Часть 55 — «Высшая цель»

Юрия Некрасова задержали по совокупности обстоятельств — за его именем по его личному признанию всё же указано нападение на Николая Хорошева семнадцатого июня, а также укрывательство человека, находящегося в губернском розыске. Проведя в камере временной изоляции полтора дня, он был готов разговаривать со следствием. Сотрудники смотрели на юношу довольно благосклонно. Марк тоже не был извергом, чтобы просто так томить Юру в изоляторе, но получение его личного дела и наведение справок для полноценного допроса тоже требовало времени. Утром двадцать четвертого июня Юрий уже сидел в кабинете допроса. Его темные волосы струились волнами по лбу, закрывая глаза отросшей челкой. Только кончик носа выглядывал из-под неё. Марк первые пару минут молчал, смотрел на Некрасова, пронизанный крепким чувством ностальгии, знакомым, томящим. Домоправитель, а следовательно, и его дети не были Марку чужими. Он прекрасно знал Юру с самого его рождения. Прошло четыре года с их последней встречи, и Вебер думал, что перед ним сидит совершенно другой человек, что ничего не осталось от того круглолицего сивого мальчишки, таскающего дрова и с охотой помогающего старшим товарищам зимой, во время расчистки снега. Но чем дальше он всматривался в него, тем больше он понимал, что это действительно не тот Юра, которого он помнит. Теперь это взрослый юноша, невероятно сильно похожий на своего отца, однажды ушедший из дома, и сейчас, верно, жалеющий об этом. Юрий тоже молчал, осознанно глядя в стол. Марк, подперев висок пальцем и наклонив голову так, что челка плавно скатилась на половину лица «занавесом», заговорил: — Расскажи мне про Сеченова. Всё, что ты про него знаешь и помнишь. — Мы с ним дружили с первого курса. — Юра прокашлялся, складывая руки на столе, — Он всегда мне казался душевным, но негативные черты у него тоже были. Например, он был очень конфликтным. К этому пришлось то, что кроме меня у него не было друзей, все его гнобили, в том числе и из-за шрама. Сергей ввязывался в драки, провоцировал, защищался таким образом. И с учителями у него были плохие отношения. Только в конце второго курса у него появился… друг? — Юра поднял голову, хмурясь, — Капитан баржи, который прикрывал его, всегда поддерживал. Мы не тренировались у него, но он учил Сергея, словно вцепился в него. На последнем курсе у капитана случился конфликт с директором, он ушел, и баржа пропала. Совместно с этим Сергей совсем расклеился, ругался со всеми подряд. В один момент он совершил что-то, за что был пойман речной полицией. После этого его отчислили. — Он был привязан к этому капитану? — Уточнил Марк. — Не знаю, он доверял ему, говорил, что капитана предали, не дали ему того, что обещали. — В чем была причина драки с полицией? — Некрасов только качнул плечами, — Ты не знаешь? — Я не участвовал в ней. Я знаю о ней по факту, после ухода Сергея, я пошел к директору. Он расценил моё любопытство, как оскорбление вышестоящего по званию. Вебер выдохнул отрешенно: — Чем-нибудь ещё Сеченов прославился? — У него были достаточно радикальные взгляды… — Неуверенно ответил Юрий, — Причем, его позицию я стал слышать на абсолютно случайные фразы. Нам читали лекции по российскому праву, истории — он мог вставить что-то провокационное, конечно, не озвучивал это громко, шепотом, мне. На лекции про деятельность Петра Великого, он на моменте, когда в семьсот двадцать первом году Россия стала империей, шутил, что мы свернули не туда именно тогда… Наверное, мне не стоило это сейчас говорить. Юрий опустил голову, стыдясь, что выдал всё, что мог, про друга, который доверял ему, но Марк мгновенно успокоил, по-своему: — Твой товарищ совершил преступление, и если ты расскажешь всё, что знаешь, то мы сможем четче составить приговор. Или он мнения, что ему закон не писан? Сделал — отвечай. У нас сейчас не тридцатые, статья за критику власти есть, но она не применяется в практике. — Он стал называть полицейских ментами. — Неохотно говорил Юра, — Не знаю, но чем больше он общался с тем капитаном, тем больше он обретал в своей речи подобную лексику. Мне обидно, если это действительно так, и Сергей поддался на влияние. — С другой стороны, это неудивительно. — Подхватил Марк, — Ты сам говорил, что его гнобили. Неуверенность в себе, замкнутость — то, что могло сделать его ведомым, провоцировать на импульсивные, ненужные поступки, и просто загубить себе жизнь. Я уже долго и часто работаю с такими кадрами — сначала поддаются на чужое влияние за высшей целью, они все идут примерно по одному сценарию, за редким исключением. Наконец, выждав паузу, Юрий с тревогой спросил: — Что будет со мной? — Год колонии для несовершеннолетних, это максимум. — Заключил Марк. — Укрывательство, это не так страшно, как может показаться, но отпечаток на биографии, конечно, останется… Некрасов опустил голову, но молчал, словно внутри смирялся с указанной ему участью. Через несколько мгновений Марк, исчерпав весь свой интерес, поднялся и взял бумаги со стола, но тут же его окликнул Юра: — Марк Константинович, можно перед тем, как меня осудят, я увижусь с семьёй? Я хочу перед ними извиниться. Вебер обратил к юноше ни в коем случае не презренный, но холодный взгляд. Он вздохнул сочувственно, видя раскаяние и простую детскую надежду в глазах Юрия, и кивнул: — Увидишься. Только прошу, — Марк склонил голову, — не делай из всего трагедию. Через год ты воссоединишься с ними, если не встанешь на опасный путь. Марк ушел из кабинета. Юрий снова опустил голову, как будто так она перестанет меньше болеть, а в груди перестанет изнывать чувство вины, накопившееся за столько лет, но сильнейшими усилиями подавлявшееся. Теперь всё вырвалось, и Юра не знал куда себя деть. Он желал бы провалиться под землю, но не мог. Вернувшись в кабинет, Марк стал оформлять рапорт по допросу, но никак не мог отделаться от гнетущего чувства. В непривычной манере в его голове пульсацией, в такт сердечному ритму, отпечатывались его собственные слова, о молодых людях, избирающих путь, как им кажется, наименьшего сопротивления, что потом оборачивается для них худшим сценарием их жизни. И Марк видел в своей фразе печальную статистику. Как ведомы дети, и какими взрослыми они становятся. После они воспитывают таких же детей, и так поколениями, пока кто-то из этого подверженного рода не встретит правильного человека. Но, к большому сожалению, проще встретить того, кто снова воспользуется и выбросит, а человек может потерять светлое будущее, а может, и жизнь. В кабинет вошли Зайцев и Юровский. Ян сразу обратился к стеллажу с документами, а Александр прошел к Марку. Убедившись, что друг готов к разговору, Александр встал над его столом и спросил: — Я рассказывал тебе про Анну? — Какую Анну? — Удивился Марк, воспрянув. — Понятно, — активизировался Зайцев, выдвинул стул и, сев рядом, подал Веберу личное дело, — это девушка, которую ранили у вашего дома. Два дня назад пришла её приемная мать и опознала её. Анна Корфу, нападающих она не помнила и, видимо, потеряла с того периода память ввиду шока, но она сказала нам про Хорошева. Про неё он писал в своём журнале. После сорванного венчания с ним, Анна сбежала из дома, так и оказалась в Красном Селе, видимо. Марк с отягощенным видом смотрел на лучшего друга. Его хватила мысль. Он опустил руку в карман брюк и, ухватив пальцами подвеску, вытащил на свет ожерелье с металлическим цветком и ангелом. Александр мгновенно вспомнил — именно такой принесла Анне мать. — Откуда это у тебя? — Похоже, Анна отдала его дочке Полины перед тем, как на неё напали. — Фиалка… это что-то значит? Ян отложил связку документов в сторону, подойдя к столу, он посмотрел на подвеску и сходу ответил: — В христианстве означает смирение. — Эти слова стали трамплином к некоторым размышлениям, — Дочку твоей служанки же Аня зовут? Думаю, девушка вкладывала в этот жест особые смыслы. А такую подвеску я в церковной лавке видел не так давно. — Какая судьба теперь ждет её? — Спросил Марк. — Будет жить в специальном учреждении при церкви, рядом с близкими. Для неё это будет лучшим вариантом. — Отозвался Зайцев и, меланхолично вздыхая, отвернулся. На душе у Марка томилось много чувств, но первостепенное из них — чувство ответственности. Постоянно сталкиваясь с трудностями профессии, только в определенные моменты приходит осознание, насколько много вещей может зависеть от твоих решений, слов, поступков. Это вводило в оцепенение, но только тогда Марк чувствовал себя нужным. То, что может обрушиться на него в любой момент — слава или, напротив, позор, обязанности или расслабленность, нужно быть готовым ко всему. Ему не нужно объяснять или привыкать к волчьим условиям работы, но это именно то, что могло вернуть его к жизни — понимание, что он при деле, и на нем всё ещё никто не поставил крест. Не списал его, не сделал из него что-то жалкое и ничтожное. Только так Марк мог поверить в себя. Им предстояло ещё много работы, и то, что произошло за последний месяц, стало началом ещё одного большого пути, который они могут пройти вместе. Если это позволит судьба.

***

Марк почти не верил в понятие судьбы, но он четко понимал разницу, когда судьба становится чередой сложившихся обстоятельств — тогда, когда можно отследить причину, что было сделано не так. В этом состоит суть его работы. Когда же дело касается его семьи, всего того, что случилось с его близкими, ему не виделось это чередой — это была трагичная, очень плохая судьба, в один момент скинувшая на его голову и голову его младшего брата уйму испытаний. Такие же испытания проходили отец и мать, и теперь их примером дети видели, что не всё в жизни можно контролировать. Марк усвоил это условие с детства, Владимир — только пытался усвоить. На Красносельском кладбище росли тонкие, изогнутые березы, своими узловатыми ветками касающиеся низких оградок и крестов, заботливо поглаживая их, словно желая утешить. Солнце спряталось за серо-голубыми облаками, и лишь белым пятном просачивалось сквозь их плотный барьер. Кислотно-синие тучи надвигались со стороны города, поднимался колючий, холодный ветер. Но на кладбище, расположившемся в окружении леса, это было не сильно ощутимо. Крест с именем Константина Ивановича стоял ровно, возвышаясь над небольшим участком почти в самом центре кладбища. Марк, взяв с постамента старые, увядшие цветы, положил на их место новые, яркие и ещё напитанные жизнью розы. Одна чуть отклонилась с памятника, утягивая за собой вторую, но Марк задвинул их глубже. Проведя рукой по основанию креста, Вебер продолжительно выдохнул. Его лицо, как всегда, не отражало никаких эмоций, но глаза были пропитаны гнетущей тяжестью и болью. Его плеча коснулась рука Владимира. Младший стоял рядом, мрачно глядя на памятник и переводя на брата ласковый, насколько было возможно, взгляд. Марк обернулся к Владимиру, с тоской сжимая губы и щурясь. Понурив голову и снова отвернувшись к кресту, Марк удрученно сказал: — Извини, что оставил тебя тогда. Владимир стесненно вздохнул, тоже опустился на согнутых ногах рядом и, приобнимая брата, ответил: — Я уже сто раз говорил, что тебе не нужно за это извиняться. — Я чувствую, что тебе в тот момент больше всего нужен был кто-то близкий рядом. Такое ощущение, будто всё, что случилось, можно было бы избежать, если бы я был с вами. — Ты опять за своё. — Вздохнул Владимир с сочувствием, — Ты не можешь предсказать всё на свете! Что случилось, то случилось, по-моему, ты мне так говорил в детстве, а? А теперь сам не хочешь жить по этому принципу. — Просто кажется, словно ответственность — это перманентное состояние, но я не могу с ним ужиться. — Он поднялся на ноги и отошел к калитке, Владимир поспешил за ним. — Я не верю, что ты можешь бояться ответственности. Ты самый ответственный человек после родителей в моей жизни. Я никогда не сомневался в доверии к тебе, и другие люди тоже. Ты всем нужен, оттого, может, тебя коробит? — Незаменимых не бывает. — Отозвался Марк и прошел от участка в сторону. — Но бывают люди, которых саблей не сломать и поездом не задавить. — Громко сказал Владимир вдогонку, так серьёзно и отчаянно, что Марк застыл и ошеломленно взглянул на брата, — Сколько бы не приходилось на их жизнь, эти люди всё равно находят способ восстановить своё честное имя. И таких людей чаще всего и давят, стараются убедить их в своей слабости, чтобы убедиться в своей силе, как абсолюте, но сами нападавшие, по сути, ничего не стоят. Марк смотрел на Владимира, и внутри его стоял кол, вот-вот достигнувший сердце, но остановившийся в паре сантиметров. Во взгляде его читалась тревога — минутная слабость не была для него чем-то естественным, ведь он предпочитал выносить всё, превозмогая любые чувства и эмоции. — Когда ты уехал, мне было тяжело, но тебе что, легче? — Владимир медленно подходил к брату, — Ты тоже был ребенком, что потерял своих родителей. Я жил тот год и верил, что я всё-таки не один. Старшего брата же я не терял. Вытащив руку из кармана, Владимир разжал кулак и протянул её Марку. С тяготой на сердце, Марк смотрел на брата несколько секунд, чувствуя в сложившейся ситуации уместность подобных размышлений — с другой стороны, его переполняла надежда и сила, когда речь заходила про самые крепкие отношения в его жизни — семейные. Ему приходили на ум слова отца: «Твоя семья — твоя главное достояние» — и Веберы гордились своей семьей, скрепляя её каждым днём, проведенным вместе. Вскорости они вернулись домой. Дождь начинал мелко окроплять крыши, дороги, плечи пиджаков и верхушки зонтов. Рабочие выносили со двора мусор, слуги ставили новую раму на окно в чердаке. Дом полнился жизнью, что всегда было самой приятной частью. Войдя в прихожую, они сразу столкнулись с Егором Феликсовичем. Домоправитель поприветствовал молодых людей и тут же сообщил: — Мы с Лёшкой чердак разбирали, думали, там только наши вещи, а нашли сундук какой-то. Подумали, может, ваше? Марк с удивлением глянул на домоправителя, Владимир рьяно открещивался от владения подобным. Они прошли на второй этаж, к кабинету Марка, где у дверей действительно стоял небольшой сундук, примерно размером с обувную коробку. Братья смотрели на него с подозрением, пока Владимир, которого распирало от любопытства, не ухватился за крышку. Она быстро поддалась ему — сундук даже не был заперт на ключ. Вниманию молодых людей представился красный палантиновый шарф, а под ним — немереное количество различных бумаг. Сев рядом, Марк присмотрелся. Все они исписаны мелким, узнаваемым почерком отца. Документы пестрили чертежами, планами, рисунками, здесь были как личные записи, так и правильно заполненные акты с министерской печатью. — Ничего себе, — изумился Владимир, — это же папы, зачем он спрятал это тут? Промолчав, Марк снял сверху все бумаги, сложил их ровной стопкой на ковре. Под всеми ними лежала картонная папка, перетянутая тесьмой и прошитая банковской нитью. На самом верху титульного листа было написано: Дело №409, — расследование в отношении деятельности террористической группировки радикального характера «Graniitti», главный следователь — Вебер К. И.

Конец Третьей Части.