7. Фантом

В диспетчерской — тишина. Та, которая не просто отсутствие шума, а будто отсутствие кого-то. Панели горят ровно. Пульты — в порядке. Эфир — чист. И только в графике нет одной позывной точки. «401-й...Мобиус...» — Где он? — тихо спросил Локи у старшего смены. — Не твой уровень допуска, Локи. — отрезал тот, не отрываясь от планшета. — Работай по протоколу. Больше не настаивал. Локи знал, как это работает: ты можешь знать частоты, коды, маршруты... но не можешь знать, где человек, если система решила, что ты не той категории доступа. Но это не мешало ему приходить. Каждую смену. Как часы. Он садился на своё место, ставил кружку на край пульта — ту самую, с которой в последний раз смеялся. Он входил в эфир. Он вёл рейсы. Он говорил тем же голосом, которым говорил с ним. Он искал. Иногда ловил себя на том, что вслушивается в частотные шумы, будто где-то — там — снова прозвучит: «Локи. Я тут. Я всё ещё лечу» Но частоты молчали. Он не спрашивал больше. Он не писал рапортов. Он просто делал то, что должен. Но каждый раз, когда в эфире звучал другой голос, в нём было раздражение. Не потому что плохо. Потому что — не он. Смены шли. День. Второй. Неделя. Иногда в перерывах он смотрел на полосу, и казалось... тень. Будто кто-то стоит. Смотрит....Но нет. Это были просто огни, фантом на сетчатке. Как эхо. Как человек, которого слишком долго слушал и не может забыть. — Локи, ты в порядке? — спросила коллега. — Да, — ответил он, не оборачиваясь. — Просто слушаю. Потому что он ещё не разучился надеяться. И не позволял себе верить в худшее. Он всё ещё выходил в смену. Всё ещё ставил кружку на пульт. Всё ещё — оставался на связи. Даже если слышал только себя. Локи сидел за пультом, будто врос в кресло. Руки на панели, глаза в экран. Всё по инструкции. Но внутри — не инструкция. Внутри — гул. Он вспоминал, как говорил: «Курс 227. Не теряй высоту. Только мой голос…» И не мог понять: это было правильно? Или это было последнее, что могло добить? «Я с тобой. — вспоминал он. — А может, именно поэтому Мобиус не вышел?» Он прокручивал всё снова. Каждую фразу. Каждую свою запятую. Слово «шторм» ведь звучало раньше. Он знал, что фронт надвигается. Он видел падение давления. Он чувствовал, как это может кончиться. «И всё равно повёл... идиот» Он хотел быть рядом. Хотел помочь. Но может быть… Всё, что он сделал — это загнал Мобиуса в ловушку? «Я диспетчер. Я не имел права ошибаться. А он — мне поверил. Он влетел в чёртов ад по моим координатам» И теперь молчание. Никаких частот. Никакого 401-го. Только фраза в голове, которую он сам придумал, сам вложил в уста Мобиуса: «Ты боишься свободы… и влюбляешься в пилота» Он закрыл глаза, сцепив пальцы у губ. «Может, он понял? Что всё это было ошибкой. Молодой диспетчер, который внезапно стал чем-то большим. Слишком юный. Слишком живой. Слишком держащий голосом, но не опытом. А он — чуть не погиб... Из-за меня... И, может быть, он просто не хочет больше слышать этот голос. Не из злости. А потому что… не может. Потому что слишком близко к смерти, слишком опасно к чувствам, и слишком неуместно для взрослого мужчины, который понял, что спутал влюблённость со спасением» Локи молчал. Губы сжались в тонкую линию. Глаза — в монитор. «Он не придёт. Не потому что мёртв. А потому что понял, что я его чуть не убил» Голова гудела от напряжения, пальцы мерзли на клавишах, в ушах — только ровный, безликий шум связи. Без шуток. Без перегрузки. Без дыхания, которое он узнавал бы даже сквозь шторм. «Хватит!» Это слово врезалось внутрь. Локи сел ровнее. Провёл ладонью по лицу, будто мог стереть с себя остатки чужого взгляда, чужого прикосновения, которого даже не было. «Ты идиот. Ты же знал, что не в сказке работаешь. Что здесь всё всерьёз. Самолёты. Люди. Ответственность. А ты, как последний романтичный дурак из любительского романа написанного на скорую руку, сидишь и ждёшь, как будто голос — это признание. Как будто это значит хоть что-то...» Он провёл рукой по экрану, проверил частоты. Обычные. Рейсы, схемы, запросы. Никто не сбивается с курса, никто не теряет двигатели. Все живы. Все летят. А он… всё ещё ждёт. «Соберись. У тебя работа. Ты диспетчер, а не лирический персонаж, которому простят всё на свете. У тебя смена. Ответственность. Полёты. Ты не можешь сидеть здесь и ждать призрака на линии... Не можешь» Он вздохнул, глубоко. До самой диафрагмы. Почувствовал, как воздух входит, выходит — и ничего не меняется. Но всё равно сказал себе: — Всё. Возвращаемся к реальности. Он начал говорить в эфир. Чётко. Сухо. Профессионально. Не потому, что стало легче. А потому, что так надо. Потому что Локи был не влюблённым мальчиком. А диспетчером. И на сегодня — это единственное, кем он может быть. Он смотрел в потолок уже третий день. Белый. Мерцающий. С вентиляцией, которая гудит, будто летит... Вот только не он. «Чёрт» Он снова попытался встать — и снова получил по мозгам: больно, резко, будто кто-то гвоздь в висок вогнал. Врачи говорили, что это нормально. Ушиб. Микроконтузия. Дать организму прийти в себя. «Да я уже пришёл. Тело — не проблема. Проблема — не знать, где он!» Он слышал голос. Прокручивал в голове: «Только не молчите. Только не теряйте высоту» А потом связь прервалась. Он думал — упал. А оказался — за решёткой из протоколов, диагнозов, и «не положено». — Дайте мне его номер, — сказал он на второй день. — Я должен просто… — Не в Вашей компетенции, — сказали ему. — Я его чуть не угробил. Он вёл меня вслепую! — Мы не передаём личные данные. Даже при желании. — Да у Вас сердца нету что ли, мать вашу?! — Не положено. «Чёрт» Он не знал, где Локи. Не знал, как он. Не знал, остался ли тот на смене, или его отстранили. Не знал — простил ли. Он даже не знал, помнит ли он его голос так же отчётливо, как он — его. — Я просто хочу сказать ему, что жив. — Он знает, — бросила медсестра. — Он же диспетчер. Он следит за списками. Он видел, что Вы приземлились. «Он видел, что я выжил. Но не слышал, что я живой...А разница — огромная» «Плевать, что говорят врачи. Плевать, что не положено. Всё равно отпустят, рано или поздно... И не на рейс — не сразу. Сначала — в башню» Потому что там он оставил не просто навигацию. Там он оставил кого-то, кто вернул его с неба. И теперь он должен вернуть его — с земли. «Такую идиотскую ситуацию даже в самом тупом бульварном романе не напишут. Не зайти сразу же в башню после посадки, это же нужно было додуматься...» Он сидел на койке, с капельницей в одной руке и датчиками на висках, и всерьёз размышлял, как бы выкинуть всё это к чёрту, сбежать через окно и доехать до башни на попутках. Хотя бы для того, чтобы сказать: «Я не исчез. Меня просто заперли, как дурака, в палате со смотровым окном и толстыми стенами... словно я летаю не на “боинге”, а на собственной невменяемости» Он же просто хотел вернуться. Показать, что цел. Сказать пару фраз, может, купить ему ту сгущёнку, о которой говорил. Пошутить. Посидеть рядом. Увидеть, как он смотрит в экран — так сосредоточенно, будто спасает вселенную. И, может быть, впервые сказать не в микрофон, а в лицо: «Ты был рядом. Ты меня вытащил» Но вместо этого — уже который день глухие стены и безэмоциональное «Не положено». Медкарта. Бессмысленные “отлежки”. И тишина. «Ну почему лежать здесь и добровольно-принудительно лечиться здесь — "положенно", а узнать каких-то десять несчастных цифр номера — "неположенно"?» А он ведь знает. Он чувствует. Локи — наверняка ждёт. Смотрит в эфир. Вслушивается в тишину. А потом тишина длится слишком долго — и начинается яд. Начинаются мысли: «Он, наверное, думает, что я просто ушёл. Без слов. Без благодарности. Без смысла. Что ему привиделось всё. Что он ошибся в человеке» И Мобиус от этой мысли злится так, что едва не вырывает капельницу. «Нет. Ты не ошибся. Ты просто не знал, что меня закрыли в этом цирке, как пациента, а не как пилота. Я вернусь. Я объясню. Даже если придётся прорываться через все эти ваши “не положено”» И в груди — упрямое, взрослое, человеческое: «Потому что если ты ждал — я приду. Потому что если ты верил — я скажу: не зря»