перестать видеть манипуляции во всем? — Я готовил оладьи каждый день, ожидая, что ты можешь прийти, — признался Ганнибал. Это трогательно, но чересчур. — Сегодня, к несчастью, я слегка отчаялся и сделал меньше, чем мог бы, чтобы не расходовать продукты. Уилл продолжил есть, пытаясь сосредоточиться на вкусе, заглушить шум в голове. Когда он доел, Ганнибал отставил свою чашку кофе. Он встал, чтобы долить и ему. Уилл ощутил, как колышется воздух, как накаляется все его тело от какой-то нервозности. — Ты хочешь поговорить? — миролюбиво спросил Ганнибал. — Я… не знаю, — ответил Грэм. Он повернулся на стуле, чтобы встретиться с Ганнибалом. В его глазах читались замешательство и невысказанная мольба. Немая просьба помочь разобраться. — Ты сделал со мной что-то. Ганнибал наклонил голову, наблюдая, как льется кофе. — Я ничего не делал с тобой, Уилл. Я только помог тебе открыть глаза на жизнь, которой ты жил. Он медленно, но смело сделал шаг ближе, его рука медленно поднялась и легла на затылок Уилла. — Меня она успокаивала. До тебя я не задумывался, как все сложно, и это было легко. — Ты — дикий. Ты — опасный. Ты — собственник. Ты хотел, Уилл. И ты взял. Так, как ты поступаешь со всем, что хочешь подчинить. И это прекрасно. Ты опасен, но в тебе нет жестокости. Потому что ты добрейший на свете человек, которого ковали годами Даттоны, чтобы ты подходил под их стандарты. И я хочу сдернуть эту неправдоподобную обертку. Уилл напряг плечи. — То, что мы сделали… это неправильно, — прошептал он угрюмо, почти отвращенно. — Я… я мужчина! — Правильно то, что приносит тебе удовлетворение, Уилл, — ответил Ганнибал почти гипнотически. Его пальцы продолжали нежно ласкать кудри на затылке Уилла. — Правильно то, что позволяет тебе быть собой. Ганнибал медленно наклонился, его лицо приблизилось к лицу Уилла. Он был так близко, что Уилл чувствовал его дыхание, слышал его сердцебиение. Он собирался отпрянуть, но не сделал этого. — Ты не одинок, — прошептал Ганнибал вкрадчиво. — Не тогда, когда ты со мной. Останься со мной. Он осторожно глянул на Уилла, ища отрицание, и наклонился ближе, едва ощутимо коснувшись его каменных губ. От него исходил почти физический жар. Обещание Ганнибала — приглашение прыгнуть в бездну вместе. Уилл, парализованный, чувствовал, как он медленно, но верно разрушает его последние защиты, затягивая в свой мир. Туда, где он не спрячется, чтобы побыть наедине. Поцелуй Ганнибал не углублял, позволяя Уиллу самому решить — оттолкнуть или принять. И Уилл решил сделать еще одну ошибку. В нем что-то надломилось. Отцовские учения, правила и предрассудки, действие которых осталось на Йеллоустоун, забылись в одночасье. Он рванулся к нему, сомкнув руки вокруг чужой талии, притягивая его ближе с почти болезненной силой. Ганнибал чуть не упал. Губы Уилла с жадностью впились в ответ, требуя, беря, ища подтверждения того, что сказанное было правдой, что его новооткрытые желания реальны. Что Лектер не соврал. Ганнибал ответил на каждый порыв, хотя и хмурился, когда щетина Уилла ерзала по его лицу. Жаждущее тело податливо изгибалось, руки обхватывали Уилла, притягивая его ближе. В пылу жара, когда их тела сплетались, а дыхание сбивалось, Уилл метался. Временами, короткое, но острое сомнение пронзало его: он всегда считал, что может любить только женщин. Вся его жизнь, его представления о себе, мужественность — все было основано на этом. Женщины были его миром, правильным миром! И теперь он хотел Ганнибала. Он хотел Ганнибала. Его острого ума, его бездонной души, его способности видеть Уилла насквозь и принимать его дикость. Он хотел все, что Ганнибал мог ему дать — знания, понимание, абсолютную, болезненную близость, которая была так страшна и так притягательна. Он хотел его заботу, эту странную, изощренную заботу, которая проявлялась в каждом действии по отношению к нему. И он хотел все, что он мог у него забрать. Спокойствие, контроль, непоколебимость. Уилл хотел увидеть Ганнибала таким же разорванным, таким же потерянным, каким чувствовал себя сам. Это было желание мести, но мести, сплетенной с невероятным вожделением. Иногда Уилл отрывался от поцелуя, его глаза широко распахивались, в них читались паника и замешательство. Он смотрел на Ганнибала, на его безупречное лицо, на эти глаза, которые так спокойно, так знающе смотрели на него в ответ, и Уилл чувствовал, как его рассудок покидает его, что он вот-вот сорвется и сбежит. Если отец узнает об их развлечениях, он его убьет. Правда, убьет. Уилл не мог допустить. Он сделает это с ними быстрее. Ганнибал не давал ему времени на сомнения. Он целовал его снова, глубоко, жадно, втаскивая обратно в безумный вихрь. Его руки блуждали по телу Уилла, лаская сквозь слои одежды, прижимая, не оставляя ни малейшего шанса к отступлению. Он позволял Уиллу чувствовать всю глубину его желания, всю его дикость, и тем самым затягивал еще глубже. Дальше. Без пути назад. Уилл больше не боролся. Он хотел Ганнибала. Сейчас. Со всеми его сложностями, со всей его опасностью. И в этот момент, в объятиях Ганнибала, под давлением чужих губ, он понимал, что между ними не просто страсть, а глубокое, необратимое изменение его самого. Он был готов идти за Ганнибалом в бездну, потому что только там он, возможно, мог найти свою истинную сущность. В самый разгар слияния, когда Уилл, казалось, полностью растворился в объятиях, Лектер внезапно, с присущей ему точностью и контролем, отстранился. Не резко, не отталкивающе, а плавно, давая Уиллу возможность опереться на что-то твердое. Позади оказалась массивная дубовая столешница, и Уилл инстинктивно уперся в нее руками. Его дыхание стало прерывистым, а глаза намыленными: ноги неожиданно ослабли. Он не сразу осознал, почему Ганнибал прервался, и это новое замешательство усилило его желание. Ганнибал с грацией опустился перед Уиллом на колени. И тот ошеломленно смотрел вниз. Лектер поднял голову. Его глаза исказило пошлое выражение — смесь предвкушения, глубокой нежности и жажды. Это было нечто, что Уилл видел лишь мельком, нечто, что принадлежало только Ганнибалу. Его взгляд медленно, почти ласково, скользнул по бедрам Уилла, задержался на ремне. Тонкие бледные пальцы, словно произведения искусства, легли на пряжку ремня Уилла. Это была большая, массивная бляшка, яркая и потертая, на которой изображался оседланный бык — тот самый приз, который Уилл выиграл на родео. Ганнибал провел по ней большим пальцем, любуясь, словно рассматривая драгоценность. В этом жесте было нечто большее, чем просто восхищение. — Ты победитель, мой ковбой, — прошептал Ганнибал низким и бархатным, нежным до дрожи голосом, который заставил Уилла вздрогнуть и инстинктивно податься в тепло ладони бедром. Он медленно, с почти ритуальной тщательностью, расстегнул ремень, затем пуговицу на джинсах. Каждое движение было выверенным, осознанным, исполненным нежности и предвкушения. Ткань джинсов начала сползать вниз вместе с бельем, обнажая член Уилла. Ганнибал не снял брюки полностью: он оголил ровно необходимую часть — лишь то, что было нужно для следующего шага. Небольшой, но толстый член, немедленно возбудившийся от эмоционального пика Уилла. Он наклонился ближе. Грэм ощутил его дыхание, горячее и влажное, на чувствительной коже. Ганнибал медленно, с наслаждением, облизал его, размазывая предэякулят по всему языку в необходимости попробовать полностью — весь и сразу. Уилл уязвленно застонал, впиваясь пальцами в столешницу, и не посмел отвернуться. Гладкий и влажный язык Ганнибала двигался медленно, исследуя головку, скрытую за плотью, обволакивая мокрый кончик, вызывая дрожь по всему телу Уилла. Он чувствовал, как его тело отзывается на каждое действие Ганнибала, как жар распространяется по венам, а бедра инстинктивно двигаются навстречу, в горячую тесноту его рта. Ганнибал не позволял себе отстраниться ни на мгновение. Он продолжал погружаться с наслаждением, его губы и язык работали с ревностным мастерством, извлекая каждый стон, каждую реакцию из Уилла. Он заглотил член до основания, пытаясь взять побольше, и уткнулся носом в грубые волосы на лобке. Грэм согнулся, бездумно схватив его за волосы, и задышал громко и протяжно. Он отстранил Ганнибала: от его языка до члена протянулась нить слюны, смешанной с белой густой спермы. Он поднял глаза вверх, на ковбоя, и его голос, низкий, хриплый от желания, прошептал прямо на кожу Уилла: — Я скучал… Уилл… Слова, произнесенные с такой откровенной тоской и нежностью, поразили его. Это было нечто, чего Уилл не ожидал от него, человека, который казался выше любых человеческих слабостей. Но эта откровенность, эта уязвимость, эта чистая, невысказанная жажда лишь усиливали власть Ганнибала над ним, затягивая Уилла в тьму, из которой не было возврата. Он был пленен, полностью и бесповоротно, и этот акт оказался лишь продолжением его падения. Он стиснул зубы, взбеленился и поднял его вверх за волосы, а другой рукой схватил за руку. Ганнибал, опьяненный им, вздрогнул. Он вызвал волну эмоций, слишком мощную, чтобы ее сдержать. В этот момент, стоя на грани, Уилл не мог больше выносить медленный, мучительный танец контроля. С утробным рычанием Уилл поднял его с колен. Ганнибал подался навстречу внезапной агрессии без настоящей злости. Прежде чем он успел хоть что-то произнести, Уилл толкнул его на столешницу. Массивная дубовая поверхность застонала под его весом. Раздался оглушительный звон и грохот, эхом пронесшийся в ушах, когда оставшаяся на столешнице посуда — тарелки, чашки, вилки — соскользнула на пол. Осколки разлетелись по кухне. Запах кофе и выпечки смешался с острым запахом свежего беспорядка и усиливающегося возбуждения. Ганнибал нетерпеливо лежал на столешнице, пока его взгляд был прикован к Уиллу. В глазах не виднелось ни боли, ни испуга, лишь изумление, быстро сменяющееся на ту же самую, давно знакомую искру глубокой, хищной похоти. Уилл не терял ни секунды, как будто у них оставалось всего пара минут. С лихорадочной скоростью он сдернул с Ганнибала брюки. Они слетели на пол, и наполовину обнаженный Лектер расстегнул пуговицы рубашки, открывая грудь. Безжалостно, почти насильственно, Уилл раздвинул его ноги, раскрывая для себя. Его бешеный вид, прикованный к Ганнибалу, будоражил, а дыхание стало тяжелым, как будто он вдыхал лишь углекислый газ. С отчаянным, почти болезненным желанием, Уилл плюнул на ладонь, не церемонясь, распределил влагу по члену и слегка подразнил вход. Одернув руку, он с трудом проник в него. Безжалостно и грубо. Ганнибал глухо вскрикнул. Он не ждал, не ласкал, не готовил. Акт животной потребности, которую он больше не мог сдерживать. Ему и самому стало почти больно от этого, и Уилл закинул сильные, тренированные ноги застонавшего Ганнибала себе на плечи, поднимая его бедра и обеспечивая максимально глубокое проникновение. Лектер издал глубокий, протяжный звук, который был похож на рычание, и его тело выгнулось под Уиллом. Пальцы, до этого лежавшие на столешнице, впились в нее, чтобы удержаться. Его глаза были широко распахнуты, в них читалась смесь боли и экстаза, и он смотрел на Уилла: они обменивались безумным, всепоглощающим восторгом. Мгновенное проникновение чуть не заставило Грэма немедленно кончить или разрыдаться. Он подождал немного, привыкая к тесноте, и впился ногтями в ноги Ганнибала. Затем, когда понял, что оргазм не захлестнет в ту же секунду, начал двигаться, быстро и не щадя. Кухня наполнилась тяжелым дыханием, шлепками кожи о кожу и звонкими стонами. Уилл был пойман в этот водоворот, и он не хотел, чтобы он когда-либо заканчивался. Он владел Ганнибалом, полностью, бесповоротно, перестраивал внутри него все. Ритм стал неистовым, почти неконтролируемым. Уилл двигался с яростной, небывалой силой, его тело работало на пределе, ведомое единственной целью — захватить, поглотить, стереть все границы между ними. Кухня звенела от шлепков тел, от их прерывистого дыхания, от стука Ганнибала о столешницу. Когда Уилл думал, что достиг пика своей дикости, Ганнибал, лежащий под ним, с ногами, закинутыми на плечи Уилла, откинул голову назад. Из его горла вырвались не стоны наслаждения или боли, а ругательства. Не в адрес Уилла, не мольбы о пощаде. Грубые, отрывистые слова, брошенные в пустоту, слова, полные неистовой, почти отчаянной страсти. — Возьми меня… полностью. Я твой, — хрипло выдохнул Ганнибал: глухим, искаженным от наслаждения голосом. Его пальцы, до этого впивавшиеся в столешницу, теперь сжались в кулаки, затем раскрылись и вцепились в волосы Уилла, притягивая его голову ниже. — Не щади меня, мой ковбой. Будь… будь всеобъемлющим… жадным, жестоким… да-а, таким, каким ты привык… Каждое слово было подкреплено толчком, ударом, призывом к самой глубинной, самой темной части душ. Он довел Ганнибала до края, чтобы он не просьбой, а требованием, приказом, вырвавшимся из самого нутра, принуждал продолжить. Он побуждал Уилла двигаться быстрее, сильнее, и он следовал: бедра втрахивали его в самую столешницу. Он жаждал, чтобы Уилл взял все, чтобы не оставил ни капли, ни одного уголка нетронутым. Грэм услышал его, и в голове что-то щелкнуло. Тонкая грань между страстью и болью, между любовью и ненавистью, между контролем и подчинением стерлась окончательно. Он больше не был ни ковбоем, ни человеком, ни сыном. Он был инстинктом, оголенным нервом. Вселенной. С почти безумным рыком Уилл вжал Ганнибала в столешницу с такой силой, что, казалось, дуб треснет. Он ускорился перед тем, как кончить. Его толчки стали более мощными, более глубокими, более безжалостными. Он не просто брал; он поглощал, уничтожал. Он толкался в Ганнибала всем телом, стремясь стереть его, забрать себе все, что мог, и дать ему все, что мог в этом яростном акте обладания. Обезумевший от ощущений, Ганнибал позволил себе раствориться и издал протяжный, глубокий стон. Его тело выгнулось дугой, ладони впились в Уилла, пальцы на ногах поджались. Он уже кончал. — Блять, Уилл… Он почувствовал, как Ганнибал сжимается вокруг его члена, как его тело содрогается. С последним толчком Уилл захрипел, едва не теряя сознание, сжал его ноги, поднимая половину тела Ганнибала, только чтобы до последней капли заполнить его своей спермой. Лектер кончил на живот, едва прикоснувшись к себе. Он чуть не рухнул на Ганнибала, тяжело дыша открытым ртом. Доктор лежал под ним — потный, дрожащий, но абсолютно расслабленный, опустошенный, сытый. Придя в себя, Уилл тяжело вздохнул. — Твою мать. Он с трудом отпрянул и закрыл лицо руками. — Ганнибал, твою мать…Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!