Дом у края мира.Новое начало

Первый свет пробивается сквозь трещину в оконном стекле фургона. Ханма уже проснулась — сидит на корточках у двери, закуривая, но не затягивается. Дым растворяется в тишине. Внутри неё — не облегчение. Ни мира, ни войны. Просто... чужой покой. Позади на покрывале спит Тетта. Слегка нахмуренная даже во сне. Раненое плечо перевязано — бинты впитали кровь, но не насквозь. Тепло её дыхания улавливается в холодном воздухе. Живая. Рядом. И это хуже, чем боль. Ханма встаёт. Делает два шага к ней. И снова замирает. Тетта открывает глаза. Секунда — и взгляд ясный. Она садится медленно, сдерживая гримасу боли. Ханма — напротив неё, прислоняется к холодной стене фургона. Они обе молчат. — Ты не убежала, — наконец говорит Тетта, глядя куда-то в пол. — И ты не выгнала, — отвечает Ханма, голос усталый, но ровный. Пауза. В ней — почти всё, что хочется сказать. Но нельзя. Или страшно. — Знаешь, я проснулась и подумала, что всё это была ошибка, — тихо произносит Киссаки, не глядя в глаза. — А я — что наконец что-то случилось по-настоящему. — И что теперь? — взгляд в упор. Серьёзный. Почти пугающий. — Теперь мы можем или притвориться, что это был просто выброс адреналина... или перестать врать. Тетта долго молчит. Потом встаёт. Медленно подходит к Ханме. Встаёт ближе, чем положено. Смотрит прямо, почти не мигая. — Я умею врать. Это моя профессия. Но рядом с тобой — я, чёрт возьми, устала от этой маски. И вдруг — вместо поцелуя — она касается лбом плеча Ханмы. Просто молча прижимается. Словно ищет опору. Или… отдаёт контроль. Ханма не шевелится. Только прикрывает глаза. — Мы с тобой — это не история про "будет хорошо", Тетта. Это история про "если выживем — посмотрим". — Так и выживем, — коротко, как приказ. Асфальт мокрый, небо — серое. Старый фургон больше не укрытие — это уже клетка. Ханма проверяет улицу через трещину в обшивке. Пусто. Но слишком тихо. Тетта молча надевает куртку поверх перевязки. Движения резкие, но сдержанные — ей больно, но она не покажет. Не сейчас. — У нас три минуты до того, как кто-то начнёт прочёсывать район, — говорит Ханма. — Ты уверена, что хочешь идти? — Нет. Но я больше не хочу оставаться. — голос холодный, но не отстранённый. Рядом с тобой быть страшно. Но ещё страшнее — снова остаться одной. Ханма не отвечает. Только кивает. Это не романтический момент. Это — выбор выживания вдвоём. Они выходят. Через задний вход на боковую улицу. Уже в пяти кварталах — сигналы, люди в чёрном. Не полиция. Не государство. Что-то другое. Глубже. На перекрёстке их ждал человек в пальто. Опрятный. Сухой. Смотрит, как будто знал, что они придут. — Тетта Кисаки. Шуджи Ханма. Живые и вместе. Это... неожиданно. Или нет? Тетта сжимает зубы. Узнаёт его. Это — Ами Кондо. Бывший куратор. Тот, кто когда-то "создал" её. Мозг спецопераций, которых не существует на бумаге. — Ами, — выдыхает она. — Ты всё ещё в игре? — А ты всё ещё жива. Значит, не всё потеряно. Но — ненадолго. Ваша сцена в здании оставила слишком много следов. А теперь вот это... — взгляд на них обеих. — Вы знаете, что будет дальше, да? Ханма делает шаг вперёд, как всегда — на грани взрыва. — Если ты думаешь, что мы сдадимся… — О, Шуджи. Я знаю, что ты теперь не одна. Это и есть ваша слабость. И наша сила. Он уходит, не стреляет. Просто оставляет мысль — их видели, их знают, и теперь они — вместе, а значит уязвимы. Настоящая охота только начинается. Они садятся в угнанную старую «тойоту». Ханма за рулём. Тетта рядом, прижав раненую руку. — Теперь мы — цель, — спокойно говорит Киссаки. — Мы всегда ею были. Просто теперь — вместе. И это делает нас опаснее. — И слабее. Ханма бросает взгляд — короткий, острый, как лезвие. — Если ты считаешь, что чувства делают нас слабыми — значит, ты ещё не поняла, на что способна злость, замешанная на любви. Дворники едва справляются с дождём. Машина рвёт мокрый асфальт, как будто за ней ад. Угнанная «Тойота» ревёт на каждом повороте. Улица сливается в серые полосы, а в зеркалах — черный седан без номеров. — Они идут по горячим следам. Мы не ушли, Ханма! — Тетта держится за поручень, правая рука — едва живая. — Уйдём. Или умрём красиво. Позади — вспышка фар. Пули. Заднее стекло трескается. Ханма не моргает. Резкий поворот — колёса скользят, машину кидает, но она стабилизирует — будто родилась за рулём. Тетта смотрит на неё. Смешно: вчера — хотела убить, сегодня — боится, что потеряет. — Левый переулок. Сдави их в "бутылочное горлышко", — тихо говорит Киссаки. Ханма только кивнула. Действует. Страх уже сгорел. Осталась только ярость и азарт. Фары сзади приближаются, и она — резко тормозит. Поворот. Ледяной металл сотрясается о бетон. Машина преследователей врезается в грузовик, вылетает в стену. Молча. Без крика. Без пафоса. Только звук дождя, снова заполняющий воздух. Заросший пригород. Старая теплица из стекла, вросшая в землю, как призрак. Внутри — запах сырой земли и увядших цветов. Укрытие. Ненадолго, но достаточно, чтобы отдышаться. И наконец сказать то, что накапливалось. Ханма сидит у окна, наблюдает за улицей. Тетта — на бетонном полу, склонившись к самодельному костру из поломанных ящиков. Свет пляшет на её лице. — Значит, мы теперь в бегах. Против них. Против всех. — Ты не обязана оставаться, — тихо бросает Ханма. — Не будь идиоткой. Я не ухожу не потому, что не могу. А потому, что не хочу. Пауза. Они молчат. Долго. Потом Тетта поворачивается к ней, голос — ровный, но глаза блестят от чего-то глубже, чем страх: — Что теперь? Ханма подходит. Присаживается рядом. Они сидят, плечом к плечу, как две старые ведьмы в руинах забытой войны. — Три варианта: Бежим до конца — сменим лица, страны, забудем всё. Прячемся. Теряем себя. Медленно. Разворачиваемся. И начинаем войну. Тетта смотрит в огонь. Потом — на Ханму. Медленно, с иронией: — Ты действительно думаешь, что я создана для покоя? Ханма усмехается. Почти нежно: — Ты — не покой. Ты — причина, по которой покой невозможен. Тетта тянется ближе. Не к поцелую — к лбу. Их лбы снова соприкасаются. Жест — не страсти, а доверия. Первого настоящего. — Значит, война? — шепчет она. — Значит, война. — отвечает Ханма. — Но теперь — за нас. Тетта листает старый блокнот в тусклом свете. На каждой странице — имя, адрес, отметка: жив, исчез, враг. Шероховатые воспоминания. — Мы не соберём армию. Но если поднимем хотя бы пятерых — шум начнётся сразу. Ханма кивает. Она чинит автомат, молча. Каждое движение — выверено. Всё, что разрушает — в её руках оживает. — Ты хочешь поднять Аяно? После всего? — спрашивает Ханма. — Она ненавидит меня. Но ещё больше — тех, кто нас использовал. Хватит. Аяно — массивная женщина лет сорока. Шрам через щёку. Она разбивает грушу, как будто это голова. Увидев Тетту, замирает. Тяжёлое молчание. — Ты должна была умереть десять лет назад. — Всё никак не выходит. Аяно смотрит. Ханма стоит позади, руки в карманах. Потом Аяно кивает. — У тебя два дня. Я приведу тех, кто всё ещё помнит старые порядки. Но потом — или война, или исчезни навсегда. Йо копается в деталях старого дрона. У него стеклянный глаз и механическая рука. — Снова ты, Киссаки. Я думал, ты ушла в архив. — Теперь мы архив и вычищаем ненужное. Он кидает ящик с запчастями, оружием и картой распределённых сетей наблюдения. — Забирай. И верни мне город, как в старые дни — когда за страх платили наличкой. Ночь. Камеры отключены. Станция наблюдения "Сектор 4" — один из узловых пунктов. За его консолью — люди Кондо. Охрана по периметру. Тишина. Ханма вырубает охранника в переулке. Тетта ставит подслушку на канал связи. Трое из людей Аяно уже внутри. Всё — как часы. Взрыв — не мощный, но громкий. Тетта стреляет коротко. Без крови — по камерам. Ханма сжигает серверную. На выходе они оставляют символ — изогнутая змея с выжженным глазом. Их старый знак.Они стоят на крыше склада, наблюдая, как вдалеке пылает станция. Снизу — новости: "Атака неизвестной группировки. Предположительно — террористический след". — Теперь они знают, что мы вернулись, — говорит Тетта, убирая волосы с лица. — Теперь мы диктуем темп, — отвечает Ханма. Внизу загорается неоновая надпись. Их ждут. Война началась. Но теперь — на их условиях. Полуночный туман. Рельсы заржавели, но платформа всё ещё стоит — идеальное место для обмена, если верить старым правилам. Аяно настояла: встреча с человеком из архивов "программы А", уцелевшим аналитиком. Он знает, где держат ближайшие узлы главной сети наблюдения. Без него — слепая война. Ханма смотрит на бетонные колонны — слишком открыто. Слишком тихо. Слишком чисто. — Что-то не так, — шепчет она. — Мы проверяли, — жёстко отвечает Аяно, не оборачиваясь. — Он был моим командиром. Он не сдался даже под пытками. И тогда — шаги. Из тумана выходят люди. Но их слишком много. Сначала кажется, что это просто охрана. Потом — выстрел. Один. В голову ближайшему бойцу Аяно. Его тело падает, как мешок. Аяно застывает. Медленно поворачивается к Тетте. — Прости. Я думала, они дадут нам уйти, если сдам только тебя. — Ты думала? — холод в голосе Тетты способен заморозить огонь. Сзади — звуки. Ханма уже у укрытия, стреляет. Без слов. Работает инстинкт. — Ты выбрала нас слишком поздно, — произносит Тетта. Последнее, что Аяно видит — это её глаза. Не злость. Пустота.* Выстрел. Один. Чистый. Без пафоса. Без расправы. Как будто душа уже была мертва. Они бегут через тоннель, залитый вспышками. Тетта раненая, Ханма волочит её через развалины. Крики сзади. Кто-то зовёт по имени. Она не отвечает. Они теряют ящик с оборудованием, карту, одного из своих — Йо. Он остаётся прикрывать выход. Выходят — в канализации, воняет смертью. Тетта тяжело дышит. В крови. Ханма прижимает её к себе. Тетта спит. Плохо. Её глаза двигаются под веками — сны не дают покоя. Ханма сидит рядом. Не спит. В её руках — старая зажигалка Аяно. Та, что всегда щёлкала. Она щёлкает ею — снова и снова. Не зажигая. Просто звук. Как сердце, которое больше не верит. Стены из свинца, ржавые двери, запах старого металла. Они укрылись здесь после засады. Тишина длилась два дня. Ханма выходит из душевой, волосы мокрые, движения резкие. Тетта сидит за столом, вглядывается в карту. Ни одна из них не спит. Ни одна не говорит. Наконец: — У нас всё ещё есть доступ к внутреннему маршруту через Цитадель. — Тетта. — Ты хочешь вломиться в центральный узел, в одиночку? Снова? — Ханма бросает полотенце, садится напротив. — Мы только что потеряли двоих. Аяно умерла за нас. — Нет. Она умерла за себя. И свои ошибки. Пауза. Напряжение звенит. — Ты не чувствуешь вины? — Ханма тихо. Устало. — Вина — роскошь. Мы давно её не можем себе позволить. И это всё. Всё, что ей нужно было сказать. Только… Ханма вдруг поднимается, смотрит на неё как на чужую. — Я больше не знаю, кто ты. Ты раньше сражалась, потому что тебя предали. А теперь ты — просто та, кто хочет уничтожать. — Потому что у меня больше нет ничего. Никакого "потом", Шууджи. Никакой жизни после этого. Я сгорела. Я — зола. — А я — нет. Эти слова как пощёчина. Они молчат. Впервые — не потому что боятся, а потому что между ними уже есть расстояние, которого не было раньше. Ханма поворачивается к двери. — Я ухожу завтра. Найду способ сбежать. Может, выживу. Может, забуду. Ты — свободна. Тетта не смотрит ей вслед. Только тихо говорит в пустоту: — Ты не сбежишь. Даже если убежишь. Всё, что мы есть, мы уже сделали друг с другом. Тетта сидит одна. Перевязка промокла. В руках — старое фото: они вдвоём, после первой операции. Смеются. Живые. Ханма — на крыше. Курит. Гасит сигарету об бетон. Потом достаёт нож — и аккуратно срезает старый знак с рукава: змея с выжженным глазом. Символ их команды. Их войны. Их "мы". Небо цвета пепла. Дождь. Тетта в чёрном, как тень среди бетонных башен. В её рюкзаке — импульсный заряд. В её голове — полное безмолвие. Проникновение — точное. Она знает каждую камеру, каждый тоннель. Она проектировала это место… когда ещё верила, что «контроль» — это защита. Сигнализация. Но уже поздно. Она внутри. В ядре системы. Там — сердце программы: сервер с личностями, перепрошитыми из живых солдат. Та же технология, что чуть не уничтожила их. В комнате холодно. Проводов — как вен. Вены системы. Она ставит заряд, вводит код. Таймер — 10 минут. И вдруг — звук выстрела. Не в неё. В охранника — позади. — «Ты правда думала, что я тебя оставлю?» — голос Ханмы. Тихий. Без пафоса. Как будто говорит «я дома». Они стоят в центре рукотворного ада. Таймер тикает. Грохот за дверью — враги приближаются. Но вдруг тишина внутри них. — Почему ты пришла? — спрашивает Тетта, не оборачиваясь. — Потому что мне не нужен этот мир, если в нём нет тебя. Даже если ты упрямая, сломанная и обречённая. — Я собиралась умереть здесь. — Тогда я — тоже. Пауза. Таймер: 07:42. — Ты всегда была хуже меня, — усмехается Тетта. — А ты — никогда не была чудовищем, каким себя называешь. Они смотрят друг на друга. Впервые — без защиты, без маски. И тогда Тетта, почти шёпотом: — Если мы выживем… что тогда? — Тогда у нас будет завтра. Таймер мигает. Они берут друг друга за руки. И бегут. Не как солдаты. Как те, кто хочет увидеть рассвет. Дом стоит у обрыва, где волны бьются в скалы. Солёный ветер выдувает пыль прошлого. Стены выкрашены в белый. Старый радиоприёмник хрипит в углу — только музыка без слов. На стене — карта. Вся в отметках. Красные точки: там, где они ударили. Зажжённые — где потеряли. Обведённые — где не успели. Теперь она просто… висит. Как напоминание, но не как план. Тетта в саду. Стрижёт розмарин. Движения точные. Тихие. Иногда она вздрагивает от шума вертолёта где-то в небе — но не смотрит вверх. Ханма пишет что-то в тетрадь. В ней — рецепты, заметки, рисунки. Иногда — сны. Иногда — ничего, только даты. Они почти не говорят о прошлом. Но каждое утро — Тетта ставит чашку рядом с Ханмой, не глядя. И каждый вечер — Ханма убирает одеяло с её плеч, когда та засыпает на диване под книгой. Дождь. Они сидят на крыльце, укрывшись пледом. В руках — по кружке кофе. Молчат. — Ты бы сделала это снова? — наконец спрашивает Тетта. Голос почти потерян в шуме дождя. Ханма долго думает. Смотрит на море. — Если бы знала, что снова окажусь здесь — с тобой? Да. Даже если бы снова пришлось пройти через ад. Тетта кивает. Коротко. Слабо улыбается. Это многое для неё. На стене карта чуть качается от ветра. На подоконнике — старая зажигалка, не зажигающая больше. На полке — чёрно-белое фото. Две женщины в пыльных куртках. Улыбаются. Живые. И в этом доме у края мира — всё, что им теперь нужно.