IV. 61 Глава. Не месть, а напоминание

***

      Дверь в покои Хатидже Султан распахнулась с такой силой, что ударом отбросила стоявшую за ней вазу. Она разбилась вдребезги, но звук потонул в ледяной тишине, вошедшей вместе с Хюррем.       Она стояла на пороге. Не Управляющая Гаремом. Не Хасеки. Она была пламенем. Её волосы были сбиты с прически, платье запачкано пылью коридоров и, возможно, слезами. Но слез сейчас не было. Были глаза. Глаза, налитые кровью, красные от рыданий и нечеловеческой ярости. В них горел адский огонь, обещавший одно — возмездие. В её руке, сжатой до белых костяшках, сверкал узкий, острый как бритва кинжал. Не украшение. Орудие убийства.       Хатидже, сидевшая у окна с вышивкой, вскочила. Игла упала на пол. Все её старательное самообладание рухнуло под тяжестью этого взгляда. Она отшатнулась, спина ударилась о подоконник. Страх, настоящий, животный, сковал её. — Хюррем… — Её голос сорвался на шепот. — Ты с ума сошла? Выйди! Я прикажу… — Прикажешь? — Голос Хюррем был не её. Низкий, хриплый, невероятно спокойный. Словно лед, скрывающий бездну. Она сделала шаг внутрь. Дверь захлопнулась за её спиной от сквозняка. — Кому? Твоей Эфсун? Её уже везут туда, откуда не возвращаются. — Ещё шаг. Кинжал в её руке не дрожал. Он был продолжением её воли.       Хатидже попыталась собраться. Подняла подбородок, но тело дрожало. Она судорожно стала рукой трогать подоконник, словно ища то, чем можно защититься. — Это ошибка! Клевета! Валиде узнает… — Валиде уже знает. — Хюррем перебила её, все так же ужасающе спокойно. Она медленно шла через комнату, как хищница, отрезающая добыче путь к бегству. — Она знает, как ты призналась. Знает твои жалкие оправдания про «головокружение». — Ещё шаг. Расстояние сокращалось. — Она знает, что ты — убийца. Глупая, ничтожная убийца, которая чуть не отняла у меня… — Голос Хюррем дрогнул впервые, но лишь на миг. — Верную подругу. А у твоего младшего племянника лучшую маму.       Она остановилась в шаге от Хатидже. Запах её дорогих духов смешивался с запахом страха, исходящим от сестры Султана. Кинжал медленно поднялся. Острие было направлено не на горло, а прямо в глаза Хатидже. Она смотрела в бездну ненависти. — Ты смеешь отнимать у меня подругу? — Прошипела Хюррем. Её дыхание обжигало лицо Хатидже. — Отнимать у Мустафы мать? Ты посмела поднять на нас руку? — Кинжал дрогнул, готовый к удару. — Сейчас ты узнаешь цену. Расплата пришла, Хатидже. Не завтра. Не в интригах. Сейчас. Кровь за кровь. Боль за боль. Смерть…       Дверь распахнулась. Вбежала перепуганная служанка, не видя кинжала, не видя ничего, кроме своей паники: — Хюррем Султан! Махидевран Султан! Она… она пришла в себя! Очнулась! Дышит! Она жива!       Слова врезались в Хюррем как нож и отразились эхом в голове. Но не в сердце. В руку. Рука, державшая кинжал, дрогнула. Безумный огонь в её глазах не погас, но в нем появилась трещина. Надежда. Жестокая, не вовремя пришедшая надежда.       Хатидже, увидев этот миг нерешительности, попыталась вырваться, оттолкнуть Хюррем.       Быстрее мысли Хюррем схватила её левую руку — ту самую, что, возможно, протянула тот самый яд Эфсун. Железная хватка. Хатидже вскрикнула от боли и страха. Кинжал взметнулся и с силой, но не смертельно, не в сердце, а провел по раскрытой ладони Хатидже. Крик Хатидже слился со звуком рассекаемой плоти. Кровь — алая, горячая — хлынула из глубокого, зияющего пореза, пересекающего всю ладонь поперек. Она брызнула на шелковое платье Хатидже, на пол.       Хюррем наклонилась к самому уху завывающей от боли женщины, её голос был ледяным шепотом, внятным сквозь крики: — Это не месть. Это — напоминание. —Капля крови упала с поднятого кинжала на щеку Хатидже. — Смотри на этот шрам. Чувствуй его всегда. И помни: если ты или твои тени когда-нибудь снова коснутся меня, моих детей, или Махидевран… — Хюррем сильнее сжала окровавленную руку, заставив Хатидже закричать снова. — Этот кинжал окажется уже не в ладони, а в твоём сердце. — Она оттолкнула Хатидже. Та рухнула на колени, хватаясь за истекающую кровью руку, заливаясь слезами и воплями.       Хюррем не смотрела на неё. Она смотрела на кровь на своем кинжале. Не с триумфом. С холодным удовлетворением долга. Она вытерла лезвие о дорогой ковер у ног Хатидже. — Перевяжи свою госпожу. — Бросила она вбежавшим перепуганным служанкам. Её голос снова звучал как голос Управляющей. Но глаза все еще были красными и безумными.       Она повернулась и побежала. Не пошла. Побежала. Сбрасывая с себя тень мстительницы, сжимая в кулаке кинжал, забыв обо всем. Кровь Хатидже осталась на полу, на ковре, на её совести. Ей было неважно. Одно слово звенело в её ушах, гнало её вперед, заставляя лететь сквозь коридоры, сметая все на пути: «Жива!» Она ворвалась в покои Махидевран, не обращая внимания на лекаря, на служанок. Упала на колени у постели. Махидевран лежала бледная, изможденная, как после тяжелой битвы. Глаза её были открыты, полны слабости, взгляд был не здесь, он смотрел словно сквозь Хюррем. Кинжал с грохотом упал на пол. Хюррем схватила её слабую руку, прижала к своему лицу, залитому потом, пылью и слезами, которых она больше не могла сдерживать. Рыдания вырвались наружу — не истеричные, как раньше, а глубокие, очищающие, полные немыслимого облегчения. — Ты жива… — Она могла только шептать, целуя её пальцы, ладонь, платье. — Ты жива… Слава Аллаху… ты жива…       Махидевран слабо сжала её пальцы в ответ. Губы её дрогнули в попытке улыбнуться. Это был самый слабый, самый дорогой жест на свете. Война в гареме продолжалась. Кровь была пролита. Но самое главное — её сердце ещё билось. И Хюррем, рыдая у её постели, клялась себе, что больше никогда не подпустит к нему опасность так близко. Ценой любых шрамов.